Жанр: Любовные романы
Любовник тетушки Маргарет
...у с няней, поехать к
нему. Когда, не остыв еще от объятий любовника, я возвращалась домой через
весь Лондон, тонущий в предрассветном тумане, и расплачивалась с няней,
стараясь сдержать глупую ухмылку, я испытывала даже некоторое изысканное
удовольствие от собственной порочности. Да, можно было проделывать все это и
многое другое, но что было решительно невозможно, так это расслабиться.
Поэтому к исходу дня я всегда выбирала покой. Так было проще. Кроме того, я
так много работала, что подобный выбор вовсе не казался трудным. Разумеется,
если бы мне действительно захотелось — и если бы я встретила человека,
сочетающего в себе таланты Пикассо, Шостаковича и Одена, и притом физически
привлекательного, как Пол Ньюмен или персонаж с разворота журнала
Плейгерл
, — все могло быть иначе. Однако подобная комбинация мне
никогда не встречалась. К тому же я всегда считала, что меня привлекают
агрессивные мужчины, стильные, общение с которыми представляет риск. Именно
такой убил мою сестру... Я не желала ставить привязанность Саскии под угрозу
и заставлять ее чувствовать, будто кто-то присваивает ее права.
Добропорядочные джентльмены с их благовоспитанностью и заботливостью
вызывали у меня зевоту, я старалась держаться от них подальше и
довольствовалась приятельскими отношениями, что представляло собой весьма
разумный компромисс.
Замужество? Постоянная любовная связь? Нет, нет и нет. С Роджером мы
познакомились, когда Саскии исполнилось шестнадцать. Он был неприхотлив, мил
и часто пропадал на рыбалке. Как и я, любил музыку, особенно Шуберта и
классическую оперу, только на это и хватало его страсти. Что, впрочем,
упрощало дело. Мы редко выходили за рамки приличия. А если изредка и
выходили, то получалось так скучно... Ему было за сорок, он преподавал в
школе и вполне соответствовал моим скромным запросам. Овидий говорит, что
никогда нельзя упрекать неумелого любовника в его слабости, если не хочешь
крепче привязать его к себе, потому что тогда он начнет стараться. Отличный
совет для тех, кто желает сохранить свободу.
С Колином мы продолжали видеться, но он стал лишь другом. После инцидента со
щеколдой он ушел, потом, несколько лет спустя, вернулся, и мы опять
некоторое время жили вместе. За это время он успел жениться, развестись,
заиметь сына, который остался с его бывшей женой. Его застукали в чем мать
родила, когда он, по его собственным словам, добросовестно вколачивал домработницу-
испанку в бельевой шкаф. Та имела обыкновение наклоняться, не сгибая ног, и
при этом не носила брюк. Он уверял, что это извечный мужской соблазн,
противиться коему невозможно. Я поклялась никогда так не поступать — в
клятве, собственно, и необходимости не было, поскольку почти всегда носила
джинсы или леггинсы, — и велела Колину, пока он у меня живет,
зажмуриваться, если доведется увидеть, как я подхожу к бельевому шкафу.
Но то, что он рассказал о последнем этапе своей семейной жизни, удвоило мою
решимость избегать серьезных отношений. Колин смеялся, уверял, что, не
выгони я его, он никогда не попал бы в подобную передрягу, а я думала —
черта с два, обязательно попал бы, только случилось бы это с моей
домработницей. Должна признать, его рассказ весьма взволновал меня — не из-
за домработницы, а из-за шкафа. Около часа я забавлялась мыслью о
возможности подобного развлечения, потом отмела ее. Забавляться буду — если
вообще буду — позже, во всяком случае, после того, как Саския вырастет и
вылетит из гнезда... И уж вовсе не обязательно развлекаться в тесном
бельевом шкафу, уткнув лицо в стопку полотенец и задыхаясь от запаха
стирального порошка.
Роджер был не из тех, кого привлекают бельевые шкафы, это уж точно. Полагаю,
его определяющей чертой являлась благовоспитанность, его можно было женить
на себе в любой момент. Но если вы не желали женить его на себе, он тоже не
возражал. Он был скорее послушный, чем занятный, скорее надежный, чем
желанный, но при этом добрый и терпимый, особенно по отношению к Саскии,
которая, будучи по природе хорошей девочкой, не упускала случая поиздеваться
над ним. И если эти его добродетели не озаряли мир ярким светом, то они,
конечно же, служили отличной смазкой для вращения этого самого мира вокруг
своей оси. Отношения наши не были бурными в постели и не искрились весельем.
Они не имели ничего общего с тем, что заставляет сердце учащенно биться,
кровь течь быстрее, а радость и отчаяние чередоваться в стремлении достичь
равного партнерства... Нет. Никакого отношения к любви все это не имело.
Примерно в то время, когда началась подготовка к отъезду Саскии, меня начала
обуревать какая-то тревога, придававшая всему новую окраску. Я объясняла это
радикальной переменой, которая предстояла мне в жизни, — своего рода
суррогатом менопаузы — и, обсуждая с Саскией подробности ее будущего
путешествия, думала о миссис Мортимер, о ее завидном спокойствии. Я мечтала
достичь такого же состояния, стать абсолютно самодостаточной женщиной,
находящейся в полном согласии с самой собой, и так дожить до конца своих
дней. У нее были ее коллекция, ее дом, повседневная рутина и приходящая
домработница. Казалось, нет ничего, чего бы ей недоставало.
За годы знакомства мы весьма сблизились. Однажды, когда я ей принесла
очередную работу и мы пили херес, я высказала свою мечту вслух:
— Если бы я могла на склоне лет стать такой же умиротворенной и
довольной, как вы, то была бы счастлива.
— Да, — ответила миссис Мортимер, — но для этого весьма важно
оказаться прикованной к инвалидному креслу. Не отрекайтесь от собственной
жизни. Вы вдвое моложе меня, у вас пара отличных ног, чтобы еще побегать.
Пользуйтесь этим. Все имеет свой конец, в том числе и херес. — Указав
на бутылку, она цокнула языком и протянула свою рюмку. — Деньги
облегчают жизнь, — добавила она. — Очень облегчают. Но вы должны
помнить, что мне, поскольку я была замужем, никогда не приходилось
срабатывать самой.
— Аминь, — подытожила я.
— Вы никогда не думали о том, чтобы избавиться от мастерской и заняться
чем-нибудь полегче?
Я улыбнулась. Если коллекция этой дамы отличалась острой современностью, то
образ мыслей, напротив, оказался весьма старомодным. Когда происходил этот
разговор, мне еще несколько лет предстояло содержать Саскию, поэтому, даже
имей я достаточную мотивацию, вопрос миссис Мортимер был лишен смысла.
— Это невозможно, — ответила я.
— Вы лишаете себя удовольствия, — сказала она. — Разве для
вас это не важно?
Я подумала про бельевой шкаф и снова улыбнулась:
— Не очень.
— Это неправильно, — задумчиво произнесла она и пригубила херес из
маленькой хрустальной рюмки. — А вот я в молодости повеселилась
всласть!
Я опять не смогла сдержать улыбки, усомнившись в том, что ее представление о
веселье хоть в какой-то мере соответствует тому, что мне только что
вспоминалось.
Тем не менее я действительно в конце концов продала мастерскую, но отнюдь не
из соображений гедонизма. Экономический климат — точнее, плотный
экономический туман, накрывший меня, — заставлял прилагать неимоверные
усилия, так что, когда грек-киприот, хозяин цепи окантовочных мастерских,
предложил выкупить мой бизнес, у меня практически не было выбора. С тех пор
я стала просто менеджером и, к собственному удивлению, радовалась этому.
Впервые не приходилось тревожиться о вероятных убытках. Это напоминало
освобождение от головной боли, которой ты страдал, не отдавая себе в этом
отчета до тех пор, пока не избавился от нее.
Когда Саския решила навестить отца, она честно сказала мне об этом, и, также
как в случае с продажей мастерской, меня удивило, насколько легко оказалось
согласиться. Некоторое время они переписывались, а однажды раздался
телефонный звонок. Я сняла трубку. Неуверенный голос — с легкими
трансатлантическими обертонами — спросил:
— Маргарет?
Узнав Дики, я набрала в легкие побольше воздуха и ответила:
— Да, Дики.
— Как поживаешь?
— Хорошо. Сейчас позову Саскию.
— Хочу поблагодарить тебя... — начал было он, но я перебила:
— Не стоит. — И пригласила к телефону его дочь.
Саския планировала плыть до Нью-Йорка на теплоходе (поскольку была натурой
романтичной, а также имела подругу, однажды совершившую подобное
путешествие) и деньги на поездку заработать самостоятельно. Но в последний
момент затея с работой сорвалась, так что путешествие оплатила я. Это было
моим подарком к ее восемнадцатилетию, и ничто — никакие попытки Саскии
отговорить меня — не могло меня остановить. Сумма оказалась весьма
впечатляющей. Для меня это означало, что придется продолжить более чем
интенсивную трудовую деятельность, а у моих подруг при упоминании этой суммы
глаза чуть не вылезли из орбит.
— Но это же невозможно! — воскликнула Верити, жившая на одной
улице со мной и писавшая острые феминистские рассказы и сценарии. —
Тебе пришлось бы перезаложить дом!
— Не забывай, что, в сущности, дом принадлежит Саскии. Я бы никогда не
согласилась поселиться здесь, если бы Дики...
— А где ты собираешься взять деньги?
— Ну... я действительно перезаложила дом, но на очень скромную
сумму, — пролепетала я. — Очень скромную. Очень.
Верити посмотрела на меня так, словно я на ее глазах выпила яд.
— Шутишь?! — не поверила она.
— Ничего страшного, — промямлила я.
В конце концов, у меня были кое-какие собственные сбережения. Не очень
много, но достаточно, чтобы подстелить соломку, если дела в мастерской
пойдут плохо. Когда порой по ночам меня охватывала паника из-за
неуверенности в будущем, мысль о том, что деньги у меня есть, успокаивала.
— Гм... — сказала Верити, — тебе придется по-прежнему
работать от зари до зари.
— Но мне самой хотелось сделать ей этот подарок, — возразила
я. — Хотелось, чтобы девочка с шиком съездила в Нью-Йорк и Канаду.
Только, если ты скажешь ей, сколько это стоит, я размозжу тебе голову.
Все, что я говорила, было правдой, но правдой было и то, что существовал еще
один нюанс: я не желала, чтобы Саския хоть что-то брала у Дики. Ни пенни.
Ничего.
Напоровшись на такую реакцию Верити, своей самой старой и близкой подруге
Джилл я решила соврать. Если даже Верити, с которой я знакома всего лет
пять, так возмутилась, то что же скажет подруга, находившаяся рядом целых
тридцать лет?
— Это деньги из доверительной собственности, — заявила я ей по
телефону.
Отчасти так и было.
— Тогда было бы благоразумнее с ее стороны сохранить их и обставить
поездку поскромнее, — заметила Джилл. — Брось, тетушка
Маргарет, — добавила она тоном, каким обычно говорят
не вешай мне
лапшу на уши
. — Просто ты не хочешь дать Дики шанс поиграть мускулами
и изобразить из себя щедрого отца.
— Ей необходимо иметь с собой разумную сумму на мелкие расходы, —
упиралась я, стараясь, чтобы мои слова не звучали как попытка оправдаться.
— Там, у отца, Саския не откажется и поработать. Или воспользоваться
хоть отчасти тем, что ей причитается по праву. Ей будет тяжело сознавать,
что ты здесь надрываешься из последних сил, лишь бы не ударить лицом в
грязь.
— Но мне действительно самой хотелось сделать это, — настаивала я.
— Умри, но фасон держи, — фыркнула Джилл.
Иногда я радовалась тому, что Джилл живет далеко от меня. Взгляд ее лучистых
глаз порой мог быть весьма тяжелым.
— Тебе следовало бы воспользоваться случаем и немного оторваться.
Завести роман. Ты это заслужила. — Она скорбно вздохнула.
Я быстро сменила тему:
— Кажется, у тебя неважное настроение, я права?
Пауза, еще один задумчивый вздох.
— Ну, что тебе сказать, — эпически начала она. — Вот сижу я и
смотрю в дальний конец гостиной. Там, на тахте, обитой индийским ситчиком в
оборках, лежит супруг, спутник всей моей жизни. Отец моих детей. Тех самых,
что приторно улыбаются здесь же с фотографий. Сына и дочери, которых мы
добросовестно вырастили. Теперь, как тебе известно, один учится в
сельскохозяйственном колледже в Амстердаме, другая — разводит моих внуков в
Уилтшире. Остается надеяться, что по крайней мере у Джайлса найдется
несколько веселых подружек среди тюльпановодов. Что касается Аманды, она,
увы, точная копия своего отца, клон...
— Ну зачем ты так язвительно...
— Не перебивай! — рявкнула Джилл. — Газета
Санди таймс
прикрывает верхнюю часть его туловища, — продолжила она свое
повествование, — которая заметно округлилась. Когда мы трахались в
Брайтоне ночи напролет, этой округлости не было и в помине. Теперь животик
медленно вздымается и опадает под газетой. Глаза закрыты, голова откинута,
так что вверх торчит заросший отнюдь не модной щетиной подбородок, из
ноздрей вырывается аденоидная двухтактная трель. Сегодня утром мы обменялись
разными интересными репликами вроде:
Передай мне джем
или
Это ты взяла
журнал?
. За обедом и новее разговорились:
Передай мне мятный соус
—
Это
английская ягнятина?
—
Мне во вторник понадобится две рубашки, одна —
чтобы надеть, другая — с собой
. —
Еще картошки, пожалуйста...
Сегодня вечером придут двое его коллег, они за целую неделю не наговорились
на работе, и...
— Ну хватит, — сказала я. — Ты нарисовала очень милую
картинку. Скоро приеду к тебе на выходные, как только Саския уплывет. А
сейчас мне некогда.
Джилл вздохнула:
— Только не откладывай надолго, — еще один тяжкий вздох, — а
то я чувствую, что постепенно превращаюсь в обои. Ну, пока. Глянь, Левиафан
зашевелился...
Как только Саския уплывет. Эта фраза долго отдавалась в
моих собственных ушах — как эхо от удара тяжелого молота по грубому гонгу.
Одиночество, вот что страшило меня. Как сделать, чтобы оно обернулось
свободой?
Глава 4
В тот раз на призыв миссис Мортимер не лишать себя удовольствия повеселиться
я иронически усмехнулась. Мое финансовое положение действительно не
позволяло излишеств. По крайней мере этим я оправдывала свой образ жизни.
Вероятно, небольшое путешествие мне не повредило бы, но я вовсе не хотела
трястись по пустыне на яке, о чем и сообщила старой даме. Она рассмеялась:
— Какие мы с вами разные! А я бы с удовольствием. — Она пристально
посмотрела на меня. Это она умела! Проницательный взгляд миссис Мортимер
кого угодно мог привести в замешательство. — Что вы собираетесь делать
в своей
посттетушкиной
жизни?
Я не стала говорить о глухом эхе гонга, просто сменила тему — это я умела
делать прекрасно.
— Восхищаюсь тем, как прекрасно вы обходитесь одна. Мне всегда
казалось, что человек в инвалидном кресле привязан к дому.
— Отнюдь, — возразила миссис Мортимер. — К колесам быстро
приспосабливаешься. Хотя боюсь, что со временем ситуация изменится. Но
думать об этом я буду только тогда, когда положение ухудшится, потому что
сама мысль о платной компаньонке или — не дай Бог — сиделке выбивает меня из
колеи. Можно не сомневаться, что рано или поздно Джулиус предложит мне что-
то в этом роде. Хотя этот Станна, которого он для меня нашел, — просто
дар небес. Всем хорош. Если бы еще он так не любил викторианскую живопись,
мы бы вообще прекрасно ладили.
Джулиус, ее сын, отдав должное Индии и тамошним гуру, в конце концов
угомонился и осел в высших эшелонах руководства Центрального почтамта.
Женился на своей секретарше, завел двух детей и поселился в Вирджиния-Уотер.
Как и многие бывшие хиппи, он сменил безмятежное существование вне общества
на надежную и удобную буржуазную жизнь в загородном имении Лютиенс и больше
никуда не стремился. Он считал, что у его матери винтиков в голове не
хватает — сидение в инвалидной коляске, по его представлениям,
способствовало разжижению мозгов, — а миссис Мортимер охотно позволяла
ему пребывать в этом заблуждении. Что касается мистера Мортимера-старшего,
адвоката, то он умер за несколько лет до того, как я познакомилась с его
вдовой. Она мало о нем рассказывала — разве что то, что он прекрасно се
обеспечил и был хорошим человеком. Состояние ее не было беспредельным, но
позволяло удовлетворять страсть коллекционирования, время от времени
пускаться в какой-нибудь круиз, проигрывать понемногу в бридж и радоваться
жизни.
За несколько лет до описываемых событий самым волнующим приключением для
миссис Мортимер оказалась покупка электрической инвалидной коляски. Она
желала иметь такую, в которой могла бы без посторонней помощи ездить куда
угодно, и когда получила то, что хотела, уже не знала удержу.
Впервые мы с ней поссорились именно из-за этого ее нового опасного
увлечения, когда она самостоятельно явилась на Корк-стрит в день открытия
выставки офортов Пикассо. Очень эротичных — или, точнее, откровенных
офортов, выполненных в технике фотогравюры. Когда прибыла миссис Мортимер, я
была уже там и направилась было ей навстречу. В это время из машины спустили
два наклонных рельса — компания, в которой она заказывала грузовое такси,
всегда в таких случаях оснащала ими автомобиль, — миссис Мортимер
задним ходом стремительно выехала из салона и крутанула кресло, как какую-
нибудь ярмарочную игрушку, с таким азартом, что я, честно признаться,
порадовалась тому, что нас разделяла стена. Коляска была чрезвычайно
накрученная
— черная, с множеством хромированных деталей и пультом
управления в подлокотнике. Миссис Мортимер нажала кнопку и на полной
скорости врезалась в нарядную пару, как раз подходившую к двери; дама и
господин разлетелись в стороны, как кегли. Смех сквозь слезы — смотреть на
выражение лиц тех, кого сбивает инвалидная коляска. С одной стороны, им
хочется потрясать кулаками, ругаться, дать сдачи или хотя бы громко выразить
свое негодование. С другой — они понимают, что обязаны оказать снисхождение
члену общества, ограниченному в физических возможностях. Поэтому мужчина
только поправил сбившуюся набок шляпу, а женщина потерла ушибленную лодыжку.
Миссис Мортимер же, лишь, коротко извинившись, невозмутимо восседала в своем
кресле, загораживая проход и ожидая, когда какая-нибудь мелкая сошка
выскочит и поможет ей проехать здание. Оказавшись в галерее и увидев меня,
застывшую, надо сказать, как соляной столб — отчасти от старания подавить
смех, отчасти из желания остаться незамеченной, — дама устремилась ко
мне, расшвыривая встречающихся на пути знатоков искусства, падавших перед
ней, как рабы перед Нероном.
— Ну, что скажете? — осведомилась она, сверкая очами и поочередно
нажимая на кнопки, отчего коляска бешено вертелась туда-сюда. Я даже
испугалась, что миссис Мортимер сейчас стошнит.
— Лихо, — признала я, — и не исключает летального исхода.
— Возможно, я и вас смогу прокатить, если вы сядете мне на
колени, — бодро предложила она. — Хотите попробовать?
— Нет, — решительно отказалась я, хотя где-то в уголке сознания и
промелькнула мысль: а здорово было бы прокатиться по этому до блеска
натертому полу из конца в конец зала! В наши дни атмосфера в мире искусств
сделалась затхлой и помпезной, вызывающие хепенинги остались в далеком
прошлом. Мы находились в солидном заведении, увешанном ценным имуществом в
золотых рамах, представляющим собой надежное вложение капитала, —
выставка офортов Пикассо являла собой его часть.
— Принесу вам что-нибудь выпить, — предложила я, — а вы пока
полюбуйтесь.
— Ну нет, — остановила меня миссис Мортимер, — это я принесу
вам выпить. Смотрите! — И рванула с места.
Я не могла не смотреть. Хозяин галереи тоже. И его жена, и его помощник в
костюме из шикарной ткани в узкую полоску, и ассистенты, и клиенты, и зеваки
— мы все смотрели. Выражение же лица бармена в белой куртке, когда миссис
Мортимер вихрем неслась прямо на него, словно конница Кромвеля, заслуживало
того, чтобы быть запечатленным фотокамерой самой Дайаной Арбас. Миссис
Мортимер залихватски подкатила к столу с напитками, схватила два бокала и,
круто развернувшись, чуть менее стремительно пустилась в обратный путь.
Бармен не мог оторвать от нее взгляда. Как, впрочем, и все остальные. Едва
ли Пабло в его преклонном возрасте понравилось бы (как могло бы, вероятно,
понравиться в юности) то, что его развешенные по стенам работы безнадежно
проигрывали в привлечении зрительского интереса этой чисто феллиниевской
сценке: старая дама с выпивкой в руке проносится в инвалидной коляске мимо
бесценных экспонатов.
— Думаю, — тихо сказала я, — нам лучше спокойно двинуться
вдоль стены, разглядывая офорты, иначе сейчас поднимется бунт. Отключите
автоматику, я сама вас повезу.
— Не хочу я ничего отключать, — ответила миссис Мортимер. — И
никакого бунта не будет, потому что я собираюсь покупать.
— Покупать? Вы же еще на них и не взглянули.
— Но это же Пикассо, — резонно заметила она. — К тому же
офорты. Новые. И мне они вполне по карману.
— Возможно, но вы их видели? Мне кажется, они не так уж хороши.
— У вас сегодня, похоже, мрачное настроение, Маргарет, —
произнесла она с нехарактерным для нее смущенным сопением.
— Каждый гений имеет право на неудачу, — назидательно произнесла
я. — Рейнолдс сказал:
Если у вас есть дар, трудолюбие доведет его до
совершенства
. Думаю, в этот раз гений оказался недостаточно трудолюбив.
— Рейнолдс был помпезным портретистом, — снисходительно заявила
она. — А судить я буду сама!
И, покинув меня, отправилась осматривать экспозицию.
Работы были действительно не слишком удачные, и их было очень много: папка,
содержащая около двадцати из целой серии оттисков, каждый пронумерован и
подписан; еще одна коллекция висела на стенах, изящно окантованная (увы, не
мной) в рамки из тончайшей шлифованной меди, и представляла собой
значительную материальную ценность, поскольку эти предметы оказались одними
из последних, к коим прикасалась рука рано покинувшего этот мир мастера. Но
это были сибаритские работы. Избитая тема: стареющие
кентавры
с бычьими
головами и восставшими детородными органами и стая похотливых девственниц
(цветущие прелести были выписаны стилом возбужденного мастера так
скрупулезно и так гипертрофированно, что их обладательницы годились лишь на
то, чтобы выделывать всевозможные курбеты, — просто ходить с таким
оснащением было бы невозможно). Я подумала, что подобные вульгарные картинки
должны быть интимной собственностью автора — как, например, грязные вирши
поэта-лауреата. Но миссис Мортимер решила по-своему.
Скорее всего виновато во всем было новое инвалидное кресло. Восторг от
управления им лишил ее суждения трезвости. Поставив пышный, росчерк на чеке,
большую часть остального времени она потратила на то, что с детской радостью
совершала рискованные маневры, заезжая в самые тесные уголки и ловко
выбираясь из них. О том, какое удовольствие это ей доставляло, можно было
судить по раскрасневшимся щекам и диким голубым огонькам, вспыхивавшим в ее
глазах. Я не возражала. Ничуть. Почему бы миссис Мортимер не делать то, что
ей нравится? Мне даже импонировала идея шокировать всех этих снобов с их
притворными восторгами и бухгалтерским подходом к искусству, являвшим собой
веяние времени:
О, это же Пикассо! Надо брать!
Я слышала, как кто-то
усомнился, листая офорты:
Да, но будет ли это выгодным вложением денег?
—
а кто-то другой сообщил, что собирается держать свое приобретение в
банковской ячейке. Мне представилось, как Пикассо в зените славы идет, по
этой выставке и, слыша подобные речи, собственными руками рвет свои
...Закладка в соц.сетях
