Жанр: Любовные романы
Любовник тетушки Маргарет
...sh; А ты?
Присоединишься?
— Нет, — ответил он, и лицо его приобрело скорбный вид. — Мне
ведь еще работать сегодня. Так что еще минеральной, пожалуйста.
— Ерунда! — воскликнула я. — По телефону никто не заметит,
что ты позволил себе бокал шампанского. — И, не дожидаясь ответа,
заказала два.
Рядом с женщиной, являющей собой живое воплощение петарды, мужчина воспаряет
(не использовать ли это явление в качестве экономного подъемного
устройства?). После того как мы совершили возлияние в баре и уселись за
столик, Джулиус, похоже, полностью раскрепостился и стал пить гораздо больше
меня. Поначалу мы ели и весьма непринужденно болтали — о его матери, о ее
жизни, немного о коллекции, о мальчиках, о том, что делать с опустевшим
домом. Но когда дело дошло до нарезанного ломтиками манго и абрикосового
мусса, тон беседы начал меняться.
Заговорив о доме, Джулиус снова опечалился.
— Я хотел бы перебраться обратно в город, — сказал он, водя
стаканом по столу. — Но Линда желает остаться в Кобхэме.
— Почему? — Никакой другой вопрос мне в голову не пришел.
— Вот именно — почему?
— Из-за школы?
— Да нет, мальчики учатся в Кенте... В Лондон им оттуда будет гораздо
ближе ездить.
— Она любит природу? Прогулки? Лондон действительно несколько
перенаселен. И небезопасен.
— Отношение Линды к природе состоит в том, чтобы держаться от нее
подальше, она предпочитает отгородиться от нее частоколом таких же домов,
как наш собственный. И повсюду ездит на своем
рейнджровере
.
Повсюду
—
это значит в
Гилдфорд
за покупками, в теннисный клуб покидать мяч,
пообщаться и выпить с соседями, а летом еще в ближайший бассейн. — Он
отхлебнул из своего бокала и в сердцах добавил: — У нас нет своего бассейна.
Пока.
— Она, должно быть, довольна, — заметила я. — От такого
образа жизни трудно отказаться. Приятно, безопасно...
Он невесело рассмеялся:
— Что касается лондонских опасностей, так в Кобхэме нас грабили столько
раз, что я уже и счет потерял. Машины, припаркованные на улицах, варварски
корежат, а прошлым летом у Саймона украли велосипед — он и глазом моргнуть
не успел.
— И что ты собираешься делать? — Я чувствовала, что начинаю
втягиваться в некий заговор, и это мне совсем не нравилось.
— Она хочет, чтобы я продал мамин дом и большую часть денег потратил на
строительство бассейна. А я хочу дом сохранить и жить там в течение рабочей
недели. Мальчики подрастают, им тоже скоро понадобится жилье в Лондоне. Мне
кажется, это было бы очень разумно. — Вдруг Джулиус взял меня за руку,
отчего я испытала шок, и проникновенно произнес: — Мне очень важно знать
твое мнение.
Я выдернула руку, сделав вид, что хочу подлить ему вина, а потом похлопала
его по ладони, так и оставшейся лежать на столе, жестом доброй старой
тетушки — во всяком случае, мне хотелось, чтобы это выглядело именно так. К
тому времени я уже сожалела о том, что накрасила ресницы и обнажила
колени, — впрочем, сожалеть было поздно.
— Понятия не имею, сколько стоит бассейн, но думаю, чтобы его
построить, достаточно продать несколько картин из твоего наследства. Таким
образом, Линда получила бы свой бассейн, а ты сохранил бы дом.
— Я думал об этом. Но, послушав, как ты говорила на поминках о
коллекции и о том, что она значила для моей матери, решил, что должен
сохранить ее для мальчиков. Чтобы в нашем разлагающемся мире покуситься на
такое культурное достояние, нужно впасть в крайнюю нужду.
— О Джулиус!.. — Я была искренне тронута. — Ты принял
прекрасное решение...
Его глаза засияли, он снова схватил меня за руку и заискивающе посмотрел мне
в лицо:
— Ты действительно так думаешь?
— Да, да! — В этот момент я поймала его взгляд и прочла в нем
совершенно не то, что хотела. Но было уже слишком поздно. Кураж и
непринужденность покинули меня и переметнулись на его сторону.
— Маргарет, — воскликнул Джулиус, — я говорю о свободном
браке, таком, при котором Линда будет делать, что она хочет, а я — что хочу
я! Вот как обстоит дело.
И крепче сжал мои пальцы.
Боже, хоть бы официант подошел!
— мысленно
взмолилась я. Но когда официант действительно нужен, его нет — это уж как
водится. Так что мы продолжали сидеть, глядя друг другу в глаза, он
удерживал мою руку, а я изо всех сил старалась снова напустить на себя вид
доброй тетушки.
— Когда-то я думал, что жизнь в Кобхэме — именно то, что мне
нужно... — продолжал Джулиус. Меня начал разбирать смех — надо
признаться, несколько истерический, — и я с трудом удержалась, чтобы не
добавить:
Пока ты не искупался в Бадедасе"
. — Теперь понимаю, что
это не так. Я чувствую себя там неприкаянным. Хочу вернуться в Лондон,
окунуться в гущу жизни, развлечься, быть может, испытать любовь... —
Опять это слово! — Маргарет? Можно я буду иногда куда-нибудь приглашать
тебя? Давай получше узнаем друг друга. Ты мне всегда очень нравилась, а
теперь, может быть, наши отношения могли бы...
Я внимательно посмотрела на Джулиуса. Взгляд его карих глаз был трогателен,
особенно сейчас, когда в них светилась мольба. И несмотря на некоторую свою
ограниченность, он явно сознавал это и был готов действовать. Неужели
напротив меня сидело именно то, что мне нужно? Честно признаться, я чуть не
согласилась. Да
уже готово было сорваться с моих уст, но прежде с них
слетело нечто иное.
— Джулиус, — рявкнула я, — а что ты скажешь Линде?
Его взгляд потух.
— Ничего. Она никогда не узнает. В Лондоне я буду проводить всю неделю,
а на выходные уезжать домой. Что скажешь?
— Я скажу: давай закажем кофе и забудем об этом разговоре.
— Но почему? — Джулиус отпустил мою руку и откинулся на спинку
стула. Он был немного пьян, и вид у него сделался, как у обиженного
мальчика. — Я не кажусь тебе привлекательным?
— Не в этом дело, — холодно ответила я. — Просто меня не
радует перспектива с вечера пятницы до утра понедельника оставаться одной.
— Иногда я смогу задерживаться и по пятницам.
— Джулиус, выпей эспрессо и успокойся.
— Я очень расстроен, — заявил он. — Очень.
— А я очень польщена твоим предложением. Но по-настоящему тебе нужна
возлюбленная, а не любовница. — Я кивком подозвала официанта и,
рассмеявшись, заметила: — Как все это забавно, Джулиус!
И мило
, — добавила про себя.
Однако вслед за этой пришла и другая мысль: какое у нас, у женщин, глупое
представление о свободе. Разве могла я себе представить, что делаю подобное
предложение мужчине и жду от него благодарности? А вот Джулиус, судя по
всему, не видел ничего странного в том, чтобы поделить свою жизнь на секторы
и строго придерживаться разных правил игры в каждом из них. Если бы он,
подобно Эдварду Фэйрфаксу Рочестеру, бросился к моим ногам со словами: Коли
ты не согласна на внебрачную связь, тогда будем вместе навсегда, я
немедленно развожусь с Линдой
, — я, может, и согласилась бы, во всяком
случае, прислушалась, потому что гордость моя была бы польщена и во всей
этой истории появилась бы хоть какая-то искра романтики. Но совершенно
очевидно, что истинный мужчина — а я считала Джулиуса истинным мужчиной — не
способен быть настолько непрактичным. Может, поэтому-то мы с таким трудом и
находим общий язык? Вероятно, Байрон был прав: В судьбе мужчин любовь не
основное, для женщины любовь и жизнь — одно...
. А в таком случае, старушка
Маргарет, сказала я себе, пора еще раз обдумать свое положение и начать
ломать каноны...
Глава 12
Он показывал мне старые фотографии, в том числе ту, па которой он
держит меня, маленькую, на руках, а мама улыбается, глядя на нас, — я
никогда не видела этого снимка. Кстати, у него есть фотография, где вы с ним
изображены вместе: ты пытаешься удержать на голове бутылку шампанского, а
он, хохоча, наблюдает за тобой. Непременно сделаю копию и привезу
тебе.
Разумеется, я не отменила визит, но оделась строго, антенну сложила так,
чтобы она была практически незаметна, и замаскировала плавники. Среди
приглашенных был эксперт-искусствовед Фишер, и я сочла за благо держаться
его — остроумного, занятного, совершенно не интересующегося женщинами и
большого мастера словесных карикатур в духе Роулендсона.
— Видишь вон ту особу? — спросил он, беззастенчиво уставившись на
даму с синими волосами — не по-старушечьи голубыми, хотя возраст у дамы и
впрямь был вполне почтенный, а кобальтовыми. Тени для век, а также помаду
она выбрала ярко-бордовые. Ногти у бабушки были как когти, а платье — из
черного бархата, длинное и облегающее. Несуразность облика дамы казалась
особенно комичной, поскольку та беседовала с Линдой, одетой в строгий костюм
от Бетти Баркли, смотрела на нее влажными от трогательной преданности
глазами и вела себя с наивной претензией на аристократизм.
Я кивнула.
— Как не видеть — мадам бросается в глаза, — ответила я,
поглядывая на старушку поверх стакана.
— Лукреция Борджиа, только кубка с ядом не хватает, — сказал
Фишер. — И трудится, не жалея себя.
— Ты имеешь в виду разговор с Линдой? Это даже для тебя чересчур зло.
Он тряхнул головой:
— Я имею в виду переговоры. Она скупает произведения искусства для
парня, который уже завладел половиной Уилтшира.
Я пожала плечами — мне это ни о чем не говорило.
Фишер, обняв меня за плечи, повел в тот конец L-образного зала, где было
меньше людей и, следовательно, ниже вероятность быть подслушанными.
— Этот парень по богатству вполне может соперничать с Ага-ханом, —
прошептал он мне на ухо и рукой, в которой держал бокал, указал на стену. Я
взглянула. — Вот чего он хочет.
— Недурной вкус, — заметила я, стараясь не выдать волнения, но
надолго меня не хватило, и я простодушно призналась: — Я тоже ее хочу. Я ее
обожаю. Всегда обожала.
Речь, разумеется, шла о
Головке девочки
Матисса.
— Она того заслуживает, — без всякого ёрничества согласился Фишер
и, с несвойственной ему импульсивностью залпом опорожнив бокал, добавил: —
Но она ее не получит. Я хочу сказать — Борджиа. Я думаю... — вид ун
действительно сделался задумчивым, — Джулиус не хочет ее продавать — по
крайней мере так он говорит.
— Мне он тоже сказал, что не хочет.
— Но остается вопрос, чего хочет Линда.
— Она хочет бассейн, — выпалила я. Фишер с недоверием взглянул на
меня:
— Хокни?
Я рассмеялась. Забавно, насколько люди бывают сосредоточены на своей
профессии.
— Не картину, а настоящий бассейн. — Я изобразила плавание
брассом. — Кафельная облицовка, тенты, голубая вода... дорогостоящее,
как ты понимаешь, удовольствие...
Фишер возмущенно поднял бровь:
— Матисс в обмен на бассейн?! — Он допил вино, пригладил волосы на
висках — забавный мужской жест, а в данном случае еще и гладиаторский, как
мне показалось, — и решительно направился к заговорщицам.
Я видела, как он подошел к ним, улыбнулся медоточивой улыбкой человека,
вознамерившегося улестить собеседника, обнял обеих за плечи и притянул к
себе. Мне ужасно хотелось узнать, что он им говорит, но тут подошел Джулиус.
Наполнив мой бокал, он церемонно заверил, что чрезвычайно рад меня видеть, и
сразу же отошел. Я рассердилась, потому что почти ни с кем из гостей не была
знакома. Он наказывал меня тем, что никому не представлял, хотя прекрасно
понимал, как положено вести себя воспитанному хозяину. Не слишком благородно
с твоей стороны, Джулиус, мысленно упрекнула я, оглядываясь по сторонам и
постукивая пальцем по бокалу. В дальнем углу гостиной маячила одинокая спина
седовласого мужчины, высокого, в аккуратном темно-сером костюме. Он
разглядывал викторианскую картину, изображавшую бедного, но честного
земледельца и его миловидную жену, которые, в свою очередь, с ласковым
восторгом взирали на овцу и ее новорожденного ягненка. У меня картина
вызывала раздражение, поскольку окна домика, нарисованного на заднем плане,
были чище моих, на ногтях у крестьянской четы не было дурацких блесток, а
фартук на округлившемся животе женщины белизной превосходил кукольную
ванночку. Ох уж эти несносные прерафаэлиты!
— Смысл послания предельно ясен, — приблизившись, обратилась я к
спине. — Овца родила ягненка — символ Спасителя, явившегося на землю,
чтобы взять на себя людские грехи. Жена крестьянина на сносях — этим
художник хочет сказать, что, несмотря на всю греховность действий, приведших
ее к такому положению, Бог простит... — Спина начала поворачиваться. Я
хмыкнула и добавила: — Простит, поскольку действия эти не доставили ей
никакого удовольствия и, лежа на спине, она только и делала, что молилась за
добрую старую Англию... На этих словах неизвестный господин окончательно
повернулся ко мне лицом и неуверенно — я бы даже сказала, нервно —
улыбнулся. Только тут я сообразила, что его костюм сшит из ткани того
особого серого цвета, который называют
церковным
. Кстати, его подбородок
подпирала жесткая полоска пасторского воротника, такого же персильно-белого,
как передник на животе крестьянки.
— Очаровательно, — сказал он. — Прелестная картина. Вы
разбираетесь в живописи?
— Ну... — ответила я, потупив взор, кроткая, как агнец пред ликом
Господа. — Просто я знаю, что мне нравится.
Вскоре вернулся Фишер, и мы с ним вышли прогуляться в сад. Сад почти сплошь
состоял из спланированных опытным дизайнером кустарников, лужаек, фигурно
подстриженных фруктовых и хвойных деревьев. Все традиционно, ничто не
изумляло взгляда.
— Бассейн изменит здешний вид, — заметил Фишер. — К
сожалению. — Выглядел он весьма самодовольным.
— Что ты задумал? — спросила я.
— Ничего особенного. Просто хочу немного замутить воду. — Подняв
голову, он посмотрел на покрытое облаками небо. — Похоже, дождь
собирается. Я остановилась:
— Прекрати пудрить мне мозги. Признавайся.
Он улыбнулся, все так же глядя на небо:
— Я не сделал ничего порочащего мою профессиональную репутацию. К тому
же я ведь почти отошел от дел...
— Мне никогда и в голову не могло прийти, что ты способен совершить
порочащий профессию поступок. Но сейчас ты говоришь как провинившийся!
— Я сказал миссис Борджиа, что, по слухам, в будущем году на рынке
появится несколько произведений Матисса. Вот и все.
— И что из этого следует?
— Ничего. Просто, когда Линда пошла принести нам что-нибудь выпить, я
сообщил даме, что эти Матиссы будут первоклассными.
— Ты хотел ее уверить, что Матисс Джулиуса не первоклассный?
— Всего лишь намекнул. Дураку понятно, как хорош — исключительно хорош
— этот портрет, но ни Лукреция, ни Линда не разбираются в живописи. Я также
посоветовал Линде, которая была несколько уязвлена тем, как быстро
ретировалась синеволосая леди, немного подождать и сориентироваться на
рынке. А это универсально мудрый совет.
— По-моему, это хулиганство.
— Вовсе нет. Посмотри-ка вон на того дрозда. Полагаю, он рекомендует
нам вернуться в дом. Гм... так о чем бишь мы? Ах да, вовсе это не
хулиганство. Я всего лишь объяснил хозяйке, что лучшую цену можно взять,
продавая вещи в комплекте. У миссис Мортимер прекрасная коллекция работ
художников школы Сент-Ива, поп-арта, они подобраны тематически и
хронологически. Людям нравится, когда нечто выстраивается в историю. Этот же
Матисс торчит одиноко — фрагмент, прекрасный, но фрагмент. — Фишер
искоса взглянул на меня. Мы почти подошли к дому. — Я еще сказал, что
выгоднее было бы продать комплект офортов Пикассо... — Он распахнул
передо мной дверь. — На это Линда ехидно заметила:
Но он же
принадлежит ей
, — имея в виду тебя...
— Очень скоро я выставлю его на аукцион.
— Тебе так нужны деньги?
— Пока нет, — сказала я. — Просто эти офорты мне не нравятся.
И в любом случае мне было велено их продать.
— Повремени. По крайней мере пока, — сказал он. На нас надвигалась
Линда. — Это мой совет. Только что Волларовский цикл был продан за куда
меньшую цену, чем он заслуживает. А твоя коллекция — всего лишь фотогравюры,
к тому же сомнительные в сюжетном отношении.
— Сама знаю... Хорошо бы ты и Линде сказал правду, — пробурчала я,
живо напяливая на лицо улыбку.
Фишер прыснул.
— Не надо ей пока ничего говорить.
Не желая застрять в его паутине, я поспешила извиниться, поблагодарить Линду
с Джулиусом и умчалась, обдирая боковыми зеркалами шпалеры лавровишни и
разбрызгивая гравий из-под колес в жажде поскорее вырваться на волю.
Есть нечто весьма раздражающее в бывшем любовнике, быстро нашедшем утешение
в объятиях твоей преемницы. Даже если он тебе больше не нужен. Почему так —
одна из загадок человеческой натуры. Хорошо было Руссо рассуждать о том, что
человек (интересно, женщину он тоже имел в виду?) от природы добр. В
отношении политики, может, так оно и есть. Но в том, что касается любви и
эмоциональной сферы вообще, подозреваю, мы всегда будем желать лучшего.
Расставшиеся любовники очень часто ведут себя как собака на сене. Вот и я,
хоть и не хотела больше жевать это самое сено вместе с Роджером, все же
кривила душой, когда говорила ему, будто очень рада, что он нашел мне замену
для обустройства на новом сеновале.
Он явился забрать свою музыкальную энциклопедию, проверить, не осталось ли в
моем доме еще каких-нибудь его вещей, и поразил меня тем, что свистнул,
войдя в прихожую. Роджер был вовсе не из тех, кто свистит. Кроме того, под
старым твидовым пиджаком на нем был довольно смелый черный джемпер с высоким
воротом, придававший ему весьма стильный вид. Он превращал бледное лицо в
очках без оправы в лицо эстета-любителя, коему как раз вполне шло — вот так
вот вдруг взять и свистнуть. Роджер зашел около полудня и, сняв книгу с
полки, начал топтаться, нежно прижимая ее к груди. В своем примиренческом
великодушии я решила, что он хочет остаться и разделить со мной мой скромный
обед — суп. Но он отказался, с удовольствием сообщив:
— Не могу. Мы обедаем с Эммой. — Он уже пятился к выходу. —
Но за приглашение спасибо.
— С Эммой? — елейно спросила я. — Со студенткой?
Он улыбнулся. И наверное, именно из-за этой улыбки кровь замедлила ток в
моих жилах, потому что улыбка — ухмылка — была определенно самодовольная.
— Нет, — ответил он без дальнейших пояснений.
Испытывая острое желание немедленно оторвать его оттопыренные уши, я тоже
безмятежно улыбнулась:
— Подружка? Рада за тебя.
Он опять улыбнулся. Так же самодовольно! Я глубоко засунула руки в карманы,
чтобы не проделать с обоими ушами Роджера того, что проделал некогда Ван Гог
с одним из своих.
— Да, — подтвердил он. — В сущности — любовница.
— Что ты говоришь?! — воскликнула я. От звучной красоты слова,
слетевшего с его прежде казавшихся пыльными губ, мне захотелось немедленно
убежать. — Ты времени даром не терял.
— Хочешь, покажу? — с готовностью предложил он, попросил подержать
энциклопедию, полез в нагрудный (может, уместнее было бы назвать его
надсердным
?) карман и протянул мне снимок. Это была захватанная черно-
белая фотография — по грудь — некой отнюдь не уродливой особы. Более того,
эта милашка скорее всего еще лежала в пеленках, когда мне стукнуло
одиннадцать лет.
— Черт возьми, — сказала я.
— М-м-м... — Он забрал у меня снимок и, с нежностью глядя на него,
еще более восторженно сообщил: — Здесь, к сожалению, не видно, но у нее
черные волосы, синие глаза и чудесный характер.
— Поздравляю. — Я старалась говорить с энтузиазмом. — А чем
она занимается?
— Играет на гобое.
— Я имею в виду, чем она зарабатывает на жизнь?
Он сочувственно посмотрел на меня:
— Играет на гобое.
— Ах вот как! Ну, тогда это именно то, что тебе нужно. И где же вы
познакомились?
Он впервые немного смутился.
Эта чертова собака на сене становится еще злее, если вы замечаете слабость в
поведении бывшего возлюбленного. Тогда уж вы не упустите возможности загнать
его в угол. Честно говоря, от себя я такого не ожидала, тем не менее тут же
принялась давить на Роджера. С чего бы ему смущаться, если все хорошо?
— Ну-ну, давай, признавайся. Ведь не так просто завести новое
знакомство. Особенно, — тут я кивнула на фотографию, — с такой
потрясающей молодой женщиной, как она... — Я была уверена, он простит
мне преувеличение. Потрясающей его подружка не была, хотя, несомненно — это
следовало признать, — выглядела более чем недурно.
— Ну-у... — протянул Роджер, продолжая пятиться и держа над
головой снимок, как держат крест, чтобы отпугнуть вампира. — Она
прислала мне это. Вместе с письмом.
— Вот так вдруг, ни с того ни с сего?
— Не совсем.
Я молча ждала.
Он глубоко вздохнул, отбросил, судя по всему, всякую осторожность и
сознался:
— Я поместил объявление в
Музыкальной неделе
.
— Объявление? — Я представила себе цветной журнальный
разворот. — И что ты в нем написал?
— Ну, я точно уже не помню. — Он пожал плечами. — В общем,
она ответила, мы встретились и... вот, собственно, и все.
— Что было в объявлении? Я хочу сказать... это весьма необычный
поступок, — промямлила я, больше думая не о том, что поступок странный,
а о том, что это сработало. — Дорого заплатил? Обычно за рекламу дерут
страшные деньги. В свое время реклама сосновых рамок обошлась мне в две
сотни фунтов.
— Нет-нет. — Роджер заметно расслабился и простодушно улыбнулся: —
Это же не большая реклама. Просто объявление в колонке для одиноких сердец.
Восемь строчек стоят, кажется, тридцать фунтов или около того. Я уж точно и
не помню.
Я еще раз взглянула на снимок. По моим представлениям, люди, дающие
объявления в колонке для одиноких сердец, должны были обладать, выражаясь
современным политкорректным языком, крайне неблагополучной внешностью.
— Я получил девять откликов, — гордо сообщил Роджер. — Эмма
была лучшей. Имелась, правда, еще одна претендентка... —
Претендентка?! — Но она оказалась замужем, — в его голосе
послышалось брюзжание, — и призналась мне в этом только на втором
свидании, да и то в конце, когда мы уже пили кофе.
— А что, остальные были, так сказать, никуда не годными?
Роджер явно оскорбился и, наверное, имел для этого основания.
— Вовсе нет, — с достоинством возразил он.
— Так ты все проделал за какие-то несколько недель? Ну, шустёр!
— А почему, собственно, тебя это удивляет? — Роджер горделиво
вздернул подбородок.
— Извини, ради Бога. Просто это немного... ну-у... удивительно.
— Ты же сама сказала, что заводить новые знакомства нелегко.
— Да, но... давать объявление!
— А что, по-твоему, надо делать? Ждать и возносить молитвы Всевышнему?
После его ухода я долго сидела в прострации на ступеньках, время от времени
недоверчиво покачивая головой и пытаясь отыскать повод, чтобы, высмеяв,
напрочь откинуть нелепую идею. Но повода не находилось. И в то же время я
...Закладка в соц.сетях
