Жанр: Любовные романы
Любовник тетушки Маргарет
...бе небезразличен, способно выбить из колеи. И
напротив, проявление холодности со стороны человека, который тебе
безразличен, может придать куража. Именно такой подъем я ощущала перед
встречей с Линдой и Джулиусом у Фишера.
Они сидели рядышком в одинаковых креслах красного дерева в стиле ар-нуво с
подлокотниками и искусно инкрустированными спинками. Обычно такие кресла
располагают к расслабленности. Однако Линда с Джулиусом, судя по
напряженности поз, ощущали себя в них, как на ложе факира. Первое слово,
которое приходило в голову при виде этой парочки, — суровые, второе —
сердитые. Сердились они, как я подозревала, больше всего друг на друга, хотя
отчаянно старались перенести часть своего гнева на меня. Уже одно это,
несмотря на декабрьский мороз и ветер, сделало мое настроение солнечным.
Когда Фишер, вручив рюмку хереса, усадил меня в такое же кресло рядом с
ними, я просияла дружелюбнейшей улыбкой. Джулиус молча посмотрел на меня
поверх своей рюмки с явной неприязнью. Насколько я знала его характер, на
смену вожделению пришло чувство оскорбленной гордости. Я положила ногу на
ногу, не потрудившись одернуть задравшуюся юбку, и улыбнулась персонально
ему радостной открытой улыбкой.
— Как приятно снова видеть тебя, Джулиус, — начала я,
воспользовавшись бархатным голосом своего автоответчика.
— М-м-м... — промычал он в ответ немного смущенно.
— Линда! — Я переадресовала медоточивую улыбку другому
персонажу. — Прекрасно выглядишь. — По моим наблюдениям, эту
реплику женщины обычно воспринимают как косвенное указание на то, что они
набрали вес.
Она вернула мне комплимент, так скривив при этом губы, что невозможно было
удержаться от смеха. По правде сказать, Линда и впрямь неплохо выглядела,
поскольку гнев окрасил ее обычно бледное лицо румянцем и придал ему
некоторую живость.
Фишер, стоя у своего необъятного письменного стола, перелистал офорты с
неожиданной почтительностью, после чего еще больше удивил меня, сказав:
— Что значит рука великого мастера! Редкостные, очаровательные
вещи... — Я поймала его взгляд, детская невинность глаз эксперта
казалась абсолютно неестественной. — Идите сюда, взгляните, —
пригласил он Джулиуса с Линдой, делая широкий жест над столом. —
Настоящее пиршество искусства.
Я залпом выпила свой херес. Передо мной разворачивался настоящий театр.
Линда и Джулиус встали рядом с Фишером, и он начал раскладывать перед ними
мои сокровища.
— Вы только посмотрите, — с откровенно притворным восторгом, от
которого у меня мурашки пробежали по коже, вещал он. — Какие
великолепные линии! Это работы, быть может, величайшего художника-модерниста
всех времен. Он создал их в самом конце жизни, и — ни малейшего признака
старческой слабости.
Мне хотелось крикнуть:
Фишер! Как ты можешь такое говорить?!
Джулиус кивал с тем видом, какой бывает у невежи, желающего показать себя
знатоком, а Линда вглядывалась в меняющиеся перед глазами картинки, явно
смущенная грубостью образов, но полная решимости не дрогнуть. Добрый ангел
благоразумия прогнал моего бесенка-подстрекателя, и я, неторопливой походкой
подойдя к столу, просунула голову между ними. Фишер стрельнул в меня
предупреждающим взглядом. Я понимающе улыбнулась и сказала:
— Гм-м... Приапическое искусство. Быть может, самые совершенные образцы
жанра. Ха, мне кажется, что он кое-чему мог бы научить даже самих древних
греков... Обратите внимание, с каким благоговением он трактует радость секса
как концепцию продолжения жизни. Если уж на то пошло, я бы сказала, что эти
офорты в широком смысле воплощают суть человеческого призвания к продолжению
рода. Ты согласен, Рис?
— Абсолютно. — Я видела, что Фишер искренне наслаждается
представлением. — Из тебя вышел бы неплохой историк искусства.
— Из меня?! Нет, что ты. Я просто люблю смотреть... — Я еще ниже
склонилась над столом и стала указывать на детали, якобы особенно меня
восхищавшие. — Посмотрите, как изящно и незаметно линия ягодиц
переходит в очертания великолепного фаллоса быкочеловека. Потрясающе!
Кажется, буквально осязаешь фактуру.
Джулиус замер. Да и что ему оставалось делать, глядя на фрагмент, который я
разбирала, — только таращить глаза с видом полкового старшины,
заставшего жену с полковником на месте преступления.
— Вы только посмотрите, какая мощь в этом великолепном образе, какая
изысканность рисунка, как утолщенные линии, очерчивающие мошонку, незаметно
истончаются, переходя в...
Линда взглянула на часы.
— У меня назначена встреча, — сказала она. — Может, на этом
закончим? Мне кажется, мы, — она посмотрела на Джулиуса, — видели
достаточно.
— Ах нет-нет! — воскликнула я. — Фишер, можно?
И аккуратно перевернула несколько листов, пока не дошла до того рисунка,
который запомнился мне еще по выставке. — Твоей матери особенно
нравился вот этот, — сообщила я Джулиусу. Если миссис Мортимер слышала
меня там, на небесах, ее наверняка позабавило мое бесстыдство. Она и впрямь
стремительно подкатила тогда к этому рисунку на своей инвалидной коляске и
демонстративно громко произнесла длинную речь о том, почему он ее так
потряс, но это было скорее попыткой воздействовать на меня, чем суждением
знатока искусств. На рисунке была изображена группа похотливых мужчин с
козлиными крупами, прячущих в ладонях свои огромные пенисы и из-за
прибрежных кустов подглядывающих за девицами в самом соку: часть девушек
плещется в воде, часть — моет и ласкает друг друга на берегу. Словом —
сугубо мужская фантазия на тему вуайеризма и лесбийских оргий. Некоторые
фигуры были выписаны дурно (может, у великого мастера одна рука была
занята?), некоторые — действительно превосходно. Иные девицы — отнюдь не
невинные ангелочки — были весьма выразительны, они касались друг друга с
неподдельной нежностью.
— Гм-м... — уклончиво промычал Фишер.
— Ты видишь, Линда, он проникает в самую суть явления: надо разрушить,
чтобы создать заново, испачкать, чтобы воссоздать чистоту. Этот
образ, — пригвоздила я искусствоведа тяжелым взглядом, —
квинтэссенция поруганной невинности!
— Да-да, я вижу, — вставил Джулиус, на миг разомкнув челюсти.
Теперь, когда ему все объяснили, он получил законное право с видом знатока
разглядывать этих пышнотелых по-девчачьи резвящихся грешниц.
Фишер захлопнул папку.
— Как видите, все рисунки в идеальном состоянии. Можно сказать, что с
момента покупки к ним никто не прикасался. Это прекрасное собрание, поистине
прекрасное. Я буду просить Маргарет оставить портфолио у меня до тех пор,
пока вы не примете окончательного решения. — Он достал визитку и на
обороте написал несколько цифр. — Это мой загородный телефон. Буду
признателен, если вы не станете его разглашать. Но если вам самим нужно
будет связаться со мной в предстоящие два месяца, а меня не окажется в
городе, звоните не стесняясь. — Обняв за плечи, он повел супругов к
выходу и по дороге, понизив голос, сказал: — Очень надеюсь, что нам удастся
провернуть это дело. Будем держать связь.
Линда ответила ему улыбкой пациентки, с полным доверием вручающей жизнь
врачу в преддверии сложной хирургической операции. Я бы не удивилась, если
бы она сказала:
О доктор, спасибо
.
— Что, черт возьми, происходит? — спросила я, когда мы уже сидели за столиком в ресторане.
— Потише, пожалуйста, — попросил Фишер, милостиво принимая меню из
рук официанта. — Это один из моих любимых ресторанов. Утка у них
превосходная.
— Наплевать мне на утку. У меня нет слов...
— Как мы видели, очень даже есть. А я-то надеялся, что ты предоставишь
все мне.
— Все — это что?
— Рекламу товара. — Он посмотрел на меня поверх меню глазами,
искрившимися добродушным озорством. — А теперь успокойся, позволь мне
завершить дело и сосредоточься на еде. Потом можешь рассказать о своем новом
любовнике. Он кажется очень милым, разве что чуточку...
— Чуточку — что? — вскинулась я, почему-то почувствовав себя
уязвленной.
Фишер с недоумением поднял бровь.
— Я хотел лишь сказать, что он немного не таков, какого я ожидал.
— А кого ты ожидал?
— Наверное, кого-то более безопасного.
— Безопасного?
— Ну-у, — протянул Фишер, не отрываясь от меню, — я думал,
что это будет какой-нибудь вялый господин, не представляющий угрозы для
твоего статус-кво. А этот... он... весьма хорош собой и, я бы сказал, как
раз того типа, чтобы ты могла влюбиться. Ты влюблена?
— Не-а, — беззаботно отозвалась я, делая вид, что тоже изучаю меню. — И не собираюсь.
Мы сделали заказ, Фишер отослал принесенное вино, чтобы его получше
охладили, и стали ждать, потягивая минеральную воду.
— Скажи мне, что означает вся эта история с Линдой и Джулиусом? Ты нес
какую-то несусветную чушь.
— Как и ты, дорогая. Причем весьма убедительно.
— Но ты — уважаемый эксперт, агент по продаже произведений искусства.
Это твоя профессия. Люди полагаются на твое мнение.
Фишер улыбнулся:
— Я очень стар и очень устал от того, как нынче все обесценивается. Вот
и решил разыграть небольшую партию, которая никому не навредит, а может,
далее поможет. В конце концов, вспомни причисленного к лику святых историка
искусств Беренсона. Полмира почитали его как высшее существо, а после его
смерти обнаружилось, что Тицианы, купленные с его подачи, — подделки.
Впрочем, никто, в сущности, не имел ничего против. — Фишер потрогал
протянутую официантом бутылку и утвердительно кивнул. — Все это не
имеет значения для тех, кого интересует искусство. Только те, кто мыслит
исключительно денежными категориями, могут злобствовать по такому поводу.
— Но приятно же сознавать, что полотна, которым ты владеешь, когда-то
касалась рука мастера, — ощущаешь некую внутреннюю связь с ним.
— Совершенно верно. И те, кто это понимал, отвергли наветы
постберсисопианцев и продолжали верить, что их картины — подлинный Тициан.
Вот мы и подобрались к сути. Вера. Люди верят в то, во что хотят верить.
Иначе, не сомневаюсь, мы давно перестреляли бы друг друга. — Он
наклонился ко мне, и на мгновение его лицо показалось очень жестким. —
Запомни: искусство — мост, соединяющий человечество с царством духа, нашим
царством мертвых. Ты должна это понять или вспомнить, если забыла.
Я моргнула. Он был серьезен как никогда.
— Кстати, — сменила тему я, — Саския сказала, что собирается
написать тебе. Уже написала?
Казалось, он был искренне удивлен.
— Саския? Как мило. Нет. Еще нет.
— Когда напишет, — я стала пальцем чертить зигзаги на
скатерти, — ты можешь... гм-м... проявить осмотрительность?
— Я всегда ее проявляю, — заверил он, однако показался мне в какой-
то мере заинтригованным.
Он попросил оставить офорты и довериться ему. Если бы я умела так же, как
он, сардонически поднимать бровь, я бы сейчас это сделала.
— После представления, которое ты устроил? — проворчала я.
Довольный собой, Фишер пожал плечами:
— Но утка-то действительно оказалась хороша? Есть сферы, в которых я
заслуживаю полного доверия.
Глава 4
Папа сказал, что, если у него получится устроить выставку в
Лондоне, он хотел бы, чтобы я выставлялась вместе с ним. Вот это комплимент!
На лыжах мы покатались замечательно. Мне очень жаль, что твоя лыжная поездка
не состоялась. Ну ничего, Париж — тоже неплохо. Готовь букет роз, скоро
приеду! Елизавета была мудрой возлюбленной и еще более мудрой королевой. К браку она
относилась с презрением, она обручилась с девственностью (и, соответственно,
со статусом женщины, свободной для ищущих ее расположения поклонников). Ее
ненаглядный Лестер тайно женился, избавился от жены, а потом взял и умер,
оставив ее в одиночестве. А ее новый фаворит, красивый, дерзкий, желанный
Эссекс, перехитрил сам себя и окончил свои дни на плахе как предатель. Лично
мне кажется, что, когда Елизавета подписывала ему смертный приговор, она
больше думала о том, как он в разговоре с другом назвал ее
старым
скрюченным скелетом
, чем о том, что он предпринял попытку узурпации
политической власти. Что может быть хуже предательства в любви?
Мужчины. Жить с ними невозможно, но и без них — тоже.
Должно быть, именно это говорила Елизавета своему стареющему отражению в
зеркале каждую ночь, прежде чем задуть свечу. Сомневаюсь, что она всегда
оставалась девственницей, но, несомненно, снова обрела непорочность, когда
начала уходить красота. Однако с этими ее рыжими париками, туалетом, коему
она посвящала порой целый день, с ее врожденной женственностью, которая
действительно давала ей неограниченную власть, она со временем стала
величайшей актрисой эпохи, которую, вероятно, можно было бы назвать самым
театральным периодом английской истории. Елизавета продемонстрировала такое
совершенное мастерство в роли Королевы-девственницы, что и через много лет
после того, как у нее выпали все зубы и кожа сморщилась, как печеное яблоко,
ее благосклонности ежевечерне добивались сонмы придворных, коим не
оставалось ничего иного, кроме как остановить реальное время и превратиться
в аудиторию, охотно участвующую в представлении.
С самого начала до самого конца она не утратила искусства апеллировать к
галерке, сознательно отдавая себе отчет как в том, что играет роль, так и в
том, какую именно роль играет. Приоткрывалась лишь настолько, насколько
хотела сама, и ни при каких обстоятельствах не теряла самообладания. Никогда
не выдавала безделушки за драгоценности, именно поэтому ей верили. Если
веришь сам, то и другие будут верить. Итак, каждый вечер, а иногда и во
время утренних спектаклей, она величественно выходила на сцену. Маски и
танцы были частью ритуала. Даже представить невозможно, каких усилий стоило
правительнице в последние годы жизни — когда ей было уже под семьдесят,
когда она потеряла все зубы, облысела и до смерти устала от роли женщины,
сверхуспешно управляющей государством, — легким шагом скользить в
старинной бальной паване. Тем не менее Мэри Фиттон, фрейлина, под неизменной
маской, согласно годами освященной традиции, первой вступала в танец, после
чего и ее величество оказывала присутствующим честь в нем поучаствовать.
Однажды повелительница спросила Мэри, кого она изображает в своем
маскарадном костюме, и фрейлина ответила:
Преданную любовь
.
Королева презрительно скривила губы:
Преданная любовь! Преданная любовь —
фикция
. Однако встала и пошла танцевать. Негоже нарушать традиции, ритуал и
романтическая иллюзия должны процветать до самого конца.
И если ее — и мой — Шекспир был медоточивым наследником Овидия,
непревзойденным мастером изображения любовных ритуалов, то нам обеим —
стареющей девственнице и временной любовнице, — упиваясь медом
сладчайших слов, от которых тает сердце, следовало бы держать в голове, что
мед истекает из зада тли
.
Не следует слишком доверяться розовому свету зари, памятуя, что за ним
неизбежно наступит тьма. Не сомневаюсь, если бы Бэкон, предпочтя физике
энтомологию, довел до сведения своей королевы этот великий научный факт, она
добавила бы к своей маленькой персональной исповеди перед освещенным свечой
зеркалом:
Ах, мистер Бэкон, воистину, каждому следует это помнить. Аминь
.
И продолжала бы каждый вечер танцевать на балах с едва заметной из-под маски
иронической улыбкой.
Итак, мы с Оксфордом наслаждались своим ритуалом и своими маскарадными
костюмами. Увы мне, как выразилась бы Елизавета, но в этом мире по жизни
лучше следовать парой. Не могу сказать, что я с этим согласна, однако это
так. Оно и неудивительно, если учесть, как близки мы к животному миру. Барсука-
холостяка или одинокого горностая изгоняют из трибы, когда бы они ни
пытались к ней примкнуть. Ладно, допустим, что мы, люди, проделали долгий
путь эволюции. Мы не вцепляемся в горло одинокой женщине и не загрызаем ее
до смерти, если она посягает на наших самцов, и не сталкиваемся рогами с
посторонним мужчиной, когда видим, что тот слишком близко подошел к нашей
самке, но попробуй явиться на званый вечер одна и завязать разговор с
привлекательным неодиноким мужчиной — увидишь...
Нам казалось совершенно естественным встречать Рождество порознь: он
собирался в Суффолк к своим родственникам, которых я никогда не видела и не
хотела видеть. Фальшь можно скрывать лишь до тех пор, пока это не становится
противно. Мы оба слишком легко могли себе представить пристрастный взгляд
любящей матери, нацеленный на новую спутницу, появившуюся в жизни ее сына-
вдовца. Когда я предложила Верити провести праздник вместе, та в изумлении
подняла брови и сказала:
— Праздник? Гм-м!
Но я-то знала, что в душе она обрадовалась. Я тоже. В отсутствие Саскии мне
было бы тяжело оказаться на Рождество в одиночестве.
Оксфорд отправился в Суффолк за неделю до Рождества, и теперь, когда у меня
было достаточно времени, чтобы обо всем подумать, я вдруг стала тревожиться
за Джилл. Мы не виделись со времени нашего с Оксфордом визита к ним и почти
не разговаривали по телефону. Связь между нами почти прервалась. Вероятно,
то была моя вина. Решив исправить дело, я позвонила, чтобы напроситься в
гости, и сразу же поняла, что в наших отношениях действительно появилась
трещина, которую надо заделывать: Джилл говорила со мной без своей обычной
жизнерадостности и приветливости. Правда, она чуть оживилась, когда я
сообщила, что хотела бы приехать одна. Может быть, ей было необходимо
поговорить со мной с глазу на глаз, подумала я, вспоминая, как прежде, по
утрам, сидя в постели, мы все раскладывали по полочкам. Мне пришло в голову,
что ее настроение может быть связано с решением Джайлза остаться на
Рождество в Голландии.
— Шерше ля фам! — бодро пошутила я, но подруга не засмеялась.
Дэвид, который первым взял трубку и с которым мы успели перекинуться
несколькими фразами, похоже, тоже пребывал в дурном расположении духа —
особенно из-за того, что Джилл отказалась поехать к Аманде. Это означало,
что им придется коротать праздник вдвоем — нечто немыслимое. Может быть, они
просто решили устроить себе несколько романтических дней a deux,
предположила я. Но, судя по тону, Дэвид отнюдь не напоминал мужчину,
предвкушающего святочное уединение с любимой женой.
— Надеюсь, у нас будет возможность поговорить, — сказал он sotto
voce, что было вовсе на него не похоже.
Я отправилась в путь ясным солнечным декабрьским утром. По дороге с
удовольствием перебирала в памяти последние несколько месяцев своей жизни.
Они были сплошным наслаждением, и при этом никто не обжегся. Я так и сказала
Оксфорду: все было прекрасно. У него, правда, имелась своя, мужская точка
зрения, которая состояла в том, что
мужчина забывается в работе, а женщина
— в скорби
. Несколько раз он высказывал беспокойство о том, как я буду себя
чувствовать после его отъезда. Это было не высокомерием, а обычным мужским
убеждением, что, когда они заняты делом где-то там, далеко, мы остаемся
безутешными и пассивными. Я не собиралась быть ни безутешной, ни пассивной.
Проезжая через Стэмфорд, вспомнила, как во время нашего совместного
путешествия мы пили здесь чай
У Джорджа
. Как я была тогда довольна жизнью!
И это чувство меня практически не покидало, — правда, иногда
становилось тревожно, что вся эта история затянет меня слишком глубоко. Я
по-прежнему считала, что затея моя была абсолютно достойной, удалась и
принеси именно то, на что я рассчитывала. Но что скажут мои подруги, когда
Оксфорд вдруг возьмет и уедет в Южную Америку? Безусловно, будут называть
меня храброй и благородной, поскольку я стану его защищать. А, ладно. Может,
когда-нибудь расскажу им все.
Я прибыла к Джилл часа на два раньше, чем предполагала, поскольку передумала
заезжать в Хексемское аббатство. Джилл выскочила из дома мне навстречу с
сияющими глазами и румянцем во всю щеку, что объяснила радостью встречи со
мной. Следуя за ней на кухню, я чуть было не сказала:
У тебя такой вид,
будто ты провела бурную ночь
, — но вовремя увидела, что за столом кто-
то сидит. Поначалу мне показалось, что это Дэвид, но пару секунд спустя я
разглядела мужчину постарше, с благородным, хотя и немного обветренным
лицом, в зеленом охотничьем свитере. Загорелыми до черноты руками он держал
чашку с чаем. Он улыбнулся мне так, что по коже поползли мурашки.
— Знакомься: Чарлз Лэндшир. Чарлз, это моя подруга тетушка Маргарет из
Лондона.
— Звучит как титул, — заметил он и, поднявшись, пожал мне руку.
— Вы имеете отношение
к тому Лэндширу? —
поинтересовалась я.
— Да. Отдаленное, — ответил он, с улыбкой глядя мне прямо в глаза.
Видимо, поэтому я и не приняла его. Работ Лэндшира я тоже не принимала.
— Вообще-то я как раз собирался уходить, — сказал он. —
Джилл, давайте обсудим это дело поподробней. Уверен, мы договоримся. —
И ушел.
Я вопросительно приподняла брови.
— Бизнес, — коротко объяснила Джилл. — Он управляет магазином
натуральных сельскохозяйственных продуктов неподалеку отсюда и вскоре
собирается открыть еще один, южнее.
— А-а, — поняла я. — Это должно быть тебе на руку.
— Что ты о нем думаешь? — спросила Джилл. Вопрос показался мне
странным.
— Не могу сказать, что он мне очень понравился, но какое это имеет
значение? Немного приторный — не знаю, не могу объяснить. Но я очень рада
тебя видеть. — Я подошла, поцеловала подругу и, не почувствовав
обычного дружеского отклика с ее стороны, обеспокоенно спросила: — Джилл, у
тебя все в порядке?
Ее глаза потускнели, румянец исчез.
— Да, конечно, — ответила она, проводя рукой по лбу. — Просто
немного устала, вот и все.
— Саймон шлет тебе горячий привет. Я рада, что приехала без него: будет возможность поговорить.
Но если я ожидала чего-то большего, чем сугубо поверхностная болтовня, меня
ждало разочарование. Джилл была рассеянна, скованна, и порой я подмечала у
нее такой несчастный взгляд, что на память приходила женщина, сидевшая,
уронив руки на руль, в машине возле станции метро
Холланд-парк
, в тот
памятный вечер, когда мы с Саскией возвращались со своего прощального ужина.
Вечером мы пили джин с тоником, сидя у зажженного камина в ожидании Дэвида,
и я спросила подругу: в чем дело? Но та лишь пробормотала что-то насчет
бизнеса. Мои попытки выразить сочувствие вызвали протестующий жест.
— Честно говоря, для меня это не так уж важно, — призналась Джилл,
подкладывая полено в огонь. Теперь движения ее стали старческими, от
сияющего румянца не осталось и следа. Некрасиво шаркая ногами, она добрела
обратно до кресла и тяжело опустилась в него. Она даже к джину едва
притронулась.
— Джилл, что с тобой? — настойчиво спросила я, наклоняясь поближе.
Она с вымученной улыбкой сжала мне колено:
— Ох, прости меня. Я немного не в себе. Считай, что дело в избытке
гормонов. — И печально улыбнулась: — Или в их недостатке.
— Это действительно все?
Она безнадежно махнула рукой:
— Да, уверена, что причина в этом. А еще в том, что Сидни Берни уходит,
решил сменить место работы.
— Сидни? Брось, он же Меллорс, и останется с тобой навечно. — Она
покачала головой. — Мне всегда казалось, что он тебя любит, —
рассмеялась я, прикладываясь к стакану. — И я всегда питала большие
надежды на то, что ваше свидание среди незабудок состоится. — Если я
рассчитывала рассмешить Джилл, как она, бывало, смешила меня, то жестоко
ошиблась.
— Это не повод для шуток, Марг
...Закладка в соц.сетях
