Жанр: Любовные романы
Дьявол по имени Любовь
.... Верно? А иначе всю жизнь будешь торчать
на одном и том же месте и заниматься нудной работой.
Она внезапно замолчала, вероятно, вспомнив, что случилось с моей нудной
работой. Работа Салли ни в коей мере не была нудной. Салли, дизайнер по
интерьерам, творила красоту и созидала грезы. Она придумывала декорации, на
фоне которых должна была протекать жизнь богатых и праздных. Она изобретала
сцену, на которой они разыгрывали свои фантазии. Детскую в стиле
Тысячи и
одной ночи
для избалованного ребенка местного промышленника, столовую в
готическом стиле для американского банкира, вносила элементы римской
архитектуры и убранства в обстановку эксклюзивного оздоровительного
комплекса и клуба, придавала ему законченность с помощью мозаик и скульптур.
Кружка кофе и тарелка с горячими тостами, намазанными маслом, появились у
меня под носом.
— Заправляйся, — сказала Салли, опустившись на стул напротив и
изучая меня с явным любопытством. — Судя по твоему виду, это тебе не
помешает.
Я хрустела тостом, чувствуя себя бесконечно несчастной. У Салли было все:
красота, интересная и хорошо оплачиваемая работа, муж, дети и надежный дом.
Часто я недоумевала, почему она берет на себя труд водиться и дружить со
мной. Может, ей необходимо иметь перед глазами пример неудачницы? Возможно,
это дает ей творческий импульс? Ну как, например, женщинам, сидящим на
диете, помогает, если они приклеивают на дверцу холодильника изображение
толстухи. Это нечто вроде предупреждения: один неверный шаг — и ты станешь
такой же.
Мое внимание привлекло что-то блестящее возле валлийского кухонного
шкафчика, и я смутно припомнила, что накануне спрятала там две бутылки вина.
— Салли? — спросила я неуверенно. — Что произошло? Ну, то
есть прошлой ночью. Я скверно вела себя?
Она рассмеялась:
— Господи, нет. Я никогда не видела, чтобы ты так веселилась! Вероятно,
именно это и было тебе нужно — расслабиться.
Я этого не помнила. Поэтому посмотрела на нее с удивлением:
— Что я делала?
— Ну, дай-ка вспомнить. — Салли нахмурилась. — Странность
была только в одном. Ты все толковала о студенте, который, как ты
предполагала, одурманил тебя каким-то наркотиком. Ты все спрашивала, не
видел ли кто, как он что-то подсыпал в твой стакан с вином. — Она
улыбнулась. — Потом Данкен врубил музыку и пригласил тебя танцевать. А
ты, оказывается, темная лошадка, Хариэт. Я и не знала, что ты умеешь так
двигаться.
Я содрогнулась.
Что мог подумать обо мне Эндрю?
— Потом ты танцевала с Эндрю...
— Не танцевала!
— О да, танцевала! Ты протанцевала все мелодии из альбома
Дайр
Стрэйтс
. Я и от него этого не ожидала. Возможно, вы оба хлебнули одного и
того же зелья. — Она заговорщически подалась ко мне. — Я, конечно,
не рассчитываю, что ты мне расскажешь о своем сегодняшнем свидании с ним.
— Свидании?
— Да, о том, что вы собираетесь выпить вместе чаю сегодня днем или о
чем-то в этом роде. В общем, не это важно. После того как ты покончила с
танцами — а ты провела за ними большую часть вечера, — у вас с Эндрю
завязался долгий разговор о добре и зле. Это была на редкость
интеллектуальная беседа. Даже и притворяться не стану, будто хоть что-нибудь
поняла из нее. Он говорил, что обо всем этом сказано в
Фаусте
Марло, и
обещал показать это тебе, если сегодня днем ты встретишься с ним. Он посулил
тебе к чаю и сдобные лепешки с маслом.
— Ты, случайно, не помнишь, в котором часу наше свидание? —
спросила я с глупым видом, отчаянно пытаясь вспомнить, что случилось. Память
моя была как чистый лист бумаги.
Что, черт возьми, я говорила Эндрю?
— В четыре часа, — улыбнулась Салли. — Думаю, он начинает
привязываться к тебе, Хариэт.
Что ей известно? Заметила ли она, как он вел себя с этой неизвестной
студенткой? Но слова ее уже произвели какое-то магическое действие. Они
наполнили меня самыми невероятными, безумными надеждами, — возможно, я
ошиблась насчет его интереса к девушке, и Эндрю все-таки интересуется мной.
Я посмотрела на свои часы. Одиннадцать. Мне оставалось подождать всего пять
часов.
Я ушла, когда Данкен вернулся с машиной. И столкнулась с ним на дорожке,
выбив у него из рук охапку глянцевых брошюр, посвященных достоинствам
БМВ
.
Они рассыпались по цветочной клумбе. Добравшись до дома, я погрузилась в
ванну и долго лежала в воде, моя волосы и желая стереть с лица, тела и из
своего сознания все неприятные следы вчерашней ночи. День тянулся медленно.
Я попыталась читать, но не могла сосредоточиться. Мысленно я то и дело
возвращалась к событиям прошлой ночи, пытаясь найти смысл в том, что
случилось, понять, что же произошло. Почему я позволила себе так напиться?
Почему все-таки Эндрю пригласил меня?
Без пяти четыре, взволнованная, я уже стояла у двери квартиры Эндрю,
чувствуя себя школьницей на первом свидании. Он, улыбаясь, открыл мне.
— Сегодня чувствуете себя лучше?
Я последовала за ним в гостиную и заняла свое обычное место в кресле у
камина. Упадет ли он к моим ногам, объявит ли о своей тайной и неувядаемой
любви ко мне?
— Думаю, мы все вчера немного хватили лишнего, — сказал Эндрю,
задумчиво поглаживая бороду. — Сегодня утром мне трудно было приняться
за работу, за эти эссе. — Он вяло махнул рукой в сторону стола,
заваленного бумагами. — Мне все их надо проверить ко вторнику. В
понедельник у меня весь день занят встречами, а завтра ко мне придет
студентка на дополнительные занятия. Я должен разделаться с ними сегодня
вечером, иначе не справлюсь с этой работой вообще.
Он прошел в кухню, дверь которой оставалась открытой.
— А не случится ли так, что вся наша система окажется под угрозой из-за
бурных вечеринок Данкена?
— Вы занятой человек, Эндрю, — отозвалась я, чувствуя, как рушатся
все мои надежды на то, что мой визит положит начало романтическим
отношениям. Салли снова все преувеличила.
— Одна только работа. И никаких развлечений, — пробормотал он,
появляясь снова с бумажным мешком в руке. Эндрю вытащил из него целлофановый
пакет. — Хотите сдобную лепешку?
Знаю, что у тебя есть развлечения
, — подумала я, но прикусила язык и
не позволила себе ничего сказать вслух. Я не забыла, как накануне он смотрел
на ту студентку. Мне не Дадут приза за то, что я догадалась, кому
потребовались
дополнительные занятия
в воскресный день. Эндрю вручил мне
вилки для тостов, и я терпеливо ждала, пока он сразится с пластиковой
упаковкой. Наконец сдобные лепешки посыпались на коврик возле камина.
— Совсем как в студенческие дни! — Эндрю наклонился и насадил одну
из них на вилку, все еще вяло свисавшую из моей руки. Он направил вилку к
потрескивавшему в камине огню.
Почему бы не засунуть их все за решетку, как
это принято?
— недоумевала я. Но потом напомнила себе, что он ни на кого не
похож и именно поэтому я и люблю его.
Эндрю уважал традиции. Он разделял мои вкусы, мою любовь к викторианским
романам и верил в счастливые концовки. По крайней мере в литературе, если не
в жизни. Придерживаясь определенных принципов, Эндрю не поддавался общей
тенденции к сокращению курса, хотя бюджет урезали постоянно и уровень
преподавания неуклонно падал. Одни считали его эксцентричным, другие
старомодным, но не я. Он был цельным человеком. Во всяком случае, большую
часть времени.
— Сейчас поставлю чайник. — Эндрю вернулся на кухню.
Я тайком, сквозь приоткрытую дверь, наблюдала за ним, пытаясь примирить свои
романтические представления об этом человеке с домашней рутиной. Неужели все
рыцари по мере наступления зрелости отвергают своих белых коней, заменяя их
ковровыми тапочками и приготовлением чая? На Эндрю были мешковатые
коричневые вельветовые штаны и помятый пиджак спортивного покроя с потертыми
манжетами и заплатанными рукавами. Черный джемпер типа
поло
придавал его
внешности нечто артистическое и удачно контрастировал с серебристыми нитями
волос, появившимися в его темно-каштановой бороде. От моего внимания не
ускользнуло, что когда он проводил рукой по волосам, на плечи его сыпалась
перхоть. Нельзя сказать, что прическа Эндрю — длинные, почти до плеч волосы
— имела определенный стиль. Но мне она и так нравилась, и каждый раз, когда
он подстригался, я втайне огорчалась.
Чайник закипел. Присоединившись ко мне у камина, Эндрю начал возиться со
сложным
оборудованием
для заварки чая, куда входили чайник для заварки,
изящные маленькие чашечки и блюдца с прелестным узором из переплетающихся
линий, ситечко, сахарница, щипцы для сахара, молочник, поднос и чайные
ложки. Я уже намазала маслом третью лепешку и держала ее нал огнем,
наслаждаясь этим ритуалом, создававшим атмосферу интимности. Пока Эндрю
наливал чай, я не сводила зачарованных глаз с его профиля. Лицо Эндрю
постоянно менялось, поскольку я видела его под разным углом зрения. В свете
огня его нос, похожий на нос судна, блестел, а сухая, пергаментная кожа щек
приобретала совершенно иной вид, рельефными становились ее выпуклости и
впадинки, и каждая линия лица казалась мне иероглифом, полным скрытого
смысла. Он поднял бровь:
— Вы кажетесь задумчивой, Хариэт. У вас все в порядке? Я растерялась.
Рассказала ли ему Салли, что случилось? Нет, не рассказала. На лице Эндрю
отразились смятение и озабоченность, когда я вкратце изложила ему события
вчерашнего дня и сообщила о своей внезапной отставке. Бормоча слова
сочувствия, он подался вперед и коснулся моей руки:
— Если я могу что-то сделать для вас...
Обними меня, идиот!
— завопил отчаянный голос у меня в мозгу. Мне
хотелось, чтобы он сел поближе ко мне.
Третья поджариваемая лепешка лопнула, И, испуганная, я уронила вилку для
тостов в камин. Она запрыгала по дровам, и во все стороны полетели искры.
— Идиот! — Эндрю вскочил, чтобы затоптать их на ковре. — Я
знал, что мне следовало купить еще одну упаковку. — Он с улыбкой
повернулся ко мне: — Теперь мы подеремся из-за последней лепешки.
Шанс на развитие романтических отношений был упущен. Но как Эндрю мог шутить
в такой момент? Неужели он не понял, что весь мой мир разлетелся на куски?
Сидя на корточках у огня, он нацепил на вилку лепешку и поднял ее над
пламенем. Видимо, Эндрю не доверял мне и не желал рисковать, опасаясь, как
бы последняя лепешка не оказалась обугленной по моей вине.
— А знаете, Хариэт, — проговорил он, — иногда такие вещи
случаются во благо, хотя вы и не постигаете их скрытого смысла и последствий
того, что произошло.
Всхлипнув и подавив желание пролить слезу жалости к себе, я уставилась на
дырку перед самым камином, прожженную в потертом ковре и все еще дымившуюся.
О чем это он, черт возьми?
— Вы хотите сказать, — предположила я, изобразив на лице слабое
подобие улыбки, — что я дала вам повод купить новый ковер?
— Зачем мне новый ковер? — Эндрю с недоумением взглянул на
меня. — Я говорю о вашем досрочном выходе на пенсию. Возможно, для вас
это станет началом новой жизни, позволит вам развиваться, совершенствоваться
и так далее. По правде говоря, мне даже немного завидно.
Завидовать мне? Этого я не ожидала и не хотела. Мне было нужно сочувствие — целые ушаты сочувствия.
Я могла бы много часов подряд жаловаться на несправедливость моего
увольнения, на то, что библиотека приходит в упадок. О, если бы Эндрю
согласился со мной, что мисс Анетт Бэйкер и ей подобные несут в себе угрозу
цивилизации и подрывают образование будущих поколений!
— Сам я не упустил бы такого шанса, — продолжал он. — Я бы
ухватился за него, но мне предстоит поработать еще несколько лет до того,
как представится подобный выбор. У меня слишком много долгосрочных
обязательств. — Эндрю повернул вилку для тостов. — Кроме того, наш
отдел в таком состоянии, что если бы я сейчас ушел, все развалилось бы. Кто-
то должен взять на себя ответственность и держать все под контролем. Верно?
Почему мужчины всегда воображают, что они незаменимы? Эндрю уже забыл о моих
несчастьях и заговорил о себе. Скоро он вернется к своим писаниям.
— Как ваша книга? — спросила я, опережая его. Я не хотела дать ему
повод обвинить меня в эгоизме и излишней жалости к себе.
— Ах да, это действительно проблема. — Уложив четвертую лепешку на
тарелку, он потянулся за маслом. Последнюю Эндрю, вероятно, припас, чтобы
съесть после моего ухода. — Времени не хватает.
Книга Эндрю. Он работает над ней по меньшей мере уже пять лет. Что-то
связанное с мифами и легендами, насколько я могла судить по его осторожным
репликам. Я никогда не видела ни одного написанного им слова и порой
подозревала, что и сама книга всего лишь миф, удобная уловка, позволяющая
отказаться от нежелательных приглашений и тому подобного.
— Вот почему вы не должны забывать о положительной стороне дела,
Хариэт, — продолжал он. — Вы могли бы... м-м-м... — Он жадно
впился зубами в пропитанную маслом сдобную лепешку, сделав радушный жест
рукой и давая мне понять, что и я могу взять одну. — Вы сами могли бы
что-нибудь написать. Уверен, у вас есть способности. Почему бы вам не пройти
курс, ну, скажем, обучения литературному творчеству? Например, у нас в
университете. Теперь, когда у вас появилось время, идеальный момент, чтобы
начать.
Эндрю не понял. Он совсем не понимал меня.
Неужели ему не приходило в голову, что у меня и так было полно свободного
времени? Что у меня его больше, чем мне нужно? Все эти одинокие вечера и уик-
энды, которые растягивались до бесконечности в серую ленту, разделяемую
далеко отстоящими друг от друга яркими пятнами — моими встречами с ним?
Неужели он никогда не догадывался, что мой неуемный аппетит к чтению
подпитывался не столько страстью к литературе, сколько необходимостью
убежать от холодной повседневности?
— Вчера вечером вы рассказывали мне какие-то удивительные вещи, Хариэт.
Это меня просто зачаровало. Мы обсуждали легенду о Фаусте. Вы изучали ее?
— Не совсем так, — отвечала я, радуясь, что он сменил тему. —
Однажды я видела пьесу Марло, но помню не так уж много. А вы знаете что-
нибудь об этом?
— Постойте-ка... — Эндрю подошел к книжной полке и взял несколько
томов. — У меня здесь и Марло, и Гёте, да еще кое-какие комментарии.
Может, хотите почитать?
Я листала книги, пока Эндрю пожирал три оставшиеся лепешки и допивал
четвертую чашку чаю. И вдруг на одной странице пьесы Марло мне бросилась в
глаза строчка
командир и верховный повелитель всех духов
и слышала ли я
уже этого где-то? — Многие писатели серьезно брались за легенду о
Фаусте, — сказал Эндрю, забрав у меня томик Марло. Он достал очки из
внутреннего кармана и, надев их, задумчиво полистал книгу, — По сути,
это просто моралите — Фауст заключает союз с Дьяволом и в обмен на свою душу
получает двадцать лишних лет жизни. Он тратит это время на светские
удовольствия, находит что ни одно из них не стоит внимания, и вконце концов
испытывает желание искупить свою вину, но слишком поздно. С последним ударом
часов, ровно в полночь, появляется Мефистофель и тащит его в ад. —
Эндрю поднес книгу к свету и прочитал вслух:
В стеклах очков Эндрю отражалось пламя, плясавшее в камине, и эти блики огня
сообщали таинственность его чертам. Жадный школьник превратился в
загадочного интеллектуала — его образ приобрел большую живость,
привлекательность и недосягаемость.
— С другой стороны, Гёте, — продолжал Эндрю, — был дитя
Просвещения. Он считал искупление вполне естественным в судьбе человека.
Верил, что спасение приходит благодаря постоянному стремлению к ценностям
высшего порядка.
Эндрю сделал движение и откусил еще один большой кусок лепешки.
Расплавленное масло брызнуло из угла рта, жир потек, оставив след на его
подбородке, и достиг бороды. Подавив желание протянуть руку и отереть
подбородок Эндрю своим носовым платком, я открыла второй том и начала
перелистывать страницы. Между тем Эндрю говорил, и некоторые фразы навевали
воспоминания о прошедшей ночи.
— Фаусту в интерпретации Гёте удается избежать наказания, и в последнюю
минуту его забирают на небеса. К тому же у Гёте появляется новая тема —
Das
ewig Weibliche
.
— Das — что?
— Вечно женственное.
Лицо Эндрю приняло мечтательное выражение, и он издал короткий тихий смешок.
— Он спасен благодаря любви прекрасной женщины.
Я испытала острый укол ревности. О ком сейчас думал Эндрю? Он потянулся было
за книгой, но я отстранила его руку, сделав вид, что читаю.
Посмотри на
меня, Эндрю! — мысленно взмолилась я. — Тебе не угрожает, что я
использую, а потом выброшу тебя, как сделает эта молодая девушка-студентка.
Я буду ухаживать за тобой. Я спасу тебя. И меня не отталкивает даже то, что
у тебя течет масло по подбородку
.
— Конечно, в более поздних интерпретациях, — продолжал он, —
появляется множество новых проблем.
Но я уже не слушала его. Я уставилась на страницу, случайно открытую мной.
Тебя смущает... мой пентаграммы знак?
Внезапно память моя ожила, и я вдруг вспомнила все, что происходило прошлой
ночью. Пятиконечные звезды на ожерелье Салли. Студент, называвший себя
Мефисто. Его вызывающие обещания и фокусы. Почему никто не знал его и ничего
не мог о нем сказать? Почему никто не мог припомнить, видел ли этого
человека прежде? Я вспомнила, как внезапно он исчез, когда появилась Салли.
Я коснулась руки Эндрю и указала на страницу:
— Что означает эта строчка о пентаграмме? Он снова надел очки и взял
книгу.
— О, это просто шутка Гёте. Мефистофель не мог покинуть его комнату из-
за амулета Фауста, висевшего над дверью. Пятиконечная фигура — традиционный
талисман мага. Использовался для защиты от демонов.
Неужели такое возможно?
— спрашивала я себя.
Разве я могу хоть на секунду допустить, что все это было правдой? Что
прошлой ночью я действительно встретила Дьявола? Но если это и правда был
Дьявол, почему он пожелал говорить со мной? Ведь он мог поймать рыбку
покрупнее.
— Эндрю, почему Фауст во всех источниках мужчина?
Сначала он как будто удивился, потом на его лице расплылась улыбка.
— Думаю, до него еще не добрались феминистки. — Эндрю
хмыкнул. — Впрочем, полагаю, что скоро они исправят эту оплошность.
Фауст в юбке, уж конечно, заставит Дьявола побегать и отработать
вознаграждение.
— Может, женщин не так пленяют мирские радости, — ощетинилась
я. — Может, у них слишком развито чувство собственного достоинства,
чтобы бросаться очертя голову в новые приключения.
Я сглотнула и замолчала, вдруг почувствовав, что у меня сейчас брызнут
слезы. Ну какая же я лицемерка! Если бы кто-нибудь предложил мне любое
приключение, какой-то новый опыт, я ведь не стала бы сидеть, размышляя об
уважении к себе. Да я бы просто с руками оторвала все, что мне предложат.
— Мне пора. — Я поднялась. — Сегодня вечером у меня дела. А
позже мне надо кое с кем встретиться.
Эта ложь не имела никакого смысла, ведь не могла же я сидеть и ждать, пока
Эндрю намекнет на то, что у него куча работы с эссе. Самоуважение. Чувство
собственного достоинства. Почему всегда приходится делать то, чего вовсе не
хочется?
— О! Уже?
Эндрю взглянул на свои ручные часы, мне показалось, что он разочарован.
— А я хотел предложить вам посидеть в пабе.
— Но я думала... — Я беспомощно смотрела на него. Черт возьми! Опять
все испортила! Почему не подождала несколько минут, прежде чем открыть свой
глупый болтливый рот?
Эндрю встал и легонько похлопал меня по плечу:
— Конечно, вы совершенно правы, Хариэт. Мне и в самом деле надо
покончить сегодня вечером с этими эссе. Куда бы я делся без вас? Вы
направляете меня на путь истинный.
— Я... гм... все это можно еще переиграть...
— Чепуха, Хариэт, — улыбнулся он. — Я не смею нарушать ваши
планы. Это было бы с моей стороны непозволительным эгоизмом. Мне следовало
пригласить вас в паб гораздо раньше.
—Ну тогда оставим это до другого раза? —Я старалась говорить самым
непринужденным тоном. —Может как-нибудь на следующей неделе?
— О да, конечно. — Эндрю нахмурился. — Хотя по вечерам я, как
правило, занят. Ну, вы знаете, в конце семестра всегда начинаются эти
скучные университетские сборища. Приходится появляться на всех, чтобы
сохранить хорошие отношения с коллегами.
Он рассмеялся, и я тоже, хотя не нашла ничего забавного в его словах.
— Я позвоню вам, — пообещал Эндрю, провожая меня до двери. —
Хариэт! — окликнул он меня, когда я уже стояла на лестничной площадке.
Я стремительно обернулась.
— Да?
— Мне жаль, что у вас такая неудача с работой. Но не падайте духом. В
конце концов, такие вещи нередко изменяют жизнь к лучшему. — Эндрю
потянулся к дверной ручке, показывая, что наше свидание окончено. —
Если не увижу вас до Рождества, то на всякий случай желаю вам хорошо
провести его.
Я быстро шла домой по темным улицам, испытывая мазохистское удовольствие от
ледяных порывов ветра, дувшего мне в лицо, и притворяясь, что только из-за
этого по моим щекам катятся обжигающие слезы. Мне было совершенно ясно, что
я не увижу Эндрю на Рождество. Чем же мне заняться до окончания
рождественских праздников? Как я справлюсь с одиночеством без работы?
Будущее казалось темной бездонной пропастью, края которой были украшены
подмигивающими рождественскими огоньками.
Глава 4
Входя в свою квартиру, я мысленно отвинчивала крышку с бутылки виски. Не
сняв пальто и не включив света, я направилась через гостиную прямо к
подоконнику, где оставила бутылку. Но там ее не оказалось. Неужели я
прикончила бутылку накануне?
Я остановилась и принюхалась. Запах табачного дыма. Что, черт возьми, это
значит?
В тишине прозвучал голос:
— Ваш напиток здесь, Хариэт...
Сердце мое сделало скачок, и, охваченная страхом, я вскрикнула и бросилась к
двери. Я была уже на полпути к ней, когда свет зажегся сам собой. Я круто
повернулась и увидела мужчину, лежавшего на моем диване. Это был тот самый
студент с вечеринки. Мефисто. В одной руке он держал стакан с моим виски, а
в другой — сигарету.
— Вы ведь пьете его неразбавленным, да? — Мефисто указал на второй
стакан на столе. — Я налил вам двойную порцию.
Я воззрилась на него, не веря своим глазам.
— Как вы попали в квартиру?
— Почему вы пробыли у Эндрю так долго? Ожидали от него рождественского поздравления и поцелуя?
— Вон из моей квартиры! — Я не узнала своего голоса — это был
истерический вопль. — Убирайтесь, пока я не вызвала полицию.
Он выпустил голубое колечко дыма, и оно поднялось к потолку.
— От вас, Хариэт, я ожидал чего-нибудь более оригинального. Предлагаю
вам перестать скандалить и выпить со мной. Помните, бутылки хватит надолго,
если вы будете пить в моем обществе.
Я пыталась придумать хлесткий ответ, но сейчас больше всего нуждалась в
выпивке. Я отхлебнула добрый глоток того, что мне налил он, и снова
наполнила стакан, наслаждаясь теплом, распространявшимся по всему моему
телу. Остатки утреннего похмелья рассеивались.
— Думаю, пора вам мне кое-что объяснить. — Я с вызовом посмотрела
на Мефисто. — И пожалуйста, уберите ваши грязные башмаки с моего
дивана.
Он оглядел свои башмаки с таким удивлением, будто видел их впервые в жизни.
— С вашего дивана? О! Понимаю!
Мефисто пожал плечами и лениво спустил на пол ноги в черных кожаных
башмаках. Потертые джинсы ковбойского покроя тесно облегали его бедра. Он
закатал рукава джемпера до локтей, обнажив руки, густо поросшие черными
волосами.
— Ну? — вопро
...Закладка в соц.сетях
