Жанр: Любовные романы
Сестры
... ты дашь мне сто тысяч
долларов. — Он не стал сдерживаться и рассмеялся, говоря это. Нет, она
восхитительна. Она потрясла его, эта неистовая женщина-гора, с моралью и
бесстыдством дикой кошки.
Джули тоже рассмеялась. Их тайный сговор все еще действовал, потребность
друг в друге не умерла. Он хочет сейчас уйти, чтобы искать зеленую траву на
другой стороне холма, но он ее не найдет. Когда его мечты погибнут, а
честолюбие будет уничтожено, он объявится здесь снова.
Билли почувствовал, что самый ответственный момент наступил. Кажется, пора.
Она смеялась над ним, но и с ним. Она верила, что он вернется. Время пришло.
Он задержал дыхание и выпалил:
— На днях я пришлю за своими картинами — если ты не возражаешь, чтобы я
забрал их отсюда. — Теперь его жизнь была в ее руках.
— О Боже! А сразу их нельзя взять? Сама мысль о том, что эти чудовища
наполняют мой дом, приводит меня в состояние ужаса. Но, боюсь, едва ли они
влезут в
Мазерати
. Ладно, пусть остаются на день-два. Но потом этот хлам
выбросят.
Билли почувствовал, как обмякло все его тело. Хоть раз она упустила
возможность действительно уничтожить его. А может быть, лишь приберегла свои
козыри для следующего момента. Как ни странно, именно ее уверенность том,
что его живопись — гадкая мазня, давала ей эти козыри. Для нее картины Билли
были свидетельством его провала в мире искусства, что неизбежно должно
возвратить его к ней. Для него же они символизировали его блестящее будущее.
Даже одна из них уже спасла бы его.
— До свиданья, Джули.
— Да пошел ты к черту, неудачник. Все равно вернешься.
Но, когда дверь за ним захлопнулась, уверенность испарилась, и этого она не
могла вынести. Однако боль ее была потоплена океаном гнева. Однажды ее уже
покинул единственный человек, которого она когда-либо любила. Ее отец
отвернулся от нее и выбрал ее мать... и Джейн. А теперь ее покидал Билли —
игрушечный мальчик, наркотик, доставлявший радость и наслаждение. С ним она
забывала свою боль — и опять причиной ее возобновившихся страданий была
Джейн, ее сестра, от которой невозможно было избавиться. Всегда и всюду
Джейн.
Она сжала руками виски и откинула голову. В ней клокотало, ее обжигало
слишком хорошо знакомое ей чувство.
— Я так сильно ненавижу ее, Орландо, — прошептала она. — Ты
можешь понять, что такое ненависть?
Орландо фыркнул.
— Но ведь с ней еще не покончено, не так ли, дорогуша? Мы даже еще не
начали уничтожать ее. А Билли? Ну что он за дурак, верно, милый? Мы разрежем
их на куски, их обоих, и дадим тебе на обед.
Ярость свела ей все внутренности, но она и не думала удерживать свои чувства
внутри.
А-а-а-а-а-а!
— прокричала она на весь жестокий мир, который так
помыкал ею. Рыжий кот ракетой взмыл к потолку, а шелковые простыни трещали и
скручивались под ее корчащимся телом.
— Существует три типа недополучения еды в странах
третьего мира
,
подобных тем местам, которые вы видите на экране. Не хватает калорий. Не
хватает белков. И не хватает витаминов, что ведет к таким заболеваниям, как
цинга, пеллагра и бери-бери.
Пит Ривкин предпринял смелый шаг — нарушил веселость праздника, занявшись с
Робертом Фоли послеобеденным просмотром киноленты о жизни индийской бедноты.
Банкет всегда сопровождался просмотром новой, неизвестной прессе ленты,
светской беседой, что позволяло зрителям-счастливчикам еще недели три
блистать в обществе. Но сегодняшний просмотр был тяжеловат даже после еды.
Нежный вкус тихоокеанских устриц, соблазнительно угнездившихся в своих
тонких рифленых раковинах, хорошо сочетался с крепостью изысканного
Пуйли
Фюме
82-го года с Луары. Запеченная индюшка в соусе из гранатов, ягод и
можжевельника — новомексиканская кухня для этих нервных обитателей Беверли-
Хиллз — была неподражаема с классическим красным вином,
Шато Вейшвель
1966
года. Все было вкусно и безо всякого жира. Да и десерт не угрожал здоровью и
не нарушал диеты. Три маленькие вазочки для каждого. Голубые для черники,
малиновые для малины и нежно-лимонно-зеленые для сортового мускатного
винограда. Гости выпили бутылку-другую марочного шампанского
Тэйтинжер
розе
, запивая десерт, и продолжали потягивать его, но уже с меньшим
удовольствием, мужественно глядя на болячки детишек, на мух и грязь, на
нищету и жуткий обвиняющий голод. Не будь Пит Ривкин прославленным
режиссером, они бы давно ушли под благовидными предлогами. А так им пришлось
приклеиться к явно уютным, удобным креслам в частном просмотровом зале
Ривкина, где женщины, да и один-два мужчины, проводили время, гадая, каков
Роберт Фоли в постели.
Сибил Шеферд нагнулась к Дэвиду Патнэму, боссу студии
Коламбия Пикчерз
:
— Этот разговор о голоде заставил меня проголодаться. Мне кажется, я бы
так и съела его. — Она подмигнула, ткнув пальцем в Роберта Фоли,
стоявшего с указкой в руке у светящегося экрана.
Эта выходка Сибил восходила к пожирательнице мужчин из
Света луны
с
легендарной Мэй Вест. Джонни опрокинул свой стакан. Сибил немедленно
отреагировала:
— Раз уж ты разлил эту бурду, мне придется вылакать ее.
Роберт Фоли осторожно воздействовал на своих зрителей и слушателей. Смешать
обед с голодом — в этом был, разумеется, определенный риск, особенно в среде
преступных богатеев, которые влезают в тесную одежду либерализма, чтобы
замаскировать тот факт, что в груди у них бьется счетчик для денег. Чтобы
его самодельная бомбейская кинолента воздействовала на их пищеварительные
системы, им нужно было бы не шампанское потягивать, а нарезаться рому.
— Я, разумеется, знаю, что никто не может заставить вас расстаться с
деньгами, да никто и не заставляет, просто я хочу, чтобы вы знали — эти
детишки отчаянно нуждаются в вашей помощи. Вы видите, как они страдают, но
вы не можете чувствовать этого, слышать и обонять. Я испытал все это, и,
поверьте, этот опыт останется во мне навсегда. Я хочу попытаться разделить
эту боль с вами, и вот почему сегодня Пит Ривкин пригласил меня сюда.
Его пронзительные синие глаза вглядывались в комнату и останавливались на
голливудских знаменитостях, опаляя их совесть, заставляя корчиться от
чувства вины на тех, кого он мог выделить из общей массы, почувствовать их
желание помочь; по всей комнате словно зашуршали невидимые бумажники.
—
Кто это, Элизабет? Как это так случилось, что я
никогда прежде
не слыхал о нем? Не он ли занимается
реабилитацией наркоманов? Нельзя ли с ним поближе познакомиться? Что, если
бы
он согласился поработать с сексуальными маньяками.
Боже, сколько проблем мы бы недосчитались!
— Не выйдет. Я уже попыталась затянуть его в работу, связанную со
СПИДом, и знаю, что он отказался помогать Барбаре Синатра с ее пострадавшими
от насилия детьми. Он типичное порождение Боба Джельдофа. Это только часть
его работы. А в основном он работает в больнице — в бесплатной,
непрофильного типа. Ну не безумец ли?
Элизабет Тейлор нелегко раздавала комплименты. Сострадательный комиссар,
расспрашивавший ее, находился под соответствующим впечатлением. Он
утвердился в мыслях отвалить солидный куш.
— А чем сейчас занят Пит? Крупная работенка? — Как и все в Беверли-
Хиллз, благотворительность тоже была обусловлена следованием за лидером.
Деятель такого калибра, как Пит, не станет участвовать в никчемном
мероприятии.
— Не то слово. Сериал, который он сейчас запустил на Эй-би-си —
Ночи в
Беверли-Хиллз
, — будет потрясающим. Они вкладывают в него целое
состояние. И воздастся им сторицею... — засмеялась Лиз Тейлор,
осознавая, что она, как и каждый здесь, служит прекрасной иллюстрацией этого
библейского изречения.
Роберт Фоли видел, что они с ним. Им нравился его стиль. Он позволил себе
немного надавить; вкладывая свои слова в каждое ухо, слегка посмеиваясь про
себя, мгновенно потупив глаза, словно собираясь приготовиться к решительному
броску:
— Разумеется, и здесь, в Южной Калифорнии, нам кажется, будто у нас
тоже полно проблем с едой. Слишком много калорий. И вот мы отправляемся в
Голден Дор
или в
Каль-а-ви
, звоним своим личным тренерам и требуем
заняться с нами аэробикой, отправляемся к
Хантеру
и хватаем пару
экземпляров наимоднейшего руководства по диете. — Он встретился
взглядом с Лиз Тейлор. — Или вдруг нас начинает беспокоить неумеренное
потребление белков. Холестерина. Животного жира. Не дай Бог это отнимет пару
лет нашей драгоценной жизни. К тому же мы все, разумеется, помешаны на
витаминах и необходимых минеральных добавках. Все ли здесь знают, сколько
они потребляют кальция? Ну, конечно. Держу пари, второй пунктик — это
магний. Но, представьте себе, в Индии сорок лет — это уже глубокая старость,
и они трясутся
от ужаса, что могут прожить дольше.
Он говорил все быстрее, слова безжалостно ранили их, словно удары хлыста, и
едва ли причиняемую боль могло смягчать местоимение
мы
. Шепоток
потрескивал в комнате, словно искры пламени. Этот доктор медицины не был
миллионером, он жил скромно и лечил бедняков; он считал их заботы о диете
детской игрой, чем это, в сущности, и было. Для него жизнь начинающей
кинозвезды мало отличалась от жизни обитателей процветающей фермы, и
собственное здоровье волновало его не больше, чем предприимчивого агента
здоровье бывшей жены.
— Итак, сейчас вы видели больницу, которую мы основали в Бомбее,
благодаря великодушию и щедрости нашего хозяина. Эта больница будет носить
имя Пита Ривкина. У меня в кармане лежит чек, выписанный в Американский
банк... Надеюсь, у них имеются деньги... в размере... четверти миллиона
долларов. — Он вытащил чек и помахал им над головой, а общий вдох
изумления сменился криками
браво
и взрывом вежливых, но и тревожных
аплодисментов.
Голос Роберта Фоли зазвучал жестче. В нем появилась хрипотца, да и черт с
ней. Какими бы ни были средства, их оправдывал и венчал достигаемый
результат. Он не знал, так ли это в случае войны, вряд ли иначе было в
любви, но в благотворительности, во имя детей, все средства были уж точно
законны и справедливы.
— Я знаю, что не каждый из вас способен дать столь же крупную сумму.
Пит — прекрасный, добрейший человек, который, по счастливой случайности, еще
и очень, очень богат. Но я бы высоко оценил каждый ваш, даже самый малый,
вклад в общий фонд для этих детей. Они такие маленькие, такие ранимые, живут
в такой нужде. Сегодня вечером вы сами это увидели. Позвольте же им
коснуться и вашего сердца, как пленили они мое. Пусть же эти дети, как и все
мы на этой земле, будут уверены в своем будущем. Все, что вы в состоянии
выделить — каждый в соответствии со своими средствами — это драгоценный
подарок, жизнь для тех, кто живет в долине смерти. И я всем вам глубоко
благодарен.
Теперь комната загудела. Энтузиазм достиг высокой ноты. Но было в этом и еще
кое-что, на что и рассчитывал Роберт Фоли: дух, который и сделал Америку
великой, — дух соревнования, и стимулом его стало сейчас пожертвование
Ривкина. В Калифорнии, и в Беверли-Хиллз особенно, быть богатым и
преуспевающим — моральный долг гражданина. Роберт Фоли сыграл именно на этой
струнке. Дать мало — значит показать, как ты мал. Дать много — показать, что
и ты кое-что значишь. Дать больше всех — доказать, что ты первее первого.
Бриллианты от Картье нервно заблестели на загорелых пальцах.
Искусственно увеличенные груди расцветали в бюстгальтерах от Лагерфельда;
остро торчащие и разбухшие уменьшались в лифчиках от Клода Монтана. Пальцы
взволнованно сжимались в туфельках от Мод Фризон, поднятые лица приобретали
приличествующее случаю выражение.
Пит Ривкин не сидел на месте. Наиболее преуспевающий телережиссер в
Голливуде, он был тонким, стройным, прекрасно выглядел в свои сорок пять
лет. Он лучисто улыбался коллегам по ремеслу, считавшимся его
друзьями
. Он
пытался было говорить, но успех сам говорил за него. Ему не нужно было
вообще говорить.
Он улыбнулся стоящему в другом конце комнаты Роберту Фоли. Милый, славный,
неизменный Роберт — столь же отличный от толпы обитателей Беверли-Хиллз, как
Крафт от Камамбера. Странное место для Роберта, пришедшего сюда в
мешковатом, свисающем с сильных плеч смокинге, с его бледным, чувственным
лицом, которое нужно бы часа два подержать на хорошем солнце, и с его
резкой, четкой, искренней манерой поведения, так разительно отличающей его
от приторных, падких до денег бандитов, которые выдавали себя за врачей в
Южной Калифорнии.
— Роберт, спасибо тебе. В твоем лице все бедняки мира имеют мощного
защитника. В самом деле мощного защитника. — Он подождал, пока все в
комнате не начали аплодировать.
— Правильно, Пит, — раздался бас Танкерея.
— Правильно, правильно! — подхватил кто-то.
— Эта ночь грозит затянуться, — непочтительный шепоток Сибил
Шеферд опасно разнесся по всей комнате.
— Спасибо. Спасибо вам всем. — Он услышал ее слова. И в его памяти
мгновенно образовалась трещинка. Лучше бы показывали
Свет луны
.
— Иногда здесь, в Голливуде, — Пит намеренно употребил это
обобщающее название всей киноиндустрии, — мы теряемся в собственных
мечтах и планах. Мы беспокоимся о собственных проблемах и своем весе, о
своих провалах и наградах, и прекрасно, что это так. Это и заставляет земной
шар вертеться, а наш великолепный бизнес процветать и, разумеется, делать
нас богатыми. И это тоже прекрасно, потому что иногда, вот как сегодня, это
позволяет нам совершать добрые, чудесные поступки. Некоторые из вас,
присутствующих здесь, знают, что такое быть бедным. Это не та бедность и
лишения, испытываемые несчастными детишками, которых мы сейчас видели, но
все же. — Он помолчал, чтобы оживить прошлое в памяти присутствующих.
А в их головах тем временем жужжали калькуляторы, прикидывая, сколько они
способны отстегнуть, и сможет ли кто-нибудь перекрыть вклад Ривкина, и как
это будет выглядеть — великодушно или глупо — дать больше.
— Поэтому, пожалуйста, как сказал Роберт Фоли,
во имя детей
, пусть
каждый даст от своего сердца.
Элизабет Тейлор встала, и словно электричество пронизало комнату.
— Спасибо тебе, Пит. И спасибо вам, доктор Фоли. Вы меня тронули.
Сегодня вечером вы так глубоко тронули меня, что побудили совершить то, о
чем я, быть может, буду позже сожалеть. Но это не имеет значения. Имеют
значение только дети. И я хочу отдать им вот это.
Комната затихла. Лиз Тейлор уважали во всем мире за ее мужество, достоинство
и доброе сердце. Каждую каплю своей невероятной энергии и творческого дара
она вкладывала в отчаянную борьбу со СПИДом.
Она прошла вперед и на ходу сняла с пальца громадное кольцо с бриллиантом
размером с яйцо.
Комната постепенно наполнилась гулом.
Венди Старк не смогла сдержаться:
— Лиз, только не бриллиант Винстона.
— Нет, — ответила Элизабет Тейлор, — Ричарда Бартона. Он сам
бы захотел, чтобы бриллиант достался детям.
Сидя возле бассейна отеля
Бель-Эйр
, Ивэн Кестлер мрачно разглядывал имена
в блокноте, лежащем перед ним. Ему следовало позвонить им всем за время
своего пребывания в Лос-Анджелесе: крупнейшим коллекционерам — Арманду
Хаммеру, Эли Броаду, Анненбергам, Аарону Спеллингу; политикам ранга Брэдли и
Ваксмана, наиболее известным деятелям киноиндустрии вроде Гриффина,
Вейнтрауба и Вассермана. Но сейчас его просто с души воротило от самой мысли
о необходимых звонках. Он был измотан, издерган и находился на опасной грани
маниакального помешательства. Парень с одержимыми глазами покинул его, даже
не попрощавшись. Это не было дешевым уличным знакомством, и недаром оно так
перевернуло ему душу. Билли Бингэм был художником, однако, познакомившись с
Ивэном Кестлером, он не придал этому
никакого значения.
Это противоречило естественному порядку вещей и потому нарушило размеренный
ход жизни Ивэна.
Дело было не только в физическом влечении. По какой-то непонятной самому
Ивэну причине у него было непреодолимое желание уцепиться за хвост кометы
Билли, магнетическая решимость погрузиться самому в устремления Билли,
овладеть частью того
смысла, которым, как казалось, он
так исчерпывающе владел. Ивэн знал, что сам по себе он значил успех. Его
клиентами были люди, которые не могли не покупать, у которых домов было
больше, чем времени посетить их все, чей список движимости и недвижимости
был длиннее, чем хватило бы сил дочитать его до конца, и у которых любовниц
было больше, чем времени, которое они могли бы им уделить. Призванием Ивэна
было помогать им, когда приходило время; он сыпал гладко отшлифованными
словами, освобождая их от тяжкого бремени состояния, разменивая их деньги на
странно раскрашенные картины, диковатых форм скульптуры, заставляя сгорать
от зависти конкурентов, прикидывающихся их близкими друзьями.
Но он видел не только честолюбие, но и свет, исходивший из глаз Билли
Бингэма, и по сравнению с этим светом вся его собственная карьера была так
же бесполезна, как мужской сосок.
Он нетерпеливо откусил кончик похожей на торпеду гаванской сигары
Монтекристо № 2
и поискал глазами красивого длинноволосого парня,
присматривающего за бассейном отеля.
— Роберт, принеси-ка мне выпить, только налей побольше лимонного соку и
пару капель
Табаско
и не задерживайся.
— Сейчас вернусь, мистер Кестлер. Одна нога тут, другая там. — В
Бель-Эйр
имена клиентов знали назубок.
Полуденное солнце становилось все жарче, но это было чудесно. Аристотель
Онассис был прав. Когда его спрашивали, что нужно прежде всего, если хочешь
сколотить побольше денег, он неизменно отвечал:
Всегда быть загорелым
.
Отлично, Ивэн неплохо загорел — и при этом не совершил обычной голливудской
ошибки: загорать только лицом к солнцу. Спина его тоже была коричневой, и
ягодицы заодно. Ивэн удовлетворенно вздохнул. Это было одно из немногих
местечек в Лос-Анджелесе, где можно по-настоящему расслабиться. Здесь,
конечно, тоже не все делается быстро, но уж зато выпивка и еда — чудесные.
Он оглядел откосы каньона, высокие пальмы, достающие до самых небес, потом
вновь опустил глаза вниз, к бассейну, к столику, уставленному фруктами,
бутылочками и баночками с маслом для загара, предоставляемыми отелем своим
гостям. Да, прекрасное, цивилизованное место. Здесь могло бы понравиться
жить Билли Бингэму...
В его голове крутилась одна мысль, пока он наблюдал, как приближается
официант с напитками — стильной формы пластиковый стаканчик на подносе,
обернутом цветным платком, чтобы не расплескалось.
— Принеси мне телефон, будь любезен.
У него не было ее телефона, но при его связях узнать ничего не стоило. Во
сколько они там обедают, в пустыне? Почти наверняка еще не обедали, хотя они
и здесь ведут себя эксцентрично. Ну, как бы там ни было, а с Джули Беннет
следует потолковать. И почему это он еще ни разу не удосужился послать ей
какую-нибудь картинку из своей коллекции? Впрочем, возможно, что-то для нее
он покупал. Но на уме у Ивэна было совсем не искусство.
Джули Беннет уныло бродила в своем заставленном скульптурами саду. Обычно ей
нравилось это место; семидесятифутовая зеленая марка на вершине горы,
впечатляющая контрастом своего цветения с вылизанным солнцем скалистым
предгорьем, возвышавшимся над нею. Но под стать ее душе была именно гора —
одинокая, необитаемая громада, неуступчивая перед лицом терзающих мир внизу
напастей. Казалось, гора насмехается над плодородным оазисом у своего
подножия, над тысячами галлонов пресной воды, выкачанных из недр из-за
прихоти богатой женщины. Она глумилась с высоты своего вековечного
превосходства, словно говоря:
Я, может быть, и плебейка, но я высока,
тверда и терпелива, и однажды я — истинная аристократка в этой долине —
приду в ночи и еще раз овладею тобой
.
Странная надежда была в бесконечной борьбе пустыни, в трудности этой борьбы,
в ее чудовищном, враждебном обаянии, в бесконечном стоицизме, с каким она
переносила свои мучения. Она растворилась в скудной пустыне, похоронила себя
в той пугающей необъятности и, хотя цивилизация пришла в долину, пустыня
томилась под поверхностным слоем, держа природу под контролем. Только здесь
Джули и могла жить — в месте, которое не могло даровать жизни, но все
понимало про жизнь, про оцепенение смерти и про то, как не оставить ни
одного следа некогда здесь обитавших. Поэтому самая сущность Джули
сочеталась с духом пустыни. То было, пожалуй, единственное на свете место
для женщины, лишенной матки.
В Коачелла-Вэлли она смогла забыть о своей цветущей зеленой родине и о
бьющей через край жизни на росистых лужайках Беверли-Хиллз, откуда каждую
неделю наезжали киноподонки и ухаживали за ней. Джули Беннет, писательница с
немыслимым счетом в банке, на деньги от продажи книг которой можно было
скупить все киносеансы, от которых зависели все эти заклады, любовницы и
классные автомобили.
Полуденное солнце припекало ей плечи. Бездушные собаки и англичанки. Но тот,
кто написал это, не знал о Палм-Спрингс, где температура может подняться до
ста двадцати градусов в это время суток, там растопляющая мозги жара не
причина безумия, но лекарство от него. Какая боль сможет выстоять, когда
солнце обращает тонкий платок в пепел? И впрямь, какая боль?
Джули протянула палец, чтобы коснуться пальцем приятно округлого контура
скульптуры Генри Мура. Она сделала это с огромной осторожностью. Задержать
руку хоть ненадолго значило обжечь кожу. Раскаленный металл успокоил ее
пламенеющую голову, приятное ощущение своей остротой охладило ее пыл, и она
снова подумала о Билли Бингэме.
Билли уехал всего каких-нибудь четыре-пять коротких часов назад. Вот она и
потеряла его. Других невозможно было потерять, но с Билли было совсем
другое. Хотя она и пыталась уверить его, что он существует всего лишь для
удовлетворения ее прихотей, живая игрушка, движущаяся мишень для ее
хлесткого языка, он так и не уверовал в это, и в глубине сердца не верила и
она сама. Вновь и вновь она твердила себе, что он ничтожество, пустое место,
как и все его предшественники, но сама невольно стала жертвой его внутренней
силы, его веры в себя, осознания своей цели. Джули Беннет хотела, чтобы он
вернулся. И она должна осуществить свое желание. Это была часть клятвы,
которую она дала себе много лет назад. Жизнь всегда тяжела, но в конце
концов она заставляет ее идти по-своему.
Голос дворецкого проклюнулся через жаркий воздух:
— Телефонный звонок, мисс Беннет. Некто мистер Ивэн Кестлер. — В
руке он держал радиотелефон. Ему нравилось, как он выговорил это:
Кестлер
. — Доложить, что вас нет?
Джули Беннет не желала разговаривать ни с Ивэном Кестлером, ни с кем бы то
ни было. Но она была удивлена. Спустя годы знаменитости добивались встречи
друг с другом. Именно это больше, чем что-либо другое, разрушало иллюзию
славы. Но она никогда раньше не встречала Кестлера, хотя знала о нем все.
Всякий, кто тратил на искусство столько денег, сколько Джули, не мог не
слышать о малыше Кестлере.
Она взяла телефон:
— Говорит Джули Беннет.
— Ах, Джули Беннет. Это Ивэн Кестлер. Надеюсь, вы не рассердитесь на
меня, что я звоню вам таким образом. Я достал телефонный номер у Аллана
Карра, который уверил меня, что вы не обидитесь. Кстати, он просил
засвидетельствовать свою любовь.
— Да, все в порядке, мистер Кестлер. Меня удивляет только то, что наши
пути не пересеклись раньше — у нас, должно быть, сотни общих друзей. Чем
могу служить?
— Ну, на самом деле я пытаюсь обнаружить молодого человека по имени
Билли Бингэм. Мы встретились с ним вчера вечером в Лос-Анджелесе на открытии
галереи, но я по глупости не спросил у него номер телефона. Он сказал мне,
что живет в вашем доме.
Сердце Джули заколотилось. Ивэн Кестлер, крупнейший дилер от искусства во
всем мире. И Билли, художник. Кошмарные картины, сваленные в студии. Билли,
который покинул ее сегодня утром. Она решила, что это из-за Джейн. Он как
будто тоже на это намекал. Но не подцепил ли он на крючок более серьезную
рыбку? Большую рыбу с миниатюрными пропорциями коротышки Ивэна Кестлера.
Она теперь продвигалась медленно, на ощупь. Ее изощренный ум был наготове.
— Его сейчас нет здесь
...Закладка в соц.сетях
