Жанр: Любовные романы
Сестры
...вать превосходство над проститутками,
официантками и продавщицами из магазинов. Перспективные молодые звездочки
высокомерно поведут напудренными носами в сторону моделей с портфелями, но
без ролей, какая-нибудь чудаковатая, когда-то гремевшая знаменитость будет
прятать гордость за накладными ресницами, чернее, чем ночи в Лос-Анджелесе.
Прошел слух, что идет поголовный просмотр, и хотя подающие надежды в
основном были заняты на съемках у других режиссеров меньшего калибра, а псы,
награжденные дипломами, исключены из списков, тем не менее то, что
оставалось, варьировалось от величественного до смешного.
Девушку, на роль которой они искали актрису, будут звать Камелия. Необычное
имя, и, как он надеялся, эту роль должна сыграть необычная актриса, в
которой должны переплестись черты подлинно калифорнийской мечты с некой
европейской искушенностью и шармом. Что-то в стиле обаятельной Катерины
Оксенверг и Джейн Сеймур в молодости.
Ривкин уже намучился, и ему предстояло страдать еще, просматривая
нескончаемый ряд Камелий: обольстительниц; холодных снаружи, но страстных
внутри; увядающих; полнейших ничтожеств. Очень немногие из них позвонят к
нему домой и пригласят его на ленч, внутренне готовые услышать отказ за
бокалом мягкого напитка. В большинстве случаев они будут выглядеть просто
беспомощными, отчаявшимися и решительно отвергнутыми в этом продолжающемся
процессе отказа. Пит Ривкин никогда не мог привыкнуть к этому. Как только у
этих людей хватало духу вынести подобное? Здесь, на этом ковре, будут
известные актеры, читающие строки роли так, словно от этого зависит вся их
жизнь, — те самые, кого знает и любит Америка, а также звезды, про
которых на страницах журнала
Лайф-стиль
пишут, что им никогда больше не
придется работать. Тем не менее они окажутся здесь, соревнуясь с
моделями
,
массажистками, инструкторами аэробики, которые так или иначе смогли
пробиться в ряды претендентов, потому что некто, занимающий определенное
положение в психодраме кинопроизводства, захотел то ли произвести на них
впечатление, то ли соблазнить, а может быть, то и другое сразу.
Мажордом-филиппинец стоял рядом и в течение двадцати минут наблюдал, как
плавал его работодатель. Теперь он приблизился, держа в руках большой белый
халат, на левой стороне которого сочно-красными нитками были вытканы
инициалы Ривкина.
— Большинство девушек прибыли, сэр. Мисс Хирш ожидает в студии.
Пит Ривкин надел халат, бросил последний взгляд на сумеречный закат, похожий
на пыль, опускающуюся на Вечный Город, на искрящиеся странные цвета этого
волшебного часа, отражающиеся в не успевшей успокоиться воде бассейна, и
глубоко вдохнул, чтобы насладиться запахом жасмина, уже струившимся в
плотном вечернем воздухе.
Затем повернулся и направился в дом.
— Скажи Иде Хирш, сейчас буду, — бросил он через плечо. Через пару
минут он появился босиком, в белых джинсах и светло-серой рубашке.
— Привет, Ида. Извини, опоздал. Что там у нас?
Она полупривстала, затем полуприсела.
— Сиди.
Он простер свою божественную руку, разрешая таким образом шараду рабской
нерешительности.
— Итак, всего их пятнадцать. Из них три — наиболее подходящие. Я сама
их смотрела, в принципе они могли бы подойти. Нужно твое мнение. Первая —
Джейн Каммин. Ее я совершенно не знаю. Твоя секретарша сказала, что вы
знакомы.
В голосе звучало явное обвинение. Неужели какая-нибудь молоденькая курочка,
встреченная на вечеринке? Приблизившаяся к известному продюсеру? Не то чтобы
она действительно верила этому. Репутация Пита Ривкина намного выше, и он не
станет подрывать ее дешевыми голливудскими играми. Тем не менее актеров
продолжают открывать. Дино де Лаурентис для своего фильма
Тай-Пен
открыл
Джоан Чен — самую популярную актрису в Китае — на автостоянке в Лос-
Анджелесе.
— О да. Один из моих друзей посоветовал нам взглянуть на нее.
Ида Хирш посмотрела критически. Ее не устраивал такой ответ, но не спорить
же с Питом Ривкинoм.
— Хорошо, давай посмотрим на мисс Каммин.
Пит Ривкин устроился поглубже на мягкой кушетке. Наибольшие трудности
предстояли в отношении первой же претендентки. Роберт Фоли был последним
человеком на свете, от которого он ожидал услышать просьбу посмотреть на его
актрису. Однако у него и мысли не было отказать, Роберт Фоли был одним из
тех немногих, встреченных им в жизни, кто целиком и полностью вызывал
восхищение. Питу Ривкину казалось, что Господь сотворил его как прототип
самоотрешенной добродетели, и хотя они были примерно одного возраста, Пит
уважал его с оттенком некоего героического обожания. Их дружба насчитывала
вот уже несколько лет, хотя избранные каждым цели оставляли мало времени для
общения и не особенно способствовали тесному сближению. Сблизиться с
Робертом Фоли было нелегко, однако он на сто процентов был чист от влияния
этого города. Пит Ривкин, который тратил деньги не менее вдумчиво, чем
зарабатывал, в силу беззаветной приверженности Роберта Фоли служению
обездоленным возводил последнего на одинокий пьедестал.
Прежде Фоли никогда не обращался к нему с серьезными просьбами, именно это
обстоятельство пробуждало в нем интерес к Джейн Каммин. Какой окажется та,
что сумела привлечь внимание человека, божественные пальцы которого
погружены в нечистоты мира сего?
Спустя минуту он понял. Он сам смог увидеть.
Облаченная в платье от Аззедины Алайи, черное, как сердце сатаны, сияя
белокурыми волосами, Джейн Каммин уверенно вошла в комнату. Питу Ривкину
показалось, что зазвучали фанфары, оркестры, хоры запели песни радости,
когда возникшее видение двинулось по направлению к нему. Лицо — светлое и
живое. Улыбка — зовущая, как ворота рая. Все в ней указывало на звезду, о
которой Пит Ривкин мечтал всю свою жизнь, но никогда не надеялся встретить.
Ему пришлось откашляться, прежде чем он попытался начать говорить.
— Добрый вечер, мисс Каммин. Спасибо, что нашли время прийти сюда.
— Спасибо, что позволили мне прийти.
Эти слова не были мировым шедевром словесности. Не Шекспир. Не Голдман. Но
их звучание бросило Пита Ривкина на самый край кушетки, а мисс Хирш вдавило
в очень неудобное сиденье стула, спроектированного Эймсос.
Это английский язык, смягченный среднеатлантическим говором, чувственным и
шелковистым, как пушок на кожице персика.
— У вас есть опыт работы в кино, мисс Каммин?
Ривкин подумал, что, возможно, это окажется третьим бананом в дубле сцены с
фруктами, и все воздушные замки рухнут.
Я была двадцать пятой справа в
переднем ряду в рекламном ролике кока-колы Мне хотелось бы научить мир
петь
. Плохо? Он слышал заявление и похуже.
— Нет, нигде.
Снова этот голос. Как это она умудряется произносить слова нет, нигде
так
восхитительно?
— Не важно. Значит, нет актерской карточки?
— К сожалению, нет.
— Хорошо. Мы это уладим. Ваш агент?
— У меня нет агента.
Даже у агентов были агенты. Во всяком случае, в них нуждались. На бумаге это
звучало хуже, чем эпитет посредственность
для уха участницы конкурса Мисс
Америка
. Но что такое бумага и что бумага может знать? Бумага не в
состоянии описать эту девушку, не может передать божественное звучание ее
голоса, донести чистую синеву глаз или феноменальные, совершенно
изумительные формы груди, которые он лицезрел так близко... Пит Ривкин
буквально заставлял себя не смотреть на них. Ему хотелось пригласить эту
девушку пообедать — ему, Питу Ривкину, человеку с остывшим членом.
— Нет агента? — почему-то это требовало уточнения.
— Нет агента.
Пит Ривкин думал, что бы еще сказать. Хотела ли она сниматься? Конечно же,
она будет сниматься. Она сделает пробы и получит роль. Пит Ривкин провел
рукой по бровям и повернулся к мисс Хирш, которая сидела подле него,
страшная, как апартеид, и вся так и светилась счастьем таракана,
устроившегося на кувшине со сметаной. Ее, наверное, придется убеждать.
Но Пит Ривкин заблуждался на этот счет. Мисс Хирш, сидя на краю стула,
светилась, как чернобыльский куренок, и ее облаченная в туфлю нога через
ковер тянулась к его босой ноге, судя по всему, привлекательность мисс
Каммин смогла согнуть и этот несгибаемый столп.
— Замечательно, — беззвучно прошептали устремленные к нему
накрашенные губы мисс Хирш.
Пит Ривкин почувствовал облегчение и зарождающийся внутренний трепет. Наконец-
то его Ночи
получат достойную героиню. Они вознесутся на вершину Олимпа на
плечах этой загадочной девушки из мечты.
Он глубоко вздохнул.
— Примите мои поздравления, мисс Каммин. Нам очень хотелось бы, чтобы
вы работали с нами. Я мог бы сказать, что обычно на этой стадии просмотра мы
просим претендентов на роль прочитать нам кое-что и, если все будет
нормально, сделать пробу. Затем нам потребуется некоторое время, чтобы
проанализировать материал. А потом мы позвоним вашему агенту. В данном
случае мы обойдемся без всех этих формальностей, и не только потому, что у
вас нет агента, — он нервно рассмеялся. — Я просто уверен, что вы
сделаете честь ленте Ночи в Беверли-Хиллз
.
Иногда — гораздо позднее — Пит Ривкин будет вспоминать эти слова и смеяться,
смеяться.
Джейн рвалась из платья от Алайи, будто оно было охвачено пламенем. Но,
несмотря на спешку, она была крайне осторожна, чтобы не порвать его. Это был
подарок Роберта Фоли для ее аудиенции, и то, что он заплатил за платье такие
деньги, делало этот наряд в ее глазах чрезвычайно значимым.
— Черт подери! Черт подери! — кричала она в ночной воздух, ерзая
за рулем старого Шевроле
. Джейн радостно смеялась, смеялась светлому
будущему, раскинувшемуся перед ней, подобно сияющим огням долины Сан-
Фернандо, лежавшей внизу. О Боже, эти платья — словно краска для тела.
Наверное, Алайе не приходится торопиться при раздевании, но иногда девушкам
это бывает необходимо. Джейн торопилась рассказать величайшую в мире новость
человеку, интересовавшему ее больше всех на свете, и ей хотелось сделать это
в джинсах и рубашке, в которых она чувствовала себя уютнее.
Наконец платье разместилось среди упаковок жевательной резинки, пустых банок
из-под кока-колы и другого мусора, прикрывавшего пол в машине такого, не
характерного для Лос-Анджелеса человека, как Роберт. Джейн влезла в джинсы,
просунув в них свои длинные ноги, как пианист пальцы в лайковые перчатки,
натянула рубаху. Затем взъерошила волосы, взбив их в копну на манер джунглей
Келли Мак-Джилл, и оценила результат стараний в треснутом зеркальце. Ну,
Роберт Фоли, держись! Готовься к встрече, бромная душа!
На секунду она глубоко вздохнула, стараясь удержать неподвижным видение.
Несколько минут назад она была не более чем безнадежной голливудской
мечтательницей, рассчитывавшей на молитвы и телефонный звонок, который
вполне мог затеряться в пустыне. Но теперь, прямо сейчас, она возвращалась
кинозвездой, которая — в чем у нее не было сомнения — впишет свое имя в
анналы Америки. Ее жизнь началась.
Она вставила ключ в замок зажигания, сильно захлопнула дверь и влилась в
поток машин.
Джейн спускалась зигзагом по Беверли-Глен, через Шерман-Оакс, мимо
информационных щитов, которые ей нравилось читать, и вскоре мчалась по шоссе
Ван-Нуйс к дому, где она обитала вместе с Робертом Фоли. На заднем сиденье
машины лежала бутылка отличнейшего шампанского, купленная в винном магазине
в Сансет и Доэни. Семьдесят пять долларов, казалось, дороговато, даже
накануне ее триумфа. На вино ушли почти все деньги, оставшиеся после приезда
из Англии, но теперь это не имело никакого значения.
Что скажет Роберт? Она молила Бога, чтобы он к этому времени был уже дома.
Повернув руль вправо, она подъехала по короткой дорожке к воротам, почти
впритирку миновав почтовый ящик.
Постучав в древнюю дверь так, что та почти затрещала, она ворвалась в
прихожую с шампанским в руке, сумасшедшая радость струилась из каждой клетки
ее тела.
— Роберт! Роберт! Я приехала. Где ты, черт подери?
Он вскочил с кресла, лицо выражало крайнюю тревогу, когда Джейн, подобно
смерчу, ворвалась в комнату.
— Мне дали роль, Роберт, Мне дали роль! Можешь представить? Дали мне.
Твой друг Ривкин дал ее мне!
На лице Роберта Фоли появилась улыбка.
— Что? Так просто? Только и всего? Я думал, что нужно пройти какой-то
отбор. Я имею в виду чтение, съемочные пробы, затем заявление типа
просим
нас не беспокоить...
.
Он склонил голову набок. Неужели это шутка?
— Да, да. Он пожал мне руку и заверил, что роль у меня. А в той комнате
поджидали звезды. Знаешь эту английскую актрису Дженни Агютер? Не могу
поверить. Ривкин сказал, что организует контракт позже. Он намерен заплатить
мне по десять тысяч за каждый эпизод, а их, по меньшей мере, сорок восемь.
Неужели он говорил серьезно? Да нет, он, должно быть, что-то напутал.
— Джейн, замечательно. Фантастика.
Улыбка Фоли значила для нее гораздо больше. Это был праздник. Он подался ей
навстречу. Она видела это. Он хотел прикоснуться к ней, и она мечтала о том
же, мечтала оказаться в его объятиях, чтобы он крепко сжал, целовал и любил
ее в этот самый прекрасный момент ее жизни. Но незримая рука коснулась его
плеча и невидимый глазу барьер возник перед ним. Как уже случалось
неоднократно, что-то сдержало его.
Он опустился обратно в кресло, момент был упущен.
— Послушай, Джейн, если Пит сказал, что роль у тебя, значит, она у
тебя. Его авторитет непререкаем. Сейчас он в зените популярности и вполне
может получить контракт на сорок восемь эпизодов. В этом городе никто не
знает, как создать успешный сериал, поэтому просто вручают деньги тому, кто
добивался большего успеха, а это как раз Пит.
Джейн приняла позу, подперев рукой бедро, предоставив геометрии тела
возможность говорить самой за себя. Она улыбалась, видя, как он смотрит на
нее, видя желание, горевшее в его глазах, и язык, облизывавший внезапно
пересохшие губы.
— Итак, Роберт Фоли. Как вы себя ощущаете, находясь под одной крышей с
телезвездой?
Явный намек, сквозивший в ее вопросе, откровенно смеялся над ним. Он поднял
руку над головой и улыбнулся.
— В журнале
Пипл
меня непременно назовут мистер Каммин.
— Вы еще услышите о докторе Джейн!
Бросив шутку через плечо, она повернулась и скрылась на кухне.
— Роберт, сейчас мы выпьем шампанского. Только что я отдала за него
семьдесят пять баксов. Догадываюсь, придется пить из бокалов, раз у тебя на
кухне нет фужеров. Да!
— Господи, Джейн, неужели ты могла извести такую уйму денег на вино?
Он никогда не видел Джейн такой прежде. В нее вселилась что-то
наплевательское, живость, восхитительно опасная непосредственность,
угрожающая подорвать его статус-кво.
— Послушай, дорогой. А я ведь могла бы истратить деньги на тебя. Нет,
есть идея получше. Я могла бы разлить это шампанское по твоей клинике, как
патоку. Что ты будешь делать тогда? Можно ли таким путем достучаться до
твоего сердца?
Она вернулась с кухни, держа в руках два бокала с холодным шампанским.
— Отлично, теперь ты будешь обеспечена. Сорок восемь умножить на десять
тысяч — почти полмиллиона баксов. Неплохо для вечерней работы. Мне кажется,
на такие деньги ты могла бы купить мне новый стетоскоп.
Она наклонилась над ним, чтобы поставить бокал.
— А как насчет новой жизни?
Оба помолчали, настроение стало серьезным.
Это правда. Жизнь теперь не может оставаться прежней. Пришло время Джейн.
Начав с нуля, она могла достичь значительного положения. А в Голливуде слава
и деньги полностью меняли жизнь. В этом и заключался их единственный смысл.
— Когда они хотят, чтобы ты начала?
— Завтра. Я прихожу в студию, и там из меня делают фарш. Учителя
сценического мастерства, специалисты по одежде, специалисты по внешнему
виду, адвокаты, контракты, постоянная зеленая карточка, банковские счета,
встречи со сценаристами, знакомство с актерами, фотопробы, съемки...
Она сделала широкий жест рукой, и голос ее затихал по мере того, как до нее
доходил истинный смысл вопроса Роберта. У них не будет времени. Не будет
времени для себя. Не будет времени для того, чтобы стать тем, кем они хотели
бы быть, чтобы преодолеть трудность.
Успех не оставит свободного времени.
— Мне хотелось бы остаться здесь с тобой.
Джейн пригубила шампанское, когда головокружительные пузырьки постепенно
начали испаряться из ее праздничного настроения.
— Мне тоже хотелось. Согласится ли Ривкин?
— Забудь Ривкина.
Перед лицом угрозы внешнего мира они стали ближе — намного ближе, чем были
прежде. Они боролись за то, чтобы быть рядом, и оба признались в этом.
— Пит — очень волевой человек. Знаешь, он потребует от тебя полной
самоотдачи. Ты отныне целиком принадлежишь корпорации.
— Я не обязана отдавать себя целиком.
Роберт Фоли опустил глаза. Часть его принадлежала ей; часть, которая росла с
каждой неделей, с каждым днем, с каждой секундой. Почему он не может сказать
ей? Конечно, ответ существовал: обещание, которое он нарушил; обещание,
которое он был обязан сдержать.
Джейн опустилась перед ним на колени. Вытянув руки, она медленно приподняла
его голову, их глаза встретились.
— Мне кажется, я люблю тебя, Роберт, — тихо проговорила она.
— Джейн... я...
Он покачал головой, неожиданно на лбу выступил пот; сомнение, боль и вина
пронзили его тело.
— В чем дело, Роберт? Что такое?
Джейн знала: внутри его таился враг, ее враг, противник, позволявший ему
желать ее, но не разрешавший ему любить ее. Этот противник позволял ему
любить только человечество — бездушного, бессердечного, безликого монстра,
который умел только брать и не умел давать взамен.
Она поняла, что ей придется сражаться за него.
Нагнувшись вперед, она взяла его голову в руки и приблизила губы к губам,
которые должны были принадлежать ей.
— Поцелуй меня, Роберт.
Роберт Фоли был сыт по горло, сыт по горло молитвами и псалмами, всей этой
помпезностью и копанием в собственной душе, всей этой бедностью и
претенциозностью.
Он привлек ее к себе, грубо прижал к своей груди. Именно так, как она
неоднократно представляла себе в мечтах. Его ноздри вдыхали аромат тела,
тепло которого ощущали его руки.
Он не хотел больше говорить. Впереди было достаточно времени для разговора.
Он хотел только чувствовать.
— Джейн... — проговорил он. Любовь вспыхнула и заструилась из
глаз, а губы впились в ее голодные уста.
19
Там был мир и его владычицы. Трастовые фонды рыскали, подобно голодным
собакам, фонды огрызались и рычали друг на друга, объявляя цены, музеи
ходили гоголем и принимали позу, дрожа от невозможности сделать выбор. В
галерее Ивэна Кестлера пьянящий запах успеха начал смешиваться с ароматом
радости и
Шанели № 5
, что весьма устраивало Билли Бингэма.
Ассистент, суетливо сновавший с красными табличками с надписью
Продано
,
выглядел, как распорядитель, отвечавший за посадку пассажиров на
спасательные плоты
Титаника
. Он не мог удовлетворить всех желающих, но
кого из них он должен обделить? Штона Хоукинса из
Метрополитена
, Дональда
Трампа или Джона Уолша из музея Гетти? Все они весело расстались со своими
внуками, чтобы прибрать к рукам кое-какие работы Билли, но некоторых ждало
разочарование. Многие уже не смогли выбрать картину по вкусу. Даже если цвет
стен не соответствовал цветовой гамме картины, стены всегда можно было
перекрасить. Суть состояла в том, чтобы приобрести как можно больше картин.
Прошел слух, что С.-З. Уитмор купил три картины.
Вартхол выглядел, как обычно, удивленным: на Шнабеля, Клемента и Харинга
всем было глубоко наплевать, а Фелан — репортер художественного отдела
Таймс
, казалось, пребывал в раю, не проронив ни слова.
Ивэн Кестлер улыбался. Он повернулся к Билли:
— Ты — звезда. Я сделал тебя звездой. Теперь мы вместе можем двинуться
куда угодно. Завтра мы утроим наши цены, и каждый, кто приобрел картины
сегодня, воспримет это так, словно он лично сорвал банк в казино Монте-
Карло. За это они навсегда проникнутся любовью к тебе.
Он был прав. Истинные богачи обожали идею быстрого обогащения так, как,
пожалуй, не дано понять меритократам. Нувориши считают, что деньги созданы,
чтобы их тратить. Но подлинные плутократы понимают, что деньги недостойны
даже упоминания. Подобно религии и биологическим процессам, они
присутствуют, но незаметны, темны и загадочны. В конце концов, именно деньги
сделали этих людей тем, что они собой представляют. Не для них безопасность
достижения цели. Для этого в свое время был прапрадедушка с голодными
глазами и сомнительной репутацией. Но делать деньги — грести их — за один
вечер, как итог испытания собственного художественного вкуса и чутья, вкуса,
о котором тот, кому нужно заботиться о куске хлеба насущного, не имел ни
малейшего представления, представлялось этим социократам самым прекрасным из
мыслимых жизненных удовольствий.
Улыбка Билли Бингэма являла собой произведение искусства — столь же
многоплановое, радостное и сложное, как и полотна, висевшие на стенах
галереи на Мэдисон-авеню. Он слышал, как Ивэн Кестлер говорил
мы
,
вместе
, а его улыбка объясняла эти слова.
Какое-то время он готов был даже терпеть руку Ивэна, похлопывающую его по
плечу, красивые наманикюренные пальцы, елейно прикасающиеся к загорелой коже
его предплечья. Пока. Позднее он даст ему от ворот поворот, без всяких
церемоний, сожаления или задней мысли. Поэтому сейчас он повернулся к своему
ментору и позволил всезнающей улыбке несколько смягчиться, пока творцом этой
улыбки была еще благодарность. Он отогнал прочь мысль, что Ивэн получает
пятьдесят процентов от всего сбора.
— Мы действительно добились успеха, Ивэн, разве не так?
— Все произошло, как ты и говорил.
Ивэн рассмеялся и взял бокал
Моета
.
— Подожди, пока появится интервью Фелана. Когда я вас знакомил, он
мысленно уже почти сочинил его. Раньше я ничего подобного за ним не замечал.
С завтрашнего дня тебе придется открыть собственную школу. Тебя начнут
копировать по всему Нью-Йорку, но это не будет играть никакой роли. Потому
что все знают, что ты был первым.
В предвкушении будущего он потер руки.
— Знаешь, о чем я думаю, дорогой мой Билли? — Он театрально
выдержал паузу. — О задней комнате.
В задней комнате галереи Ивэна хранилось около сорока картин Билли, о
существовании которых никто из присутствовавших не догадывался. Тридцать —
или около того — картин, исчезавших со стен прямо на глазах в среднем по
тридцать пять тысяч долларов за каждую, были осознанной уступкой лидерам. В
течение нескольких следующих недель солидные покупатели расскажут простым
смертным о своих удивительных приобретениях — картинах Бингэма, и народ
повалит в галерею, с удовольствием выкладывая тройную цену по сравнению с
тем, что первые покупатели заплатили за шанс участвовать в художественной
распродаже. Затем те, первые покупатели, вновь вернутся в галерею и будут
платить в четыре раза дороже, зная, что в итоге средняя цена за картину
окажется меньше благодаря удачной сделке, совершенной в первый день
выставки.
В задней комнате находились новые картины. Картины, которые предстояло
продать по тройной цене. Тридцать раз по тридцать пять тысяч — прямо на его
глазах. Сорок раз по сто тысяч, когда завтра цены утроятся. Стоя в галерее и
потягивая пепси, Билли видел себя на пороге настоящего богатства,
составляющего половину от пяти миллионов. Он был богат.
Внезапно и наконец он достиг своей цели, и ему самому было интересно понять,
какие ощущения он испытывал по этому поводу. Так ли хорошо ему было, как
должно было быть? Лучше? Он внимательно проанализировал свои эмоции и почти
удивился, обнаружив, что за фасадом удовольствия, самоуважения и экстаза
таилась неуловимая смесь беспокойства, любви и мечтаний. И все это было
озарено именем Джейн Каммин.
Джули Беннет взяла безупречный по форме бокал ирландского стекла и швырнула
его с поразительной меткостью в мексиканский изразец отделки внутреннего
дворика. Затем разбила вдребезги рюмку, наполненную отличным вином
Пулини
Монтраше
1979 года. Та же участь постигла тарелку из китайского фарфора с
находившимся на ней салатом, лобстером и крабом. Затем, поднявшись среди
учиненного разгрома, как могла громко — а получилось весьма громко, &mda
...Закладка в соц.сетях
