Жанр: Любовные романы
Сестры
...sh;
Джули проговорила, вернее, почти прокричала:
— Проклятие!
Лишь Орландо был свидетелем этой сцены. От испуга его рыжая шерсть встала
дыбом, он подскочил вверх на несколько футов и со всех ног бросился прочь.
На столе лежал номер
Нью-Йорк таймс
, раскрытый на странице, посвященной
искусству и отдыху. На листе красовалась фотография Билли Бингэма и статья
Фелана:
В ГАЛЕРЕЕ КЕСТЛЕРА РОДИЛАСЬ НОВАЯ ЗВЕЗДА.
Надеюсь, что те, кто читает мои статьи, поймут, что я не привержен к
гиперболе. Однако в нашей жизни бывают времена, когда нам есть чему
поучиться у кинодеятелей. Это время наступило сейчас.
Вчера вечером я посетил галерею Кестлера на Мэдисон-авеню. Я все еще
пребываю в состоянии шока от пережитого. Я нем. Я потрясен. Внезапно я
осознал неадекватность слов, которыми зарабатываю на жизнь.
На стенах галереи висят тридцать картин такой поразительной красоты и
самобытности, такой восхитительной формы и композиции, полные таких сочных,
великолепных красок и текстуры, что мозг с трудом верит тому, что видят
глаза. Имя художника, создавшего эти шедевры, — Билли Бингэм. Я
повторяю это имя. Билли Бингэм. Пожалуйста, запомните его. Он один из
величайших художников, которых когда-либо видел мир
.
Через большое сдвигающееся окно из матового стекла Джулия яростно вошла в
студию, напоминающую пещеру. В мозгу продолжали звучать слова Фелана. Глаза
застилал туман. Она бросилась на софу и положила ноги на шелковые тайские
подушечки, осыпая их кусочками холодного битого фарфора, стекла и майонеза.
Картин, которые она ругала, смысл которых был ей совершенно непонятен,
внезапно превратившихся в моднейшие экспонаты художественного мира, больше
не было. А мальчишка, осмелившийся оставить ее, — крестьянин, которого
она разыскала, — теперь сделался лакомым блюдом всего Нью-Йорка и
наверняка уже миллионером.
Она скрипела зубами от ярости. Это была самая жестокая, самая нелепая изо
всех мыслимых шуток. Ее Билли, художественный кретин, ужасный мазила, чьи
необычные, уродливые картины засоряли ее дом, по мановению руки Кестлера в
один вечер превратился в некоего Эль Греко современности. Невероятно,
невыносимо, невероятно невыносимо.
Затем еще более страшная мысль пришла ей в голову. Джейн исчезла, и обе —
Люси и она — решили, что скорее всего она удрала с этим неудачником Билли —
нищим, который скоро пойдет по миру просить милостыню или начнет воровать.
Эта мысль согревала Джули после первого приступа ярости, охватившего ее
после известия, что любовник предпочел ненавистную сестру. Ее тешила мысль,
что Билли и Джейн будут опускаться на дно жизни, прозябая в грязи и
нечистотах там, где влачат существование низшие создания.
Но теперь Билли стал богат, и если Джейн все еще с ним, то и она тоже
богата, богата и неприкасаема, престижная любовница художественного героя.
Нужно выяснить. Она протянула руку к телефону и через минуту связалась с
галереей Ивэна Кестлера, благодаря Бога за разницу во времени с побережьем.
В Нью-Йорке должно быть около пяти часов. Возможно, удастся перехватить
Билли до того, как он окунется в то, что подразумевается под великолепной и
утонченной светской жизнью. В галерее ответили, что Билли находился в отеле
Карлиль
.
Он ответил сразу же.
— Поздравляю, Билли. Значит, те веселые картинки оказались не так уж
плохи, в конце концов. Мог бы оставить мне парочку в качестве платы за
проживание.
— Какого черта тебе нужно, Джули?
— В галерее сказали, что ты в
Карлиле
. Каким замечательным вкусом
нужно обладать, чтобы остановиться там; как я полагаю, отныне все мы впредь
должны будем руководствоваться твоим вкусом. Во всяком случае, так
утверждает Фелан в
Таймс
. Ему особенно по вкусу картины тех молоденьких
девиц на выданье. Странно, не правда ли? Раньше я доверяла Фелану.
— В этом отчасти повинна ты, Джули. Многие месяцы созерцая твое тело, я
был вынужден спасаться в красивых телах.
— О, ты действительно считаешь, что у маленького Ивэна прекрасное тело?
Слава Богу, мне не довелось это узреть, но полагаю, что теперь в этом
вопросе ты уже эксперт.
— Что ты хочешь сказать мне, Джули? Я больше не намерен выслушивать
твою чепуху. Понятно?
Осторожно. Как заставить его сказать правду?
— По правде говоря, Билли, я звоню по другому поводу. Не ради
воспоминаний об ушедших мгновениях. Мне хотелось бы переговорить с Джейн.
Молчание.
— Ее здесь нет.
— А где она?
Снова тишина.
— Не знаю.
Тон голоса красноречиво свидетельствовал, что ему больно признаваться в
этом.
— Мы полагали, что она с тобой.
— Кто это,
мы
?
Он был осторожен. Ему хотелось получить информацию, но не хотелось
показывать свою заинтересованность.
— Люси Мастерсон и я.
— Разве она не у Люси?
В словах явно звучало беспокойство. Вне всякого сомнения. Джули
почувствовала волну облегчения. Он говорил правду.
— Нет. Она упорхнула из гнездышка Люси Мастерсон. Люси весьма
разочарована. Исчезла в Биг— Орандже. Это ты подтолкнул ее к такому шагу,
Билли! Мою бедную маленькую сестренку? Ты наплевал на нее и улетел с
Кестлером к славе и деньгам! Ты маленький честолюбивый мальчишка, Билли
Бингэм, не так ли?
Разговор оборвался. Он бросил трубку.
Джули повернулась погладить Орландо, который наконец отважился вновь
появиться у нее на коленях.
— Привет, дорогой мой. Привет, мой любимый. Все не так уж и плохо, как
может показаться, дорогуша. Билли воспарил высоко, но, судя по всему, моя
любовь, Джейн увязла по уши в дерьме.
Величественный хит Пита Ривкина понемногу обретал плоть, как в лучших его
мечтах, и теперь он понимал почему. Для этого не требовалось проводить
маркетинговые исследования или просматривать пробы. Даже самый бесталанный
мог предсказать итог. Его
Ночи
были, как говорят, обречены на успех, и
причиной тому была Джейн. Начало сценария, открывавшее сериал, было
специально переписано и отснято заново, чтобы включить ее. В первых,
наиболее важных эпизодах ей отводилось больше места, чем остальным
персонажам. Предугадывая бурную реакцию зрителей, Ривкин снял Джейн во всех
рекламных роликах, посвященных фильму. По всей Америке отмечались заметные
изменения в стереотипах поведения. Теперь многие отправлялись за пивом за
пять минут до начала демонстрации коммерческих роликов. Пресс-релизы
наводнили страну, а передаваемые из уст в уста сплетни и слухи
распространялись со скоростью цепной реакции в атомной бомбе. В день, когда
Ночи
начали демонстрировать по телевидению, рестораны в Беверли-Хиллз
оказались заполненными лишь наполовину. Питер Мортон позвонил Питу Ривкину и
в шутку пожаловался на такое положение дел. И так было повсюду, деловая
активность на время показа сериала замирала. Сериал потеснил
Косби
и
Семейные связи
с первых мест в списке Нельсона. В ту же неделю портреты
Джейн Каммин появились на обложках
Ньюсуик
,
Ролинг стоун
,
ЮС
,
Интервью
,
Нэшнл инкуайрер
. Короче, она в одночасье превратилась в
предмет повседневного спроса — мгновенный, потрясающий успех.
Пит Ривкин поднял ставку Джейн за съемку каждого эпизода с более чем щедрых
для новичка десяти тысяч долларов сначала до двадцати пяти тысяч, а затем до
ставки Дона Джонсонескью в семьдесят пять тысяч. Джейн приблизилась к уровню
ставок Ларри Хагмана, хотя и отставала на миллион миль от Била Косби. Однако
она стоила каждого затраченного пенни, а Пит Ривкин никогда не был мелочным.
Тем не менее деньги, получаемые от Пита Ривкина, составляли лишь видимую
часть огромного айсберга. Джейн, подобно ножу, входящему в теплое масло,
проникала в сердце Америки. В обмен за доставленное удовольствие Америка
давала ей лучшее из того, что могла дать: осыпала ее не розами, а деньгами.
Крупные косметические фирмы сражались за ее участие в рекламе их продукции.
То же происходило среди производителей кока-колы и других напитков, а также
джинсов; к ней обращались за помощью отчаявшиеся поправить свое положение и
восстановить доверие вкладчиков прихворнувшие банки. Фирма
Пепси
заплатила
Майклу Джексону пятнадцать миллионов, стремясь идентифицировать себя и свою
продукцию с образом юности, но Джексон не мог продавать все подряд. А Джейн
могла. Она могла продать все — от куропаток в грушевых листьях и духовной
пищи в Палм-Бич до внешней политики Рейгана в отношении полковника Каддафи.
Джонни в программе
Сегодняшнее шоу
был чрезвычайно осторожным, даже Джоан
Риверс, выступающая в программах телесети Мердока, была равнодушной. Никто
не пачкал грязью мечту — вот в какой символ превратилась Джейн.
Пит Ривкин чувствовал, как волнение пробегает по нему, когда воочию созерцал
восхитительную мечту, ставшую реальностью, а сердце его рвалось из груди
навстречу ясноглазой красавице, сделавшей возможным это чудо.
Вокруг него гудели голоса. Заставив себя сосредоточиться, он положил ноги в
модельных туфлях
топсайдерс
, надетых (как принято носить во Флориде) на
босу ногу, на огромный стол, сопоставимый по размеру разве что с посадочной
площадкой для вертолета. Он
проводил совещание
, однако в действительности
о нем и не думал. Теперь все это было ни к чему. В Голливуде
совещания
были предлогом, позволявшим уклониться от разговоров по телефону, которые
ценились вдвое выше и считались настоящей
работой
, хотя, разумеется,
таковой не являлись. Скорее эти разговоры представляли собой сеансы взаимной
мастурбации, и в его кабинете симптомы
дежа вю
были столь же мощными, как
и аромат духов Джорджио.
На одну-две секунды Ривкин позволил себе роскошь предаться воспоминаниям.
Большинство важных шишек в Голливуде имели сходную с ним судьбу: комнатенка,
где летом было нестерпимо жарко, а зимой невыносимо холодно, которую
дозволяли делить с ним и тараканы; бесконечная череда сандвичей, чтобы
растянуть подольше бесценные доллары; отчаянные письменные извинения, лишь
бы не отключили за просроченные счета жизненно важный телефон. Особой формой
искусства в те дни было умение не дать погибнуть хрупкой надежде, когда
костяшки пальцев разбухали от ударов в закрытые двери, когда на пальцах
нарастали мозоли от бесконечных телефонных звонков, как правило, не
достигавших цели. Да, весь мир, казалось тогда, объединился в желании
покончить с его мечтами. Но он пережил испытание нищетой и безвестностью в
этом испорченном городе и теперь мог заставить других исполнять его желания.
Они начнут обманывать жен, воровать у своих матерей и уничтожать его врагов,
если — как бы походя — он пожелает избавиться от какого-нибудь неугодного
соперника, затесавшегося в акулью стаю. Они закрывали рты, когда он начинал
говорить, падали ниц, смеясь его шуткам, которые он сам не считал смешными.
Они услужливо распахивали перед ним двери, вскакивали на ноги при его
появлении в комнате, а один или двое из числа наиболее бессовестных начали
благоговейно величать его сэром.
Но в действительности не власть над людьми, занятыми в отрасли, привлекала
его, хотя он воспринимал ее как должное, как естественный и непреложный
закон Голливуда. То, что по-настоящему влекло его, — это возможность
создавать такие телефильмы, которые притягивали бы американцев к голубому
экрану и завораживали настолько, что желание переключиться на конкурирующий
канал было равносильно желанию включить тумблер собственного электрического
стула.
Остальное представляло сведение счетов. Не было больше нужды испытывать
ужасное унижение всякий раз, когда приходилось доставать пропуск на
студийную автостоянку, отталкивающее покровительство стоящих у ворот
работников службы безопасности, обладателей ничтожной власти, для которых
святой Петр казался опустившимся дворником в загаженном мухами доме в Ист-
Виллидже. Теперь у него царственный кабинет с окнами на Голливуд-Хиллз,
двойная стоянка для
Порше
, уменьшившего его состояние на пару сотен тысяч.
За дверями его кабинета восседали секретарши — все почти красавицы, —
угощавшие простых смертных кока-колой и перье, пока те несколько минут
ожидали момента быть введенными в кабинет пред божественные очи создателя
кинохитов. В прежние дни у него был один изношенный телефон, нередко
дававший сбои при наборе номера и не отличавшийся мелодичным звонком. Теперь
телефоны виднелись повсюду: на двух концах длинного кофейного стола,
изготовленного из стекла толщиной в дюйм, стоящего вдоль софы, на которой
свободно умещалось восемь человек, еще один — на столе из орехового дерева.
Все подключены к пяти линиям, выведенным на коммутатор, находящийся у
секретарши. В кабинете красовались три огромных букета азалий, находился
старинный обеденный стол с восемью соответствующими стульями и еще одним
телефоном, три картины Давида Хокни на тему
бассейн
, исполненные маслом, и
элегантная стеклоалюминиевая консоль со стереоустановкой
Сони Тринитрон
,
магнитофоном
Нагамичи
, усилителем и тюнером Карвера и динамиками Гасса.
Сценарии, бумаги, деловые контракты, ручки, карандаши и другие атрибуты
конторской деятельности отсутствовали. Настоящие творцы хитов должны быть
освобождены от повседневной рутинной работы, чтобы они могли сосредоточиться
на великих картинах, на решениях, которые могут изменить лицо Земли или
Голливуда, что в принципе одно и то же.
Сценарист со своим жизненным кредо девственницы в аду продолжал выступать. В
этой игре он никогда не знал, когда угрюмый насильник в образе человека,
который переделывает написанный им сценарий, набросится из засады, чтобы
уничтожить его.
Ему следовало бы обратить свою речь к Иде Хирш, ответственной за состав
актеров, но, как и все остальные в кабинете, выступая, он не отрывал глаз от
Пита Ривкина.
— Полагаю, все мы согласны с именем
Мелисса
, верно? Такая
непритязательная мечтательница из Южной Калифорнии? Поэтому на роль Мелиссы
нам нужна неброская, обычного, всеамериканского типа девушка, чтобы
подчеркнуть Камелию, которую играет Джейн. Девушка не слишком красивая, но
на которую можно положиться: что-то вроде Аллы Шиди, Моли Рингвалд... Может
быть, моложе... постарше... повыше... пониже...
Пит Ривкин внутренне застонал. Сколько раз он сам играл в эту
чуть похожая
на...
игру? Именно здесь вступали в работу переросшие школьники, мечтавшие
делать кино. На большом экране их потуги выглядели ужасно, но и на малом —
не лучше.
Кто играл ту девчонку в его фильме... помнишь, в том, где в конце
в Сахаре они едят змей?
Прямо сейчас, в это же время, когда они сидели в этом кабинете, по всему
городу шли аналогичные обсуждения актеров: и среди иностранцев в
арендованных бунгало в отеле
Беверли-Хиллз
, обещающих достать деньги на
съемку у какого-нибудь фиктивного шейха; среди ветеранов, вспоминавших
времена, когда они служили у ныне покойного Ма Мэйзона; среди осужденных и
попрошаек, мечтателей и сумасшедших, ковбоев и психопатов. Все они по колено
увязли в обсуждении таких известных имен, как Стрейзанд и Стрип, Тейлор и
Тернер, Гольдберг и Гибсон — звезд, ради которых, если бы вдруг тех объяло
огнем, они не перешли бы на другую сторону улицы, чтобы помочиться на них. В
этом Ривкин не сомневался.
— Не уверен насчет имени
Мелисса
. Мне оно кажется несколько
слабоватым.
Никто больше ничего не знал о Мелиссе.
Пит Ривкин улыбнулся, глядя, как обсуждение потекло в другом направлении.
Вопрос:
Кто станет Мелиссой?
— трансформировался в вопрос:
Кем станет
Мелисса?
Похоже, никого не удивило подобное смещение акцента.
Молодой парнишка из студии, которому Пит разрешил присутствовать в качестве
наблюдателя, признался, что ему всегда больше нравилось имя
Дженнифер
. На
вид ему было лет двадцать; синие джинсы, рубаха цвета хаки, черная ленточка
галстука и жакет с оттопыренными карманами, напоминающий легкий
бомбардировщик. Вероятно, он был юристом или выпускником Гарвардского
университета, который считал излишеством хорошо одеваться, находясь на
производстве.
Пит Ривкин улыбнулся. Иногда власть была развлечением.
— Как насчет Лайзы?
И обвел взглядом комнату: кто против?
Он был генеральным секретарем политбюро, Аттилой. Хорошо. Решение принято,
языки могут отдохнуть. Теперь, как должна выглядеть Лайза?
Вытянув руку, Пит нажал переключатель переговорного устройства. Секретарше
было поручено записывать всех звонивших.
— Что там у тебя? — отрывисто спросил он.
Еще одно проявление власти. По этикету, во время совещания в своем кабинете
он мог принимать и делать звонки. Жест указывал, что ему стало скучно, что
ему необходим личный контакт, поскольку в Голливуде разговор по телефону
считался гораздо более личным, нежели беседа с глазу на глаз. Поскольку он
понимал, что в этих разговорах не будет ничего по-настоящему важного, а
правила, в конце концов, для того и созданы, чтобы их нарушать, то просьба,
адресованная секретарше,
переключить телефон на себя
означала
дай мне
отдохнуть от этих задниц
. В противном случае боссы телекомпаний вроде
Галвина, агенты крупного калибра, такие, как Мичел Овиц (Редфорд, Хоффман,
Ньюман) и Сэм Кон (Вуди Аллен, Стрип, Минелли), или посредники на все руки,
как Рэй Старк, соединились бы с ним немедленно.
— Передай Фреду, я свяжусь с ним позже, — рявкнул он в трубку и
бросил ее на рычаг аппарата, в то время как присутствовавшие в комнате
обменялись многозначительными взглядами. Все отлично знали, кто такой Фред.
Если перед тем они считали, что он на коне, то теперь знали, что Фред
потихоньку сдает позиции.
— Думаю, Лайза — замечательная идея, мистер Ривкин. Естественная и
одновременно возвышенная. Южнокалифорнийская и одновременно с оттенком
шика, — угодливо произнес кто-то.
Но Пит Ривкин вновь не слушал. Он думал о телефонных звонках и пытался
понять, почему его антенны — это тонко настроенные приборы шестого чувства,
позволявшие угадывать приближение беды, — начали раскачиваться, как
мачты корабля в штормовом море.
Второй раз до него пыталась дозвониться Джули Беннет. Какого черта ей нужно?
— Ты нормально питаешься?
Негр покачал головой.
— Непохоже, чтобы я голодал, доктор.
— Головокружение? Слабость?
— Словно у меня нет больше сил. Кажется, ничего не в состоянии делать.
Он выглядел задумчивым. Изнуренным. Ему было около пятидесяти. Общая картина
и рассказ пациента совпадали с результатами осмотра. Глухой отзвук на
простукивание в основании левого легкого и снижение доступа воздуха в
пораженную область. Человек быстро худел, кашлял с кровью и всю жизнь много
курил. Сомнений практически не было. Рентген почти наверняка покажет
опухоль.
Роберт Фоли ощутил знакомое чувство негодования. Зачем Господь создал рак? К
чему боль, болезни, ужас и отчаяние? Что хорошего в наших страданиях?
Неужели всемогущий владыка не мог для нашей же
пользы
уготовить нам иные,
менее жестокие испытания? Что за нелепый каприз побудил его приступить к
сотворению мира? Какой фатальный порыв ветра сказался на его делах, какая
слабость заставляет его жаждать наших щедро расточаемых восхвалений и нашего
обожания, и если в его характере имелись недостатки, то как тогда быть с его
высоко превозносимым совершенством? Подобного рода сомнения и опасения с
восхитительной легкостью устранялись простым актом веры. В конце концов, как
может несовершенный разум человека постичь промысел Божий? Но куда
обратиться, когда вера ушла?
— Джеймс, мне хочется, чтобы ты сделал рентген грудной клетки. И я дам
тебе направление на анализ крови, чтобы точно установить, что с тобой
происходит.
Он надеялся, что улыбка получилась ободряющей.
Старался не выказывать раздражения. Рак дыхательных путей. В тридцати
процентах случаев смерть наступает ранее, чем через пять лет. Жена без мужа.
Дети без отца. Жизнь медленно уходит из тела, затем смерть.
— Что-нибудь не так, доктор?
— Не думаю, но нужно проверить. Чтобы убедиться.
В Беверли-Хиллз ему пришлось бы сказать правду, хотя подобное открытие вряд
ли в интересах пациента. Там ему пришлось бы иметь дело с адвокатами,
расследующими дела о небрежном лечении. Здесь, в бесплатной клинике, он мог
избавить этого человека от ненужного волнения и облегчить его существование
поддержкой, а позднее, когда появится боль, уколами героина и надеждой. Этот
человек никогда не подаст на него в суд, потому что елейные адвокаты никогда
не приблизятся к двери его конуры, которую он называет домом. Поэтому Джеймс
умрет с достоинством, с душевным спокойствием и успокаивающей сознание
надеждой на выздоровление, которое никогда не наступит. Никто не желает
услышать, что он умрет, а те, кто наиболее яростно протестовал, утверждая,
что хотят это знать, оказывались менее других способными выдержать это
известие.
— Как поживают ребята, Джеймс... а Мэри? Никогда не забуду булочек, что
она напекла, когда маленький Джо болел менингитом.
— Отлично, доктор Фоли. Отлично. Надеюсь, что эта штука в груди не
помешает мне работать. На следующей неделе у Мэри день рождения.
— Ты работаешь на городской муниципалитет, верно? Если возьмешь
бюллетень на несколько дней, его оплатят. Я могу это устроить, нет проблем.
Джеймс улыбнулся:
— Чтобы заработать на подарки, я дополнительно работаю по вечерам.
— Хорошо, не волнуйся, Джеймс. Скорее всего у тебя просто небольшая
инфекция. Во всяком случае, одно хорошо — тебе незачем беспокоиться об
оплате. Все будет бесплатно. Конечно, если тебе не захочется обратиться куда-
нибудь к
настоящим
докторам, к примеру, на Гору Синай.
Оба рассмеялись.
— Они не станут возиться со мной. Сразу вызовут полицию, попытайся я
попасть в такое место.
Роберт Фоли горько усмехнулся. Да, почти правда.
Он быстро выписал рецепты. Анализ крови. Гемоглобин для выявления анемии,
характерной для хронического заболевания. Количество белых кровяных телец и
свертываемость крови повышаются при развитой стадии болезни. Фронтальный и
боковой рентгеновские снимки. Это самое важное. Сейчас не имело смысла
проводить другие анализы, вот еще одно преимущество работы, когда не
опасаешься вмешательства адвокатов. О Господи, что бы он только не отдал за
САТ-сканер. Он протянул направления через стол и поднялся со стула.
— Хорошо, Джеймс, отдай эти направления сестре. Она сделает анализ
крови и назначит время для рентгена. Теперь не волнуйся, обещаешь?
— Раз вы говорите, не надо — не буду, доктор. И спасибо.
Роберт Фоли опустился на стул и уставился невидящим взглядом в закрывшуюся
дверь. Умирающий человек, поддерживаемый ложной надеждой.
Жизнь — это ад, но в то же время жизнь — это рай, а прежде всего жизнь —
парадокс. Но превыше всего была Джейн.
Он не знал, что делать. Он любил ее, но времени для любви не было. Прежде
его такое положение вещей устраивало. Лишь однажды — но это было самое
страстное увлечение, какое выпадает на долю человека, — пламя страсти
поглотило его полностью. Страсть сжигала и бушевала в годы отрочества,
поглотила его юность, опалила огнем годы ранней зрелости. Он полностью
отдался этой сумасшедшей любви, и даже сейчас она не совсем умерла в нем. Но
уже близилась к концу, потому что он увидел, что его предали. Медленно,
болезненно, едва-едва неукротимая страсть начала остывать, слабый голос
рассудка допускал возможность сомнения, и по мере роста сомнений росло
сознание того, что любовь его была невостребованной. Объект его обожания
лгал ему, нашептывая нежные слова, разжигавшие огонь страсти к единению, но
в то же время допуская ужаснейшие вещи, которые в итоге делали посмешище из
доверия, преданности, обязанности и веры.
Пробуждение было горьким и печальным, но он взял себя в руки и принял новые
обязательства служения делу, которое никогда не подведет его. Он пытался
полностью забыть свою прошлую жизнь, поступил в медицинскую школу и
погрузился в служение человечеству. Он преуспел на своем поприще и отдал
себя бедным, нуждающимся и больным в отчаянной надежде покончить со своим
прошлым. В какой-то степени это удалось, но, стараясь изо всех сил, он не
мог забыть объект своей любви, которому принадлежал, который доставлял ему
наслаждение, чье постоянное присутствие нависало над ним теперь, в этот
момент и в каждую минуту его существования.
Способна ли Джейн противостоять такой силе? Способен ли он? Способны ли они
вместе?
В е
...Закладка в соц.сетях
