Жанр: Любовные романы
Сестры
...нным в себе юношей. Гамлетом, в которого она так влюбилась. Она была
с ним наедине, с его застывшей болью — ее причиной и результатом. Она жила в
нем сейчас, когда он готовился умереть ради своей страсти. Она была частью
этого действа, она создала то, что стало Ричардом. Ее тело оживало, по нему
бегали мурашки от его слов, оно загоралось от вспыхивающих и мелькающих
перед ее мысленным взором видений. Его мощное тело с темной кожей мавра,
чудесно преображенное, сулящее дикие страсти и чудные восторги. Жестокий
воин, столь же прямой и властный в любви, сколь хладнокровный в сражении с
турками. Она вздрогнула от пронзившего ее ощущения, из-за которого она
таяла, теряла рассудок под тяжелым ливнем желания, охватившего ее
напряженное тело. Она вытянулась в кресле, ко всему равнодушная, трепетным
языком тщетно пытаясь увлажнить пересохшие губы. Ее захлестывала волна
вожделения, Софи рвалась на сцену, чтобы плакать над ним, любить его,
пронзительно кричать в мгновенном экстазе. Ей надо было отдаться ему. Сейчас
же. Сию минуту. Принести его славе жалкое подношение — свое тело.
Все ниже, к самому сердцу Отелло, подбирается кинжал. Все медленнее
совершает свое черное дело.
Софи услышала душераздирающий крик, свой крик, который перекрыл несущиеся
сзади вопли:
— Ричард... нет!
— Остановись! Остановись! — отчаянно приказывал Тревор Филипс.
Но острие кинжала исчезло, уже невидимое, глубоко ушедшее в грудь человека,
умирающего за любовь. Ричард Беннет вздрогнул, как от удара, упал на колени,
обеими руками сжимая рукоятку своего смертельного оружия. Секунду он стоял,
поглощенный чудовищностью содеянного; потом внезапно упал. Он простер руку,
словно пытаясь еще что-то ухватить, дыхание с хрипом вырывалось из груди, а
в уголках рта и на груди показалась кровь. Она пенилась, пузырилась у острия
вонзенного кинжала, превращая золотистую тунику мавра в темно-красную.
Последней вскрикнула Джули Беннет. Высокий, срывающийся от ужаса детский
голосок разорвал гнетущую тишину:
— Папа! Папочка!
Единственные трое зрителей вскочили, но не двигались, словно застывшие в заколдованном лесу деревья.
Тело шевельнулось, с мучительным усилием умирающий приподнялся, и любимое
лицо показалось вновь.
— Ричард? — неуверенно и робко спросила Софи.
— Папа! — отозвалась Джули с соседнего кресла.
— Ричард! — воскликнул громко Тревор Филипс из конца зрительного
зала.
Джули выскочила в бесконечный проход и побежала, Софи ринулась за ней, а
Тревор Филипс все покачивал головой, приходя в себя после волшебной мечты,
обернувшейся кровавым кошмаром.
Софи медленно, тихо отворила дверь в гримерную. В ней царило благоговение по
отношению к той драме, которую она сама написала и теперь разыгрывала. Он
ждал ее, и она знала, что так и будет. Стоя посреди маленькой зеленой
комнатки с осыпающейся краской, с дешевой мебелью, с режущим светом
флюоресцентных ламп, Софи избегала его взгляда, предпочитая смотреть на его
отражение через обломок гримировочного зеркала, и его царственное
присутствие было обрамлено царапинами и неровными краями. Кровь, которая все
еще казалась такой настоящей, виднелась повсюду: на тунике, на черном гриме,
покрывавшем все видимые участки кожи. Он повернулся и посмотрел на нее тоже
не прямо — в зеркало. Глаза их встретились, потому что он играл ту роль,
которую она велела ему играть. Софи подошла совсем близко, но он по-прежнему
не смотрел на нее и не пытался коснуться своими черными руками. У него
черное лицо, а она белая, утонченная европейская княжна, которая готова
сейчас пасть ниц перед этим грубым солдатом из чужой земли.
Она, как в церкви, опустилась перед ним на колени, прикоснулась к нему,
словно к божеству, крепко прижимая к себе тяжелое тело, вдавливая в него
свою голову. Но руки Ричарда висели вдоль тела именно так, как ей было
нужно. Ей все хотелось сделать самой. Преподнести себя в дар возлюбленному,
мужчине, который возвел ее на самый пик наслаждения.
Софи откинула пропитанную бутафорской кровью рубашку, и вот он у нее в
руках, тяжелый, величественный, сильный — таким был сыгранный Ричардом
Отелло. Она преклонилась перед ним, чтобы отдавать и получать, коснулась его
рта и почувствовала, как от божественного возбуждения в нем все закипело. Он
был захвачен в плен лаской ее теплых губ, нежно покусывающих зубов, любовной
игрой языка. Вначале Софи почти не двигалась, ей хватило того, что он рядом,
благодарный за чудесные ощущения.
Наградой ей был его протяжный стон.
— Разденься, — прошептал он.
Глаза Софи потемнели, она выполнила его просьбу, не отпуская его. Прижимаясь
к его губам, она расстегнула блузку и черную мини-юбку, спустила трусики. На
ней не было ни лифчика, ни чулок — ничего, кроме высоких черных ботинок.
Она взглянула на него сквозь копну своих чудесных темных волос, ее упругие
руки и молочно-белые плечи контрастировали с его угольно-черной кожей. Все
еще глядя ему в глаза, она устремилась к нему, прижимаясь все сильнее и
сильнее...
Ричард откинул голову. Это было так прекрасно. Он хотел сказать ей об этом,
но слова были бы ложью. Слова — ничто по сравнению с необычайной глубиной
проникновения! Он попытался сосредоточиться. Нельзя ничего забывать. Ему
нужно использовать свою память как талисман, чтобы оградить себя от
проклятых духов темных утренних часов и печальных гадких вечеров, когда Софи
принадлежала миру, а не ему — когда он принужден был наблюдать, как она
другим приносит в дань красоту своей души и великолепие тела.
Софи повернулась, поймала ртом захватчика, вдохновляя его сильнее прижаться
к ней, не думать о ее боли. Это было своего рода возмездием, блаженная
епитимья, возложенная на себя ради того, чтобы отнять его у мира, где он
царил, и ввергнуть в собственный мир, где он уже не мог править.
Мысли Софи цепенели; она всматривалась в черное лицо мавра, грубого вояки,
который брал ее так осторожно, так стыдливо. А Ричард не продолжал жестокую
схватку с ее горлом, равнодушным к внезапному толчку, которым он казнил ее
шею и любил ее широко раскрытый рот. Софи задержала дыхание, приказывая себе
выстоять перед его мучительно-сладостной атакой, когда наслаждение и боль
сливаются воедино, а мысли замирают.
Занимаясь любовью, Ричард любовался женой, торжествовал свою победу — это
составляло важную часть его экстаза. Теперь глаза Софи были опять закрыты,
она словно сражалась со своим наводящим ужас поработителем. Вокруг ее
высокого лба курилось легкое облачко страсти, ее широкие крепкие плечи были
напряжены.
Но Софи хотела получить все. Наступило время продолжить драму. Она дала ему
встать, а сама опустилась перед ним на колени и замерла в ожидании.
Целую вечность Ричард глядел на нее, потрясенный, восхищенный ее красотой и
непосредственностью. Она была величественна. Настоящая амазонка-воительница
— чувственные соски заметно вздрагивали от неукротимого желания. Тугие,
темнеющие на нежно округлых белоснежных склонах ее грудей, они, как две
совершенные пирамиды страсти, выступают вперед, взывая к прикосновению рук и
губ.
Он бросился к ней и очень нежно отвел влажные волосы от ее лица. И опустился
перед ней на колени.
Теперь уже его черное лицо приникло к ее телу, губы ласкали нежную
шелковистую кожу, пробуя на вкус ее пыл и желание.
Софи застонала от покорного согласия, скользнула на пол, прильнула к нему,
держа его голову, осторожно направляла его.
Едва его язык коснулся ее, она закрыла глаза и все шире разводила ослабевшие
ноги, полностью отдаваясь повелителю. Его губы скользили по ее телу, от
груди к животу, осторожно продвигались ниже. Он медлил, отдаляя конечную
цель. Язык, как колибри, перебирал лепестки распустившегося цветка, наполняя
ее сладкой мукой и растущей где-то внутри нестерпимой жаждой наслаждения.
Доведенная до исступления, она выгнулась над полом, с силой направляя его
лицо к своим сокровенным глубинам.
— Ну, пожалуйста. О, Ричард, пожалуйста.
Он насладился ее восторгами, проникая вглубь, в жаркие кущи тропических
лесов. Но и этого было недостаточно. Ее тело, охваченное тягой к
бесконечному наслаждению, заставляло его проникать еще глубже, утонченнее,
беспощаднее в своей дикой силе. Внутри ее ревели водопады, ноги обвивались
вокруг его шеи, зажимая в неистовые тиски, призывая погрузиться в ее экстаз.
Внутри Софи громко звучала чистая, ясная нота чудесного предсказания, и
постепенно в эту мелодию вступали другие инструменты оркестра. Сердце часто
билось у нее в груди, пальцы бессильно сжимались и разжимались, но она
неумолимо приближалась к вечному мгновению счастья. Теперь Ричард был в ней,
чуткий язык двигался мягко, плавно, ведя ее к сладкому завершению. Наконец
страсть переполнила ее, и она взорвалась, низринулась с высоты, и ее
вселенную оросил благодатный дождь. Испытав этот резкий, мощный оргазм, она
прильнула к нему, ноги крепко сжали его шею, а губы любви безраздельно
овладели его темным лицом, которое она так жестоко обдавала своей страстью.
Все было кончено, пружина раскручена; она расслабилась и освободила его,
тяжело дыша в изнеможении.
Он опустился у ее ног, а она улыбалась ему, восхищаясь его красотой, тем
чудом, которое он совершил с нею. Потом коснулась его услаждающих губ,
которые были еще влажны от ее любви.
— Давай, — сказала она.
Сливаясь с ней, Ричард знал, что у нее будет от него ребенок. Он был в этом
абсолютно уверен. И потому он так осторожно входил в нее на этот раз, забыв
о небывалом диком желании. Это была любовь. Нежное движение, легкое движение
двух лиц, которые в единстве и гармонии создавали чудо.
Своим телом я
преклоняюсь перед тобою
, — вот что это значило. Он никогда раньше не
испытывал ничего подобного.
— Софи, я люблю тебя, — произнес он. — Я так тебя люблю.
Она не ответила, лишь тесно прижалась к нему, широко распахнувшись в
любовном порыве. Время пришло. Они стали единым целым. Ричард прикрыл глаза,
почувствовав внутри себя божественный промысел, необыкновенную силу и
конечный ее смысл. Он всецело отдался этому таинственному слиянию, и слезы
побежали у него по щекам. Они бесконечно любили друг друга, и его душа
волшебным даром перетекала в Софи, а ее слабые возгласы и трепет
подтверждали, что его достойный дар принят.
Позже, отдыхая, он положил голову на плоский живот Софи и с восторгом слушал
ее легкие всхлипы, крепко обнимая и успокаивая после сотворения чуда.
Счастье почти осязаемо разлилось по убогой комнате. Оно лучилось сквозь
пыльный воздух, радостно плясало в неоновом свете, весело отражалось от
замызганных, облупленных зеленых стен. И только в один уголок оно не
проникало, туда, где на пятачке за стеной враждебные чувства старались
разрушить его. За открытой дверью, на островке боли и унижения посреди
бушующего моря блаженства стояла пятнадцатилетняя девочка. Джули Беннет в
изнеможении прислонилась к дверному косяку. По ее щекам текли горькие слезы.
Она все видела. Ее предали, и это навсегда перевернет ее жизнь.
2
— Это лучше, чем Голливуд, а?
У гордой, независимой румынской княжны Софи был такой вид, по которому можно
было понять: даже если желания ее скромны, наверняка она достигнет всего,
чего захочет. Видимо, было что-то особенное в ее лице с высокими скулами и
точеным острым подбородком. Однако глаза говорили иное. Большие, круглые,
темные, они обводили комнату с наивной непосредственностью, с интересом
стреляли по сторонам. Ей было весело. Какая разница, что об этом говорят.
Она взяла мужа под руку. Вечеринки у Челси как бы вбирали в себя все самое
лучшее, что было в шестидесятые годы. Куча забавных людей, графини рядом с
поп-звездами, министры правительства — с тайными агентами, супермодели
перемигивались с государственными чиновниками. Софи так любила это все!
Лондонский свет и Ричард были смыслом ее жизни.
Ричард Беннет рассмеялся:
— Ты никогда не забываешь об этом?
— Пока не получу ответ. — Она кокетничала с ним и смеялась,
заставляя тихонько позвякивать ожерелье, обвившее ее длинную
аристократическую шею.
— Лучше, чем Голливуд без тебя, — с улыбкой сказал он. На самом
деле это был вопрос. Придется ли ему одному отправляться в Голливуд?
— Ах, дорогой, я просто не могу себе представить, как можно все это
оставить. Я хочу сказать, что за столько лет все это впервые устраивается в
Англии, и все это так ново, так волнует, а мы в самом центре всего. А
Голливуд! Знаешь, право, это... — она подобрала слово, чтобы
оскорбление получилось сильнее, — в пятидесятые годы.
Ричард помолчал. Разве дело во времени? Почти наверняка нет. Но по-своему
она права, и свидетельство этому — бурный прием вокруг них.
Это был совсем новый мир — бьющий через край, самоуверенная революция
достойных людей, а ведь он не ожидал увидеть ее на своем веку. Для мальчика
с уэльских лугов, который выбился из низов в добитловские времена лишь
благодаря своему непревзойденному сценическому дарованию, стояние на горящих
баррикадах было пустым звуком. Шекспир вряд ли оценил бы рок-н-ролл, на
вечном празднике шестидесятых места хватало всем.
Вздохнув, он улыбнулся Софи:
— Ну, не стоит нам пока принимать решение. Пусть еще подождут, может
быть, и цена моя повысится. В Голливуде сделка многое значит. — И он
переменил тему. — Господи, некоторые из этих бедняг выглядят не лучшим
образом. Думаю, им не помешает переливание крови.
Она засмеялась в ответ:
— Ты просто ревнуешь, потому что у них
интересная бледность
. Но,
знаешь, Кейт Ричард и впрямь выглядит, как будто был в объятиях Дракулы. Как
ты думаешь, он не испарится, если его вывести на солнце?
Он взглянул на нее с любовью. Она тоже была бледной, но это была совсем иная
бледность, чем у рок-звезд, мельтешивших в толпе. Бледность Софи была
следствием ее благородного происхождения. Красивое, нежное, белое, как
только выпавший снег, ее лицо сияло при свечах, и темные круги под глазами
говорили о том, что она знает толк в дневных и ночных удовольствиях. Она
была необыкновенно хороша. Широкие, сильные плечи и осиная талия, линия
груди так гармонична, что не только находившиеся в комнате мужчины, но и
женщины нет-нет да бросали на нее взгляды. Простое шелковое платье от Осси
Кларка не облегало форм и не просвечивало, но эффект был сильнее, как если
бы на ней совсем ничего не было. Грудь была свободна от оков: не скованные
бюстгальтером соски налились и отвердели от непростительного соприкосновения
с тонкой, наэлектризованной тканью платья. Роскошные, как у Аллен Джонс,
ноги не скрывала символической длины юбка, едва прикрывавшая крошечные
трусики румынской княжны.
Она потягивала из бокала белое вино.
— Как ты думаешь, может, скажем сегодня вечером наши новости Джули?
Ричард обхватил голову руками в притворном ужасе.
— Господи, зачем? Мне было так славно.
— Все равно скоро придется. Скоро это может стать заметным. Мне даже кажется, что уже заметно.
— Да нет же, поверь мне. Поверь всем, кто здесь находится.
Живот Софи был совершенно плоским. Двухмесячный зародыш в ее утробе был еще
совсем крохотным.
— Мы ж все равно не собираемся выигрывать конкурс популярности. Она
почувствует себя лишней.
— И пускай! — тряхнула Софи челкой пажа от Видала Сассуна. —
Ей все равно придется свыкнуться с этим.
Ричард почувствовал угрызения совести. Отчасти они были вызваны жалостью к
дочери, которая так самозабвенно любила его, но еще и страхом из-за только
что продемонстрированной его очаровательной женой сердечной черствости,
аристократического равнодушия к счастью других — то, что использовалось в
прошлом против него и чем, возможно, они не раз воспользуются.
— Не помогло даже ее присутствие при зачатии. — Это было не совсем
шуткой, и Ричард тут же почувствовал себя виноватым за тон, каким он ее
произнес. Словно он выслуживался перед Софи в ущерб дочери.
— С нее станется. В Америке она бы лечилась все оставшуюся жизнь.
Опять Америка. Боже, если он когда-нибудь попадет туда, да еще вместе с
Софи, будет что-то жуткое.
— Кто же ей скажет?
— Если скажу я, будет скандал — ей плевать, что о нас подумают. Лучше
ты скажи. Она же папина дочка. — Софи с вызовом посмотрела на него. В
голосе ее прозвучали агрессивные нотки.
Ричард застонал про себя. Это было как раз в духе Софи — как только ей
казалось, что пора защищаться, она немедленно переходила в атаку. Он
покружился по комнате в надежде собраться с мыслями и разыскать дочь.
Внезапно он понял, что не видел ее уже с полчаса. Но не это его беспокоило.
В пятнадцать лет, конечно, рановато появляться на подобных вечерах, но Джули
всегда казалась Ричарду чересчур взрослой. В конце концов, в уголке
собралась компания из серии
бабушка-отправилась-в-путешествие
— Джейн Ормзбай-
Гор, чей отец был послом в Вашингтоне, Майкл Рейни, Найгель Веймаут и прочие
представители сливок общества в ассортименте притащили с собой детишек, один
из которых счастливо присосался к висящей, как уши спаниеля, груди матери.
Софи вывела мужа из затруднения.
— Она где-то там в уголке, пристроилась с одним парнем из
Вопля
, если
он узнает, что ей всего пятнадцать, то наверняка сообразит, что надо
остерегаться. Надеюсь только, ради нее же, что у него не воняет изо рта.
— Господи, с ней все в порядке?
— Разумеется, в порядке, дурачок. Я просто пошутила. Она не позволит
Мику Джеггеру зайти слишком далеко. Она слишком зациклена на тебе. —
Софи шутливо ткнула Ричарда в ребро, а он притворно скорчился от боли.
— Послушай, пожалуй, мне лучше пропустить еще стаканчик виски перед
этим. Давай, я лучше пойду и порепетирую за картишками, а ты посмотришь.
Кажется, в прошлый раз это удалось.
— Ричард, не будь таким противным.
Но она понимала. И очень хорошо. Она положила руки мужу на плечи, при этом
платье приподнялось на три дюйма, и заставила обернуться на себя каждого
проходящего мимо мужчину, демонстрируя всем свои шелковые трусики от Диора.
— Ладно, иду. Пожелай мне удачи.
И он устремился в плотную толпу.
Пройти по студии Челси было целым испытанием. Каждый шаг по залу означал
сложную борьбу, включавшую налитые бокалы, прикосновения к обнаженному телу
и перестрелку глазами с богатыми и знатными
лицами
, рассевшимися в
стратегическом беспорядке по комнатам в окружении своих спутников —
внимательных придворных и забавных шутов. Он наткнулся на фотографа Дэвида
Бейли:
Привет, дружище. Ну как, порядок? Когда Софи собирается попозировать
мне для Вога
?
— и на Жюстен де Вийнева, создателя образа Твигги:
Привет,
солнышко. Кого представляешь?
— и проскользнул позади расточительного Джо
Кокера, длинноногого игривого Жана Шримптона:
Я так
восхищен твоим Отелло, Ричард
.
Лицо Джули вспыхнуло, когда она увидела отца. Музыкант помрачнел.
— Эй, папа!
По аппаратуре системы
Сони
Мик Джеггер оповестил мир, что никак не может
удовлетвориться. Теперь рок-звезда с угрозой смотрел на Ричарда, как будто
тот помешал ему наконец получить удовлетворение.
— Как проводишь время, дорогая?
— Отлично. Ты знаком с Винни? Он из
Вопля
.
Затянутый в черную кожу, высокий, с острыми глазами, Винни был так же
невинен, как сам сатана. К тому же он был поразительно красив — напоминал
заброшенного Дориана Грея, чьего-то великолепного цветущего ребенка, который
заблудился и теперь, в стиле шестидесятых годов, очищался тем, что окунулся
в грязь. Он мотнул головой и ткнул в него пальцем, украшенным перстнем с
черепом.
— Эй, старик, — произнес он бесцветным, утомленным голосом.
Ричард смущенно оглядывал его. Они с Винни оба были героями из рабочей среды
и разными путями добирались до заветного горшочка с медом. Они имели гораздо
больше общего друг с другом, чем оба готовы были признать. Какое-то
мгновение никто не произносил ни слова. Взаимная холодность мешала им
разрушать неудобное молчание.
— Ты актер, да?
— Да. В Королевской шекспировской труппе.
— А, да. Все это старье.
Ричард усмехнулся, но не ответил.
Два красных пятнышка зардели на щеках его дочери.
— Ты хотя бы слышал о Шекспире? — хлестко прозвучал его голос.
Глубоко запавшие глазки Винни хитро сощурились. Он обольстительно улыбнулся
и поднял обе руки, сдаваясь.
— Ладно, ладно. Не бери меня на мушку. Я ухожу. Сваливаю. — И
растворился в толпе.
— Любопытный парень, — задушевным голосом начал Ричард.
— Слизняк! — сказала Джули и после паузы добавила: — Он спрашивал,
не прочь ли я переспать с ним. — Джули вскинула глаза на отца, чтобы
посмотреть на его реакцию.
— Чудеса! Как это по-взрослому!
Она выглядела разочарованной, чего он и добивался своим спокойным ответом.
— Я ему велела забыть об этом.
— И правильно.
Он изучающе смотрел на дочь. Если Винни предпочитает рубенсовские формы
тщедушности Твигги, то рискует тюремным сроком за некоторые горизонтальные
па с Джули. Она созрела, как арбуз. У нее была огромная грудь — тяжелые
солидные шары, распиравшие тесную майку. Все остальное было в том же духе.
Талия, правда, была на месте, как и положено, но затем возникал мощный зад,
а ноги, хотя и пропорционально сложенные, но громадные, буквально вылезали
из-под матерчатого пояса, изображавшего юбку. Лицо у нее было полным,
цветущим, но, когда ее голубые, как вода в бассейне, глаза вспыхивали и
искрились интеллектом и остроумием самозабвенной личности, она становилась
симпатичной. Все это кому-то могло прийтись по вкусу, но скорее всего
оказалось бы неудобоваримым для такого парня, как рок-звезда Винни с
кругозором швейцарского сыра и жидким, как оливковое масло, телом.
Джули обняла отца за талию.
— Ты пришел, чтобы защитить меня от хищного незнакомца?
— Отец должен защищать свою красавицу дочь.
Она вся засияла от комплимента, и вновь Ричард почувствовал себя виноватым.
Как же она любила его, это сложное, ничего хорошего не обещающее творение
его жены. Конечно, он тоже любил ее, но скорее умом, а не сердцем. В его
сердце было место всего лишь для одного обожаемого и великолепного существа
— Софи.
Он глубоко вздохнул.
— Дорогая, а у нас для тебя чудесные новости. — Но слова его
прозвучали слишком мрачно.
— Какие, папа? — Джули насмешливо смотрела на него: она умела
читать между строк и понимала, что
чудесные новости
на самом деле будут
отвратительными.
Ну как с этим справиться?
— Мама беременна, — выпалил он. — У тебя появится сестренка
или братишка.
— Что? Что ты сказал? — С каждым словом голос Джули становился все
громче.
— Это же здорово! Мы сами только вчера узнали. Мы не хотели делиться с
тобой, пока не были уверены наверняка. Доктор считает, что уже больше двух
месяцев... — Ричард прикусил язык. Боже, Боже, и зачем он только сказал
это? Два месяца назад они репетировали в Стрэтфорде
Отелло
!
Джули стояла молча, но лицо ее побагровело, а костяшки стиснутых пальцев
побелели.
— Кто же ее трахнул? — прошипела она наконец. — Отелло?
— Джули!
Слезы подступили к ее глазам, и оскорбление было почти ощутимым.
— Нет, правда, папа.
Кто отец? Я хочу сказать,
знаешь ли ты наверняка. Ты думаешь, это ты? Ведь мама
всегда обедает со всеми этими
старыми друзьями, так
ведь? Вроде лорда Бакмена или Вилли Партингтона. На твоем месте я бы
потребовала анализа крови.
Стрелы вонзились точно в цель. Только Джули умела обратить свой гнев в боль,
в его боль. Разумеется, это было правдой. Любовный роман его жены с жизнью
требовал ответной любви, и не только от ее мужа. Как бы безумно он ни обожал
ее, как бы ни переполняла его страсть, ей этого было недостаточно. Где бы ни
были мужчины, ей хотелось, чтобы они любовались ею. А затем в безжалостной
прогрессии нарастала симпатия, преклонение и, наконец, любовь. В какой-то
момент она выходила из игры, поклонники ей наскучивали, она их бросала — а
потом любовный танец начинался сначала. Дело было лишь в предпочтениях,
потому что ей хотелось то мужского обожания, то романтического поклонения, а
иногда и внезапного натиска се
...Закладка в соц.сетях
