Жанр: Любовные романы
Сестры
...темное пространство. Фоли никогда не был женат, он не обзавелся потомством,
и оставалось тайной — почему. Доктор смотрел на умное, чувственное лицо, на
выразительные голубые глаза, орлиный нос и твердый строгий волевой
подбородок. Широкие плечи, узкая талия, тело физически развитого человека,
без намека на самовлюбленных холостяков, увлекающихся бодибилдингом. Нет,
Фоли не был гомосексуалистом, или, как называют их американцы, геем. У него
были аскетичные и мужественные черты, его тонкие длинные пальцы с
профессиональным умением ощупывали детские болячки, его усталые глаза
красноречиво свидетельствовали о склонности к глубоким, даже
глубокомысленным занятиям в большей степени, чем об утонченной
чувствительности. Но одно было совершенно очевидно. Уж если никому не
удалось подцепить Роберта Фоли в Калифорнии, то это был его
собственный выбор — остаться одному, и этот выбор
защищал его от зари до темна, от темна до зари, пока белокурые красавицы с
побережья, никогда не залетающие в Индию, гонялись за ним.
— Сколько вам нужно, доктор, чтобы эта больница заработала?
Глаза азиата блеснули.
— А какая длина у нитки четок, как мы говорим здесь? Вы понимаете, о
чем я? Все зависит от того, какой результат вас интересует.
— Приемы только по утрам, — быстро заговорил Фоли. — Два
доктора, пара сестер. Рентгеноаппарат и какие-нибудь приборы по диагностике
и переливанию крови. Инструменты для локальных хирургических операций.
Оборудование, умывальник, капельницы, мебель — и небольшой, полуокупающийся
бюджет.
— С миллионом долларов мы сумеем сделать вместе что-то очень хорошее.
Даже отличное.
Фоли сощурился. Он тоже мог бы войти в долю.
— Я дам семьсот пятьдесят тысяч, и считайте, что мы начали работать уже
вчера. Ладно. Уладим детали у меня в гостинице, если вы не против.
Семьсот пятьдесят тысяч, повторил мысленно Фоли. Откуда они? Взялись ли эти
деньги от Мика Джеггера и Тины Тернер, зажигавших толпы на стадионах? Или от
невероятной Мадонны, доводившей до безумия своих фанатов, пока дух поколения
впервые не взглянул им в лицо после закрепленного в
Пентхаусе
и
Плейбое
успеха? Или они берутся от супергрупп
Боно
и
У2
, обладающих силой,
которая вселяет радость в сердца зрителей во всем мире. Для всех этих
правильно мыслящих граждан, которые глумятся и издеваются над безвкусными и
фальшивыми претензиями и материальными ценностями мира поп-звезды, —
для всех них у Роберта Фоли имелось сообщение. Здесь, сейчас и завтра дети
смогут жить и любить благодаря
живой помощи
и великолепным женщинам и
мужчинам, которые потели и выкладывались на сцене в благотворительных целях.
Доктор Чандерсава не знал, что на это сказать. Новости были неплохие, но и
хорошими их вряд ли можно назвать. Отнюдь не триумф, но пока и не трагедия.
Он выразительно помахал в воздухе рукой.
— Ну? — выпалил Фоли, словно палку с хрустом переломил. Его
челюсти устрашающе сжались — он собирался ринуться в битву за детишек.
Деликатничанье и рыночный торг здесь были неуместны. Здесь — посреди боли,
кишащих насекомых, дерьма и зловония. И если Роберт Фоли решил с этим
покончить, то надежда здесь умрет последней.
Доктор Чандерсава изобразил слезливую улыбку:
— Я уверен, что с этими деньгами мы добьемся открытия преотличнейшей
больницы.
— Я рассчитываю на это, доктор Чандерсава. Рассчитываю на вас.
Преотличнейшая больница
— это как раз то, что должно здесь быть.
Как и всегда, Роберт Фоли прямо высказывал свои мысли.
— А ну-ка, детка. Действуй как наркотик. Давай, сделай мне укол
наркотиком. Вот так, малышка. Ах, как это непристойно. Парень, ты тоже
непристоен! Нет, я просто падаю. Заставь всех упасть, заставь же!
Люси Мастерсон незачем было даже заглядывать в объектив. Техническая сторона
дела теперь на автопилоте. Ее дело было взвинтить чувственность, свести на
нет запреты и перевести магию телесного раскрепощения на пленку. Именно это
умение и отличало настоящих фотографов от тех, кто умеет щелкать объективом.
Жужжание мотора, страстные ритмы рок-музыки, резкие сполохи света служили
фоном ее стонущему, просительному, напряженному комментарию.
Возле молоденькой девчушки из долины Джошуа Шихан принимал немыслимые позы,
изгибаясь и вытягиваясь, чтобы навести серебристый прожектор прямо на
фотоцель, а самому при этом не попасть в кадр. Для непрофессионального
взгляда усилия ассистента были совершенно лишними, но для профессионала в
них-то и состояло отличие обычного от необыкновенного — направить свет
именно в ту точку, на которой должны будут сосредоточиться глаза читателя.
Для этого нужно было знать, на чем сосредоточивается взгляд читателя журнала
Всячина
.
— Эй, парень, ну разве не чудесных вещей мы насмотрелись сегодня?
Малышка Карен заставила меня крутиться, как рождественская елка.
Превосходная работа. Как она это делала, а, Джиши? Ну, отвечай же. Что,
солнышко, сбила она тебя с ног, а? Завела, наверное? Из-за нее ты, похоже,
распрощаешься с мальчиками?
Джошуа Шихан от души расхохотался. Это был знаменитый стиль Люси. Ее
сальности подбадривали модель — растормаживали девицу и улещивали вытворять
кое-что похлеще обычного, совсем чуть-чуть, но что придавало легкой
порнографии необходимую остроту. По сравнению с раскованными девочками из
Всячины
Люси Мастерсон модели
Пентхауса
выглядели как стерильные
иллюстрации из анатомического атласа.
— Похоже, я наконец-то что-то понял. Просто сказки Шехерезады. Все,
молчу, молчу. — Выдумывая эту ложь, Джошуа хохотал.
— Понял, солнышко? Ты ничего еще не понял. Но зато ты точно не видел,
чтобы так можно было накачаться наркотиками, — Люси согнулась над
Никоном
и щелчком изменила расстояние. — М-м-м, — облизнулась
она от удовольствия, щелкнув кадр.
Джошуа Шихан наблюдал за ней со светящимся от восхищения лицом. Это было
страшным везением — работать на Люси. В Западном Голливуде, столице
гомосексуалистов мира, где даже мэр была лесбиянкой, геи редко нанимали на
работу представителей противоположного пола. Но Люси Мастерсон был
безразличен пол ее помощника, и он всегда был благодарен ей за это.
— О'кей, Джиши. Для этого снимка достаточно. Держи пока свет, но
попробуем расширить — скажем, сделаем двадцать восемь миллиметров. И
попытаемся
кодахромом
. Сделаем-ка это в цвете, детка. Пусть заиграют
все оттенки Карен. — Она отошла от камеры — руки в
боки, — обозревая место съемки, и Джошуа, перевозя камеру и
оборудование на черной металлической студийной тележке, наблюдал за ней.
Здоровенная, толстая, жирная Люси Мастерсон. И все-таки прекрасная. И даже —
что-то хрупкое было в ее наружности. Сноп ее светлых волос был подрезан —
это была геометрическая стрижка в раскрепощенном спортивном стиле Видала
Сассуна, с густой ровной челкой, с ниспадающими с боков прядями и коротко
остриженными волосами от шеи до затылка. Вокруг вздернутого носа роились
веснушки, в синих глазах застыла арийская твердость, а ее широкий сочный рот
был подведен розовым блеском Фреда Сегала, странно контрастирующим с ярким
обязательным калифорнийским загаром. Одежда на ней была того лос-
анджелесского стиля, когда, созданная для работы на жарком побережье, она
подходила и для ежедневных вечеринок, которые играли в Голливуде роль
всеобщих религиозных собраний. Ноги гордо вылезали из-под крохотной мини-
юбки, а твердые, как металл, налитые груди гневно выпирали из-под огромных
размеров белой с подплечиками майки. Ей было под сорок, а может, и больше, и
она, сидящая за рулем
Фольксвагена
, воплощала собой стандартную
калифорнийскую мечту, пушечное мясо для тысяч, летящих в свете фар фантазий.
Мужских фантазий, которые никогда, никогда не осуществятся.
— Ну, как ты, Карен? Разогрелась немного? Ты словно в горячке. Правда,
смотри, там уже ручеек потек. — Люси приблизилась к модели, томно
растянувшейся на жестком кресле.
Карен бессмысленно улыбнулась и попыталась переключиться на умственный
процесс. Заставить шевелиться серое вещество для нее всегда было непомерным
усилием, тем более что большую часть своей сознательной жизни она пребывала
в таком состоянии, что сделать это было затруднительно.
— Чувствую себя хорошо, — выдавила она наконец. В мире Карен
чувства были единственным, что хоть что-то значило. На всякий случай она
обвела языком нижнюю губу, чтобы подчеркнуть, что она сосредоточилась.
— И
выглядит хорошо, солнышко. — Глаза Люси
жадно пробежали по ней. Так знаток искусства рассматривает слишком дорогую,
но ценную вещь. — Пожалуй, для следующего кадра нам не помешает немного
масла. Это заставит краски заиграть. — Она окликнула через плечо: — Эй,
Джошуа. Кинь-ка детское масло. Мы немножко смажем малышку Карен. Пусть
краски
соединятся.
— Держи. Сама намажешь? Смотри, ты сама знаешь, сколько тебе нужно.
— Ах, ну если я должна. Сейчас ни от кого помощи не дождешься, —
засмеялась Люси, перехватывая прозрачную бутылочку. — Да, и еще, Джиш,
передвинь аппарат повыше и наведи фокус на переднюю часть. Для этого снимка
мне бы хотелось включить лазерный прожектор. Мы наложим несколько кадров
один на другой, чтобы было больше пространственной глубины. Дело не в том,
что это чертово кресло выйдет отчетливее, нам нужно резче обозначить
ягодицы, сделать их соблазнительнее.
Она плеснула масло себе в ладонь и подошла к Карен.
Девушка приготовилась. Люси видела это по блеску в ее лос-анджелесских
глазах. Всем было известно о Люси. И если кто-то собирался работать с Люси,
нужно было смириться со всем. Карен сидела, по-прежнему бесстыдно раздвинув
ноги и выставив свои полные, твердые, свежие соски навстречу фотографу.
Люси сглотнула слюну.
— Ну да, деточка, — прошептала она. — Налилась. Созрела.
Переспела.
Профессионалы всегда говорили, что их дело не имеет ни малейшего отношения к
сексу. Люси верила, что Хельмут Ньютон
никогда
не интересовался своими
моделями. Для Давида Бейли они были, как ей представлялось, просто
предметами, над которыми можно издеваться и которых можно поносить, если они
недостаточно хороши перед камерой. Для Скавалло они были, похоже, лишь
машиной по производству денег. Пенн и Эйвдон видели в них геометрические
формы рабочих лошадок в юбках, единственным назначением которых было участие
в создании прекрасного
искусства
. А для Люси они были сексом, теплым,
жгучим; нежные, мягкие создания, таящие в себе сладость, голенькие зверьки,
трогательные самки, которых можно было хотеть, желать и, всего важнее,
которыми можно было обладать. Она и не могла бы сделать хорошей фотографии,
если бы модель ее не увлекала, а увлекшись, если бы она не переспала с
девушкой. Это превратилось в своеобразный ритуал, стиль жизни. Их нежные
губы, нежные тела, нежные умы растворялись в ней, плавились в ее жадной
плоти, питали ее, эту секс-машину женского пола.
Глаза Люси глядели прямо в глаза Карен, пока она беззастенчиво приближалась
к ее сияющей груди.
— Исключительно ради искусства. — Это была полушутка-полуложь.
Руки ее дотянулись до своей цели.
Ленивая полуулыбка Карен выразила готовность и признательность, твердые, как
металл, соски досказали остальное. Она подставила их ищущим пальцам. Она
знала безошибочно, что ее ждет хорошая награда. И вопросов нет, что позже
она будет немалой.
Люси не торопилась. Ее руки умели продлевать время. Она любила податливую
плоть, покорность ожидания, обещание восторга в юных глазках сексуальной
авантюристки. Когда же это случится? Поздно ночью? А может, в ранние
предрассветные часы, после ночных оргий в полуночных клубах? С
расплавленными мозгами, уставшими от децибелов ревущих оркестров, с
утомленными безумными танцами телами, они возлягут вместе... пока вновь не
начнется бесконечная игра.
Все ниже, ниже опускаются руки к ровному гладкому животу, глаза все так же
глядят в глаза, и вот Люси видит, как рождается чувство в распахнутой
навстречу ей девушке-подростке. Руки в самом низу соединяются, ищут,
ощущают, достигают места, где будет подписан контракт, где совершится
желаемое. Вот он, источник наслаждения. Горячий, влажный, такой благодарный
под ее пальцами. Застенчиво трепещет в промасленной руке властного чужака
испуганная, жаждущая, нежная и трогательная птичка.
Это длилось секунду-другую. Карен напряглась под руками опытной женщины, ее
душа завороженно устремилась навстречу двум лучам страсти, бьющим из глаз
Люси Мастерсон. И вдруг она откликнулась на упоительное чувство, потрясшее
ее. Вздох родился в глубине ее существа порывом страсти и вырвался из нее,
как могучая волна.
О-о-о
, — простонала она, содрогнувшись от
внезапного желания.
Люси улыбнулась, празднуя свой триумф. Одна ее рука оставалась там же,
другую она плавно подняла к губам девушки, пересохшим от страсти, и
задержала палец на щеке Карен.
— Сегодня ночью мы будем любить друг друга, — пообещала она.
10
Горячий ветер дул в долину с подножия гор. Безжалостный, резкий, он погружал
весь мир вокруг в жаждущее море жары. И некуда было деться. Все отдалось ей
во власть, пустыня застыла в немом молчании. Даже вороны с распластанными
крыльями, уносимые потоками горячего воздуха, отдавались на волю жаркому
ветру и равнодушно взирали на распростертый внизу безжизненный мир.
Билли Бингэм растянулся на белой велюровой подстилке лежака, подставив свое
блестящее, как полированный орех, тело обжигающим лучам. В 107-градусной
жаре полудня пустыни даже он позаботился о том, чтобы помазать кожу маслом.
Обычным маслом
Солнечные ванны
№ 2, но запах был одуряющим.
— Ты не похож на художника. — Джейн легла рядом, но под защитой
тента, отталкивающего обжигающие лучи. Она лежала на боку, разглядывая его,
едва прикрытая небольшим кусочком ткани от Кристи Бринкли — все ее
ослепительное тело было обнажено. Ее ангельская кожа уже приняла легкий
медовый оттенок, и благодаря купальному костюму все ее великолепие было
доступно взорам: округлые формы под крепкими плечами, слишком высокий вырез
бикини обнажал твердые ягодицы и стройные, как у статуэтки, бедра.
В ответ Билли засмеялся:
— А что ты хочешь? Черный берет, смешные усы и выражение постоянной
скорби на многострадальном лице?
— Ну, что-то вроде. Я хотела сказать, что ты выглядишь слишком
умиротворенным. Тебе следовало бы быть более отрешенным, а не таким
здоровяком. Художники вечно недоедают, не занимаются спортом, всегда
бледные. Ты просто не имеешь права быть таким загорелым.
Билли улыбнулся своей обычной ленивой улыбкой. Девушка ему нравилась. Очень
нравилась. Прошло всего три коротких дня с тех пор, как он извлек ее из
ужасного заключения, но вот уже часть его безраздельно принадлежала этой
чудесной девушке с умеющим прощать сердцем.
— Может быть, в Европе художники и таковы, но в Южной Калифорнии они
все загорелые. Здесь все загорелые. Даже за ушами.
— За ушами? — хихикнула Джейн.
— Ну, это же так просто. Нужно откинуть верх у машины и удирать от
солнца.
Он, приподнявшись, оперся на локоть и взглянул на нее, зная силу своего
отлично сложенного торса: мощные плечи, мужественный, полированный маслом
стальной живот.
Джейн увидела внезапную напряженность в его карих глазах, вызванную отнюдь
не шутливой беседой, и поняла, что юноша сознает свою мужскую
привлекательность и не устыдится щегольнуть своим атлетическим телом, чтобы
добиться желаемого.
Три дня она видела, как он наблюдает за ней, но теперь ей хотелось лучше
узнать его.
— Тебя по-настоящему захватывает твоя работа, да, Билли?
Взгляд у Билли стал отрешенно-задумчивым. Ему столько нужно было высказать,
но никто пока не понимал его. Похоже, было не так просто выразить свои
желания, свои намерения посвятить в свое искусство. Могут ли обычные слова
описать чувства, отчаянные надежды, которые его обуревали?
Конечно, его родители знать не знали о подобных вещах. Они остались где-то
там, позади, обиженные и оскорбленные, потому что он тщетно пытался
объяснить им, что их мир — не его мир. Ему пришлось отбросить уютное одеяло
семейного бизнеса, связанного с электричеством, и оставить удобный душный
мирок маленького городка в Огайо, чтобы приехать в Калифорнию, в этот котел,
где кипят и воспламеняются надежды и где убивают невинность.
И как только он попал сюда, он начал рисовать ее — роскошные голубые небеса,
пурпурный туман пейзажа пустыни. Большой Пылающий Рай — двойник Ада, и
грубая энергия его видения, неразбавленная претенциозность школы искусства,
буквально взывала с его полотен и выплескивала обещания и надежды в
энергичных мазках до тех пор, пока он с трудом, но выносил только ему
ведомое напряжение. Дни и ночи сливались воедино, объятые одним сплошным
мигом творчества. Он хотел бы жить так, чтобы удержать непрестанно
вспыхивающий у него в голове образ прекрасного. Но у него не было ни денег,
ни друзей, ни любовниц. И что того хуже — у него не было ни признания, ни
положения художника. Тогда наконец он стал подозревать, что его особое
видение мира — не что иное, как безумие.
Встревоженный, однажды ночью, с невесомой от голода головой, он забрел в какой-
то бар и наткнулся там на велосипедиста, предложившего съездить на уик-энд в
пустыню, немного развеяться, выпить пивка и выспаться под звездами.
Джули Беннет поймала его на дороге в Палм-Каньон, как кролика в проволочную
клетку. А он поймал ее. Это было всего каких-то семь месяцев назад, и
тогдашний их разговор помнился ему так ясно, как ясно было сегодняшнее небо
Палм-Спрингс.
Она остановила снежно-белый
Мазерати
около его потрепанного старенького
Харли
и все время, пока говорила, неотрывно смотрела на него.
— Как тебя зовут? — спросила она. Пока она говорила, ее глаза
раздевали его: расстегнули пуговицы грязных джинсов пятьсот первой модели и
стащили прочь отвратительные, давно не стиранные трусы. Они скинули
запачканную майку, сбросили высокие ботинки и принялись свободно шарить по
обнаженному под ее взглядом телу. Затем ее глаза жадно добрались до самых
потайных мест и принялись оценивающе щупать, осматривать и измерять его, как
кусок вырезки в лавке мясника.
— Билли Бингэм, — ответил он, оглядывая в свою очередь почти
миловидные, хотя и тяжеловесные черты, львиную гриву волос, тугие накачанные
груди, мясистые руки. Отвечая, он ощущал пьянящий запах денег, золота и
бриллиантов, струившийся от нее в легком смешении с властным ароматом духов
Джорджио
и красной кожаной обивки салона ее итальянской машины — настоящей
мечты, — которая обволакивала ее, как вторая кожа. И он чувствовал, как
вожделение наполняет салон
Мазерати
, он узнавал эту хрустальную мелодию
любви, замирающую в отчаянии.
— Билли Бингэм, — повторила она. Голос ее тяжело падал из-за
наигранного сарказма, а глаза продолжали блуждать по его телу.
Билли не мог отделаться от мысли, что это необыкновенное видение в машине
было на самом деле кошкой, громадным голодным леопардом, изготовившимся к
прыжку. У него было безошибочное предчувствие, что она обрушится на него,
поглотит его, а потом переварит с хихиканьем и урчанием.
Что, в конце концов, и случилось.
Она потянулась к противоположной дверце с многозначительной улыбкой.
— Садись, Билли Бингэм, — приказала она.
Как лунатик, он повиновался ее приказу, и странное ощущение пронизывало его,
пока он усаживался, покорный ее воле. В этот момент он улетел прочь от
свободы, опрометчиво отказался от ответственности и вручил себя этой
железной незнакомке, а в вакуум, образовавшийся в результате его
капитуляции, просочилась чуждая жидкость мазохистского желания.
По дороге к ее дому она почти не проронила ни слова, лишь временами изучающе
посматривала на него. У широких ворот ее владения она наконец заговорила.
— Меня зовут Джули Беннет. Я пишу книги. Ты наверняка обо мне слышал?
Разумеется, он слышал.
Под шум открывающихся медных дверей (этот звук до сих пор стоит у него в
ушах) она обернулась, чтобы взглянуть на него, и это движение опять
напомнило ему затаившуюся кошку. Она разглядела в его глазах благоговение —
перед деньгами по имени
Джули Беннет
, перед потрясающими полотнами,
взиравшими со стен холла и приемной и хорошо известными по страницам
журналов
Искусство
и
Графика
, перед бесстыдством этой дюжей бабы,
схватившей его как добычу. А еще она видела его физическое совершенство под
грязными
левисами
, признак затаенного вожделения, сигнал, что он готов к
тому, что должно случиться, и что его тело хочет этого. Так что она просто
расхохоталась над ним, над его ничтожеством и бедностью, над его грязным,
неуместным в этих хоромах обликом; она обнажила зубки, показывая, как она
голодна и как хочет насытиться его стройным телом и его юностью. Она в два
прыжка очутилась около него и стянула безукоризненно белую льняную юбку,
обнажив устрашающе-громадные бедра и яростно ощетинившуюся плоть, которая
жаждала поглотить его. На ней не было трусиков.
— Трахни меня. Прямо здесь. Стоя. Ну ты, маленький грязный
паршивец, — просто приказала она.
Лежа на солнцепеке, Билли Бингэм содрогнулся, пытаясь усилием воли прогнать
из памяти омерзительное видение. Джули Беннет не была лицемеркой. Она
приступила к делу, как будто оно было продолжением чего-то давнего и он был
участником ее тайного заговора. Но теперь здесь была ее сестра, нежная и
прекрасная, мягкая и добрая, драгоценная, как редкий цветок кактуса,
расцветающий на рассвете в песках пустыни, преследующая его своим
очарованием и спрашивающая его о том, правда ли он так поглощен своей
живописью.
— Да, еще бы. Только мое искусство и захватывает меня по-настоящему. А
все это, — он махнул рукой на оцениваемое в десять миллионов долларов
владение, на переливающийся шестидесятифутовый бассейн, скульптуры Генри
Мура, которыми, как галькой, были усеяны изумрудно-зеленые лужайки, —
дерьмо собачье. — И он внимательно взглянул на нее. Верит ли она ему?
Нужно ли что-то еще объяснять?
Джейн молчала, но глаза ее говорили, что она все понимает.
— Я хочу сказать... Я должен жить... и рисовать, и делать скульптуры.
Но на это нужны деньги. Очень много денег. Вот Джули предоставляет мне
возможность... а взамен... Ну а я... то есть... ты понимаешь, что я имею в
виду... я...
— А ты с нею мил. — Джейн рассмеялась, подобрав этот эвфемизм.
Англичане широко пользуются ими, ибо верят, что некоторые вещи — многие,
если не все, — лучше не называть вслух.
Билли тоже засмеялся:
— Да, похоже, ты правильно выразилась: я с нею мил. И чем я милее с
ней, тем она отвратительнее со мной. Такова уж ее забава. Я знаю, что она
твоя сестра, но, честно говоря, ей нужна помощь психоаналитика.
— Нет, я думаю, просто она одинока и страшно несчастна. И та шутка,
которую она сыграла со мной, — она так переживала из-за этого, мы
несколько часов разговаривали, и она мне столько рассказала, о чем я и
понятия не имела, — о маме и папе, о том, что случилось, когда она была
маленькой и меня еще не было на свете. Я так огорчилась из-за нее. И я стала
понимать всю боль и страдание, которые точат ее. А с тобой она никогда ни о
чем таком не говорила?
— Ни в коем случае. Она никогда не говорит со мной, она только
оскорбляет меня. И то же самое с остальными, то есть с
большинством людей.
— Да, знаю. В скандальной прессе вас называют игрушечными мальчиками,
точно?
Лицо Билли потемнело.
— Да, так и есть. И, наверное, они правы. В отношении остальных. Но не
меня. Я собираюсь стать кое-кем, стать
знаменитым.
Познаменитее, чем Джули, черт бы ее побрал, Беннет... чем все. Когда ты
увидишь мои работы, ты поймешь. В них — все. На моих полотнах само будущее.
Вот. Клянусь тебе.
Это звучало так, как будто Билли твердил Катехизис, молился или давал
торжественное обещание Богу на небесах. Толь
...Закладка в соц.сетях
