Жанр: Любовные романы
Сестры
...ко благодаря своей вере Билли
Бингэм мог заставить мечты осуществиться. По спине Джейн пробежал холодок.
Подобные чувства были ей незнакомы. Так не говорили в гостиной их дома в
Глусестершире или в столовой на Итонской площади. И теперь это будоражило и
очаровывало ее. Будущее, где происходят восхитительные вещи, где все так
разительно меняется, где чувства, желания и стремления что-то да значат,
причем что-то чудесное, — так явно контрастировало с никогда не
нарушаемым образом жизни в Англии, где хорошо лишь то, что неизменно.
Этот мальчишка гораздо интереснее, чем кажется поначалу. Пленительно новый и
очень, очень привлекательный. Джейн гнала от себя эту мысль; между ними
ничего невозможно, потому что, какими бы ни были их взаимоотношения, он
принадлежал Джули.
— А можно мне посмотреть твои работы?
На мгновение у него перехватило дыхание.
— Я бы хотел сначала получше тебя узнать.
— А! — Она не знала, что он имеет в виду. Возможностей узнать ее
было несколько, но по крайней мере одна представлялась рискованной.
— Мне нужно знать, как ты относишься к живописи, к ее назначению и
смыслу, кем ты восхищаешься и кого ненавидишь. Все в этом духе. Я просто не
вынесу, если ты не сумеешь
увидеть
, а просто станешь говорить, что это
славно
или
странно
, или спрашивать, что мои картины
означают. Я не утверждаю, что будет именно так, но все
же мне хотелось быть уверенным. И прости, если это звучит высокопарно, или
манерно, или как-то там еще.
— Нет, это вовсе так не звучит. Я слышу главное. — Джейн ободряюще
улыбнулась ему. Она уселась на своем лежаке и, обвив руками свои длинные
ноги, посмотрела на него.
— Отлично, и давай что-нибудь выпьем. Я тут высох, как чернослив.
Например, персиковый сок и шампанское, не возражаешь? Это очень здорово.
— Господи, как изысканно. Хотя звучит заманчиво. А нам что, придется
специально откупорить целую бутылку?
— Послушай, Джейн, ты можешь хотя бы представить себе, сколько Джули
получила от издателей и киношников за свой последний роман? Причем только в
США.
— Откуда мне знать.
— Пять миллионов долларов! Поэтому не беспокойся о
Тэттинжере
.
Деньги не входят в число ее проблем.
— Ладно, ладно. Уж шампанское-то ей явно по карману. — Джейн
подняла руки, притворно сдаваясь.
Билли поднял трубку телефона и заказал напитки.
— Ах да, принесите еще орешки — фисташки, миндаль, что-нибудь. Да,
отлично, смесь.
— Билли?
— Ау?
— Если мне нельзя увидеть твои работы, может, ты покатаешь меня на
своем мотоцикле?
Билли улыбнулся:
— Конечно, прекрасно. Только позже, когда зайдет солнце. Но только если
ты пообещаешь держаться крепко.
— Ах, я обещаю, обещаю, — торопливо выпалила Джейн, стараясь
подавить чувство вины, которое не покидало ее, пока она говорила.
— Ты видишь это, Орландо?
Видишь ли ты это? —
Джули Беннет лихорадочно вцепилась во взъерошенную кошачью шерсть. Она
наблюдала за молодыми людьми сбоку, в сорока футах над бассейном. Обычно в
это время дня она должна бы быть прикована к своей пишущей машинке,
затеряться в призрачном мире, который пытаются разглядеть писатели через
свой магический кристалл. Но сегодня опять, пытаясь заглянуть в это зеркало
и увидеть обратную сторону реальности, она, образно говоря, разбила себе
нос. Бегство в мир фантазий было сегодня снова заказано, хотя она
использовала все средства своего творческого репертуара, чтобы усадить себя
за письменный стол. Так Джули постепенно приблизилась к окну — его
затемненное стекло скрывало ее от любопытных взоров так же, как и от
всепроникающих лучей пустынного солнца — и угрюмо уставилась вниз, на
бассейн.
А там, внизу, невероятно прекрасная, неотразимо привлекательная в своем
облепляющем фигуру купальнике, сидела ее сестра, которую она ненавидела. А
перед ней, заглядывая ей прямо в глаза, будто ожидая найти там, в их
глубинах, саму тайну жизни, сидел ее игрушечный мальчик, ее
собственность.
Даже доведенная до белого каления, Джули не могла не сравнивать себя со
своей младшей сестрой. Сходство несомненно, но глаз останавливало различие
двух женщин. Когда сдавались генетические карты, ей достались девятки да
десятки, а Джейн — короли и тузы. Джули сложена пропорционально, но при этом
чертовски
огромна, а Джейн, напротив, без всяких усилий
нормальна
. Украдкой брошенный в зеркало взгляд дополнял картину.
Просторная белая одежда скрывала ее тело — громадные округлости, мускулистые
и крепкие от тенниса и гольфа, как небо от земли отличающиеся от изысканных
линий ее сестры; крупные, как пуговицы, морщинистые, как вишня в мороженом,
соски не шли ни в какое сравнение с прелестными, нежными сосками достойных
страниц
Вога
грудей Джейн; тяжелый, мощный, как кузнечные мехи, зад Джули
значительно проигрывал ягодицам ее сестры. Сам Матисс счел бы за честь
запечатлеть изысканное тело Джейн. А лицо? Опять пропасть. Лицо Джули было
по-своему привлекательно, ее пышные волосы рассыпались каскадом по плечам,
но лоб был излишне велик, щеки слишком круглы и толсты, а сладострастный рот
хранил, казалось, чересчур много крупных жемчужных зубов. Ноги Джули, с
трудом втиснутые в золотистые открытые босоножки, не выдерживали сравнения с
прелестными, с розовыми ноготками длинными ногами Джейн, несбыточной мечтой
какого-нибудь эстета-модельера, мечтающего лицезреть их на подиуме. Даже
широкие, в виде леопарда, щедро инкрустированные бриллиантами золотые
браслеты — лучшее, что было у Картье, — не делали Джули элегантной;
напротив, бесстыжей и наглой.
— Он же флиртует с ней, дорогуша. Ты-то понимаешь? Он с ней флиртует, а
она
упивается этим. — Рыжий кот отчаянно пытался
выбраться из железных объятий.
Рот Джули Беннет был похож на кровавый разрез, нанесенный скальпелем хирурга
на ее ненакрашенное, холодное, мертвое лицо. Из глаз ее, через темное стекло
струилась на Джейн ее ненависть, а в голове Джули разыгрывалась жуткая немая
кинолента. И героями в ней были Джейн и Билли.
— Он мой, — прошептала она. —
Он
мой, — пронзительно вскрикнула она, отбрасывая Орландо и
хватаясь за телефон. — Карлос, — рявкнула она в трубку. — Иди
к бассейну, там мистер Бингэм. Скажи ему, чтобы немедленно пришел ко мне в
спальню. Прямо сейчас. Ты меня понял? Иди!
Она довольно долго ждала, прежде чем увидела, как ее дворецкий опрометью
бежит по двору. И уж тогда сама кинулась к двери.
Билли Бингэм стоял в дверном проеме.
Было похоже, что она смотрит на него прощальным взглядом. Так смотрят на
длинноволосого, хвостатого, опьяненного наркотиками дьявола, которого ваша
шестнадцатилетняя дочь привозит домой с каникул.
Но, разумеется, Билли Бингэм совсем не походил на такого отпетого юнца. Для
начала, он был чист, как только что отчеканенная медная монета, и почти
такого же цвета. Загар был ослепителен, и тонкий слой покрывавшего кожу
масла придавал ему глянец, так что Билли казался шедевром живописного
искусства. Он стоял в дверях, словно атлет, с опущенными вдоль тела руками,
одна мускулистая нога была выставлена чуть вперед, а его длинные волосы
блестели в солнечном свете, лившемся в комнату через застекленный потолок.
Даже в полном беспамятстве от гнева, Джули Беннет могла увидеть его красоту.
Ему было двадцать два года, но лицо его выглядело моложе. Темные задумчивые
глаза, такие обычно называют чувственными, прямой римский нос, немного
крупноватый, но замечательный тем, что исключал лицо из избитой категории
мужская модель
. Прекрасно очерченные рот и подбородок. Ровные белые зубы.
Он явно чувствует, что попал в какую-то беду. Но ясно и то, что он понятия
не имеет, в какую именно.
Джули ощущала слишком знакомое ей состояние. Гнев и ревность уже загорались
в ней, но в печи начинал закипать и горшок вожделения. Билли умел довести ее
до этого состояния лучше многих других. Это была дерзость, что-то вроде
плевать на тебя
, которая исходила от него, даже когда он дремал на
солнцепеке. Он принимал подарки — японский мотоцикл или итальянский
автомобиль, — но
не интересовался ими. Даже во
время их любви, вернее секса, его не было
здесь, рядом
с нею, хотя он безупречно, безо всяких усилий, выполнял свою роль. Но она
видела огонь в его глазах, когда он возился со своими полотнами в огромном
солярии, переоборудованном в студию. Только там жил настоящей жизнью
подлинный Билли Бингэм. Все остальное, включая Джули Беннет, особенно Джули
Беннет, было ему безразлично.
Билли Бингэм почувствовал, как волна страсти пробежала по его телу. Это был
способ выстоять, вынести все это. Он
подписал свой
контракт с дьяволом, чтобы купить время для своего искусства. Мастерская,
материалы, спокойствие пустыни были куплены на валюту его тела. Больше оно
ему не принадлежало. Он его продал, и теперь им владела Джули Беннет.
— Поди сюда. — В голосе Джули не было ни малейшего намека на
кокетство. Это был приказ, простой и ясный.
Билли заволновался, но повиновался.
Это было чудовищно, почти невыносимо, но в этом было и упоение, упоение и
ужас, упоение в ужасе. Господи, что за кошмарного зверя она напоминала,
когда вот так возлежала в ожидании его?
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
— Съешь меня!
Почти мгновенно Билли перестал быть личностью. Он стал лишь инструментом для
наслаждений, а не живым существом, и вместе с исчезнувшей ответственностью
пришло потрясающее чувство освобождения, смешанного с благодарностью к той,
которая управляла им. То же самое чувствует толпа к своему вождю. Ему больше
не нужно было принимать тягостных решений. Вся его сущность ничем более не
обремененная, была упразднена.
Джули Беннет развалилась на своей цвета слоновой кости, в две тысячи
долларов кровати, на шелковых вышитых простынях, и улыбка упоительного
предвкушения играла на ее полных, полураскрытых губах, а ее большие глаза
все расширялись, пока она разглядывала свой подарок. Сейчас он заплатит за
свою мысленную благосклонность к Джейн — и за другие измены, уже физические,
которые были безвестны и невидимы, но так же достоверны, как Рождество, и
так же бессчетны, как его ежегодные празднования. В такие моменты Билли
Бингэм не отличался от остальных. Он был точно такой же, как все другие,
бывшие до него, и те, кто за ним последует. Ни ум и ни душа, только тело. Ей
было безразлично, что он чувствует или думает, нравится ли ему то, что она с
ним делает, или нет, и что за философия им руководит. Слова были лишь
потерей времени, даже своего рода извращением. Для его языка было другое,
куда более полезное назначение.
Она раскрыла перед ним широкие мощные бедра, вырастающие из огромных ягодиц
и скатывающиеся вниз, к вполне сносным коленкам и стройным, хотя и слишком
жилистым, ногам. Просторная, размером с простыню, туника была задрана.
И вдруг Билли Бингэм догадался, кого она ему напоминает. Кита на побережье.
Вот на что она похожа. Кашалот, выброшенный во время шторма на берег.
Неподвижный, но заставляющий благоговейно трепетать и вовсе не кажущийся
беспомощным.
И он опустился перед ней, исполняя ее приказание, и темная влажная пещера
поглотила его.
Горячий сильный ветер хлестнул им в лицо, когда Билли Бингэм дал газу, сидя
за рулем своего
Судзуки
. В один прием они вылетели на шоссе, и город
блеснул за их спинами вспышкой далекой памяти.
Мотоцикл, набрав скорость, вышел на длинный вираж скоростной дороги, и Джейн
плотно вжалась в сиденье позади Билли. Так здорово было сидеть за его
широкой спиной, упираясь грудью ему в лопатки, обхватив его руками за
стянутую ремнем талию, уткнувшись ему в шею. Голову Билли охватывал шлем,
защищающий от неистовых порывов воющего ветра.
Она старалась перекричать рев мотора.
— Что это за место, через которое мы проезжаем?
— Забудь о нем. Бары и геи. Мы сейчас приедем туда, где настоящие
деньги. Ранчо
Мираж
.
Повернув голову, он заговорил; слова слетали с его губ, но Джейн пришлось
приблизить голову к самым его губам, чтобы расслышать. Он чувствовал спиной
ее грудь, твердую, налитую, теплую и смущающую, а ее запах ударял ему в
голову, смешиваясь с резким ветром и калейдоскопом красок в вечерней
пустыне. Безо всяких стараний эта девушка запала ему в душу. Она вовсе не
вторгалась в чужие владения. Вокруг нее распространялась особая аура,
нежная, легкая, но сильная, которая освещала ее необычайную красоту и
наполняла ее такой неземной прелестью, какой он раньше никогда не встречал.
Она была доброй, но не слабой; прямодушной, но не наивной; прощающей, но не
доверчивой. Она была веселой и яркой, прямой и восприимчивой, не
самонадеянной и не эгоистичной, и, разумеется, он уже почти влюбился в нее.
— А кто живет на ранчо
Мираж
?
— Надо смотреть на дорожные указатели. Здесь — вон, гляди, имя Фрэнка
Синатры. Милю-другую дальше — его владения переходят в поместье Боба Хоупа,
а на перекрестке дорога ответвляется в сторону усадьбы третьей знаменитости
— Вальтера Анненберга, приятеля Никсона и издателя наиболее доходного
журнала в мире —
ТВ Гайд
! На самом деле Боб Хоуп почти не живет в пустыне,
но у него здесь что-то вроде музея, и он летает сюда из Лос-Анджелеса на
гольф. Но всем нравится считать его местным жителем, потому что в этой
стране он почти равен Господу Богу!
— А где живет Джерри Форд?
— Ты его только видела? Он тоже живет здесь с Джинджер Роджерс и Люсиль
Болл. — Билли ткнул пальцем в сторону прочно огражденного входа в
загородный клуб. Никакие долговязые любопытные туристы не проникли бы туда,
где обитают фавориты экс-президента. — Таких красношеих мотоциклистов в
эти места не пускают.
— Но у тебя вовсе не красная шея. Она цвета шоколадного кекса. —
И мне бы хотелось лизнуть ее
. Джейн почувствовала легкую дрожь от этой
неожиданной сладострастной мысли, промелькнувшей у нее в голове.
Смех Билли затерялся в порывах ветра и внезапном наплыве чувств, нахлынувших
на него. Только звук ее голоса мог его так тронуть — цветистый британский
акцент, изысканно-необычный в ее прелестных устах, модулирующий
полногласными слогами. Мощная вибрация мчащегося
Судзуки
наполняла легким,
бодрящим гулом все его тело.
Дорога кренилась под его бдительными глазами, когда он резко повернул
направо, влетая в Палм-Дезерт, позднейший комплекс частных владений, с его
магазинами вдоль Родео-драйв, Ворт-авеню. Потом они взлетели по шоссе 111 и
направились прямо в сумеречное небо по Стейт-Рут 74, дороге
к
настоящим звездам, по этому созданному человеком шедевру,
буквально вырезанному в толще горы.
Здесь, на петляющей по каньону дороге мотоцикл вил и ткал свой путь от
поворота к повороту, все сближая и сближая тела тех, чьи сердца уже
соединились. Джейн прижалась к нему — почти приклеилась, — и Билли
бесстрашно выводил мотоцикл на новый вираж, мыски его кроссовок
Рибок
скользили по горячей, шершавой поверхности дороги, а он продлевал каждый
момент своего единения с девушкой.
Джейн чувствовала под ногами разогретые трубы мотора, все ее существо было
наполнено глубоким его ревом, который был всего лишь подголоском
безошибочной музыки желания. Они тесно прижимались друг к другу, а влажное
тепло их тел было готово переплавить их в одно целое. Положив голову ему на
спину, она глубоко вдыхала запах его тела сквозь мокрую рубашку, наполняя
все свое существо тяжелым чистым ароматом, этим топливом для разгорающихся в
ее теле искр страсти.
Но это оставалось пока войной звуков для возможных любовников, детской игрой
рева и гула. В этой гонке их разгоряченные тела были соединены в обманчивой
близости, но не слиты. На крутых поворотах горной дороги она прижималась к
нему. А он в ответ вдавливался в нее, стараясь надежно защитить и уберечь от
опасности. Они были вроде бы друзьями. Но их уже связывало нечто намного
большее, чем дружба.
Мотоцикл безжалостно несся вперед, оставляя позади широкое пространство
пустыни, пролетая над ее скалистыми выступами; мимо табунов лошадей и стад
коров, которые карабкались по отвесным лужайкам к лежащим вдоль дороги
пастбищам, пробирались между бочкообразных, колючих и щетинистых кактусов.
Краски уже сменились, но не только из-за высоты — они взлетели на четыре
тысячи футов над уровнем пустыни, и воздух там был прохладным и свежим.
Солнце обессилело. Покачиваясь, как громадный ярко-рыжий шар на серо-голубых
пиках горы Джасинто, оно готово было отдаться во власть ночи. Сейчас его
теплое свечение было мягким, купающим долину в нежном свете, окрашивающим
холмы на востоке в пастельные тона — розовые и сиреневые, кидающим на них
сполохи горячего пурпура, а на западе грозные горы сумрачно теснились серыми
и шоколадно-коричневыми громадами.
— Скоро стемнеет. Давай остановимся и посмотрим, как садится
солнце, — голос Билли с трудом перекрыл вопли и завывание ветра.
Вместо ответа Джейн крепче обхватила его за пояс, вдавливая напрягшиеся
соски ему в спину. На горы сползает ночь, а она здесь одна, с юношей,
который продает свое тело, чтобы купить право на мечту. Одна, наедине с его
телом, которое принадлежит ее сестре. Джейн поежилась от этой недозволенной
мысли и от воспоминаний о бронзовом загаре этого тела и о щекочущем ей
ноздри потрясающем запахе. Они были здесь одни, на этой сумеречной пыльной
дороге.
Скрежет и сотрясение сменили плавный полет; мотоцикл затормозил,
остановился, и мотор заглох. Внезапная тишина обступила их; в ней отчетливее
стали мысли и яснее намерения. Секунду они стояли неподвижно — застывшая
статуя, два тела, в осторожных объятиях сжимающие друг друга, хотя
осторожность была уже излишней. Они лишь продлевали миг не высказанного пока
признания, потому что тогда истинный повод для их близости выступил бы на
поверхность.
Билли оглянулся через плечо на Джейн, а она слегка отпрянула от него и
смотрела прямо ему в глаза, наблюдая, как он подыскивает нужные слова. Она
понимающе улыбнулась ему в ответ, подбадривая и вдохновляя.
Говори же, художник, — означала ее улыбка. — Скажи мне, что ты
хочешь меня не меньше, чем признания, успеха и увенчанного славой будущего.
Я хочу услышать, как ты признаешься мне в этом. Ну же, обратись ко мне
языком, а не только кистью и своими красноречивыми руками
.
Билли боролся с нахлынувшими чувствами, и тени прыгали у него за спиной.
Солнце отчаянно пыталось противостоять всепожирающей победительнице-ночи.
Позади него разъяренное огненное светило, красно-оранжевое в синеве вечерних
небес, застыло на верхушке горы, посылая последние лучи привета,
отражающиеся в хромированной стали мотоцикла, и вырисовывая прекрасный
профиль юноши на фоне чернеющей пустыни. Потом солнце внезапно опустилось,
исчезло за Джасинто, и мир погрузился в непроглядную темень, в которой
вспыхивали лишь далекие отважные звезды.
Вдохновленный темнотой, Билли наконец решился.
— Я хочу тебя, Джейн, — просто сказал он.
Джейн почувствовала, как воздух вырывается из ее раскрытых губ, легкие
сжались, а сердце отчаянно забилось. Даже если она ступит на эту необитаемую
землю любовной схватки, все равно ее мысли вступят в противоречие с
чувствами. Это же любовник ее сестры. Джули, которая и без того много
страдала, снова будет предана. И кем? Своей плотью и кровью. Еще раз.
Но жаркий огонь юности разгорался в теле, он отметал сомнения, игнорировал
предупреждения. Это был ее личный счет, и нечего впутывать сюда Джули. Какие
тут могли быть обязательства? И какое, в конце концов, Джули имела право на
Билли, какие у нее были преимущества? Использовать его бедность, его
стремления и молодость было бесстыдно, непристойно, преступно. Она просто
злоупотребляла тем, кто достоин лучшей участи, тем, кто уже почти готов
получить то, что он заслуживает.
Поэтому она приникла к нему, опустив руки на его горячую твердую плоть.
Приблизив к нему свое лицо так, что можно было ощутить его дыхание, она
прошептала:
— Возьми меня, если хочешь...
Облегчение и желание отражались на лице Билли. Он развернулся к ней лицом,
перехватывая сильными ногами грушевидный бензобак мотоцикла, и оказался
прямо перед Джейн на восхитительно тесном, сблизившем их сиденье.
Несколько сладких мгновений они смотрели друг другу в глаза, подобные двум
голодным детям, охваченным благоговейным трепетом и не знающим, с чего
начать.
Руки Билли преодолели те несколько дюймов, что разделяли их; он взял в руки
ее груди, страстно глядя ей в глаза. Через ткань майки ее холмики потянулись
навстречу ищущим пальцам — живые, напряженные, тугие, как кожа на барабане,
трепещущие от страсти. Его руки скользнули ниже, но Джейн предупредила его
движение. Мексиканский кожаный ремень, стягивающий ее джинсы в талии, был
расстегнут, майка свободно облегала тело. Он приподнял хлопчатобумажную
ткань, медленно, благоговейно, все еще глядя ей в глаза и вздрагивая от
мысли, что эта красота скоро будет принадлежать ему. Потом, все еще трепеща,
он позволил себе скользнуть глазами ниже. С осознанием своей красоты она
доверчиво оперлась на него подбородком, подставляя для ласки свою грудь —
две совершенные статуэтки, гладкие, гордые, уверенные в своей
непревзойденности. Билли жадно воззрился на медово-коричневую кожу и острые
бледно-розовые нежные соски, венчающие идеально вылепленные округлые белые
конусы. Они стояли перед ним сами по себе и смеялись над его страстью,
насмехались над серьезностью, с какой он относился к ним, полные сознания,
что они — тот идеальный образец, по которому можно оценивать все прочие
формы. Дрожа от искушения, Билли Бингэм обдал эту сияющую грудь своим
горячим дыханием, решившись нарушить воображаемую ранее картину чувственным
прикосновением.
Его изумленные пальцы медленно обвели контуры ее груди. Кремовая бархатистая
кожа была упругой и эластичной — горячей и влажной от тончайшей паутинки
пота, выступившего на ее теле на заре возбуждения. Он положил руки ей на
грудь, и отвердевшие соски поднялись навстречу прикосновению его влажных
ладоней. Потом он наклонился к ней; его язык застенчиво пробивался сквозь
пересохшие губы.
Джейн тихо, как ветерок, застонала, почувствовав прикосновение его языка к
соску, все ее тело содрогнулось, предвосхищая сладостную нежность. Тяжесть
ее налившихся грудей была почти непереносимой, кровь запульсировала по всему
телу, наполняя энергией все, чего касался возлюбленный. Ее грудь была в
плену губ Билли; Джейн выгнула спину и откинулась на горячую влажную кожу
сиденья, освобождаясь от грубой ткани голубых джинсов. Они спускались все
ниже, сползали с ягодиц, раскрывая идеально вылепленные бедра, стягивая за
собой уже промокшие трусики. Измученная борьбой с одеждой, взволнованная все
убыстряющимся ритмом страсти, она вытянулась, отрываясь от удерживавшего ее
рта. Руки ее были закинуты за голову, спина упиралась в верхний край
пассажирского сиденья
Судзуки
, а длинные ноги раздвигались все шире. По ее
лицу блуждала слабая улыбка наслаждения, ее умиляло выражение робости в
глазах Билли. Она знала, чего хочет, знала, что неотразима. Ее обнаженная
грудь вонзалась в черный бархат неба. А внизу, при свете звезд, набухали
розовые, как цветы персика губки — ее мерцающая, с ароматом мускуса,
шелковистая сердцевина, обрамленная грубой сырой тканью линялых джинсов, все
еще закрывающих ноги.
Каким-то астральным чутьем Билли услышал молчаливый приказ. И бросился
исполнять его, повиноваться ей, обвившей его голову руками.
Песнь торжествующей любви зазвучала в Джейн; Билли прижался к ней, а ее ноги
устремились вслед за руками и обвили его. Она прильнула к нему всем телом,
все глубже погружая его в свою прелесть. Она сжимала бедрами его щеки,
притягивая его голову обеими руками к своей влажной плоти, побуждая его язык
и губы проникать все глубже. Ее ноги сновали по спине Билли, то скользя по
его бокам, то опускаясь к ягодицам. Язык Билли, как бабочка, трепетал внутри
ее, она теряла голову от наслаждения, все сильнее, настойчивее становился
бег нетерпеливых ног у него на спине. Все крепче становились удары, она
почти била его, чтобы заставить вдохнуть свой аромат, овладеть ею.
Скользя по острию сладостной отрешен
...Закладка в соц.сетях
