Жанр: Любовные романы
Сестры
...ахнул рукой.
— Ах, да мы все знали твою мать, правда же, Род?
Роджер Мур, лучший друг Майка Кейна, воодушевился, чувствуя, что они
одержали вверх.
— Конечно. И отца тоже. Дик Беннет в какой-то мере был для нас
первопроходцем. Знаешь, эти рабочие пареньки бывают непревзойденными
актерами. — Сказанного было достаточно. Это значило:
Не пытайся
подмять нас. Твоя мать, может, и была княжной, но старикан был плебеем
.
Майк Кейн постарался нанести последний удар:
— Кстати — ты можешь даже
не помнить этого, Джули,
но я помню праздник в Челси, когда ты повздорила с матерью. Тебе, похоже, в
то время не было и пятнадцати. Очаровательная женщина была твоя мать. Гранд-
дама. Ее все безумно любили.
Лью Грейды
были отмщены. Вот тебе за
жен
, да и немножко за Оксфордшир.
Джули Беннет побледнела. Ее пальцы обвили шею кошки, напряженные, застывшие,
с побелевшими костяшками.
— Минут через пять мы, пожалуй, начнем. — Девушка из рекламного
агентства Джуди Дэвидсон почувствовала настоятельную необходимость
заговорить.
Но Джули Беннет ее не услышала. Она провалилась в прошлое, в детство,
которого никогда не могла забыть. Это были опасные мысли. Такие живые, такие
мучительные, с такой силой терзающие ее. Годы и годы она старалась заглушить
их и даже почти преуспела — если бы не вчерашний вечер, когда ее
омерзительная сестра ворвалась в ее жизнь и просы?пала соль на раны. Дитя,
которое жило, тогда как ее собственное погибло. Джейн, живая насмешка над ее
пустой и жалкой утробой. Даже имя ее стало символом ужасной боли —
отвратительного плодородия ее матери, бессердечного предательства отца, того
смутного далекого дня, когда душа ее отделилась от тела, когда из нее
извлекли ее мертвое дитя и, чтобы сохранить ей жизнь, отняли матку. Джули
глубоко вздохнула.
— Ну как, все готовы? Я позову вас через пару минут, мисс
Беннет. — Помощник режиссера говорила с профессиональной
доброжелательностью. — Мисс Беннет, вы готовы?
— Что? Ах да, ну конечно. — Джули поднялась, встряхнувшись, кошка
спрыгнула с ее колен. Взглянув быстро в зеркало, проверяя, все ли в порядке,
Джули не увидела того, что бросилось в глаза другим. Не увидела почти
прелестного лица с чудесными громадными глазами, гордого подбородка, копны
сияющих волос, которые Видал Сассун тщетно пытался заполучить для своей
рекламы. Она не видела пышной груди, которой можно было вскормить всю
Америку, не видела ровной белой клавиатуры зубов, широкой, как рукава
Миссисипи, бедер и подобных судоходным рекам ног. Не видела роскошной одежды
— жакета леопардовой расцветки с широченными плечами, обтягивающих фигуру
черных брюк, немыслимой величины браслетов, переливающихся золотых туфелек.
Вместо всего этого она видела крошечную потерявшуюся девочку — до краев
полную любви к сладкоголосому кумиру своего детства, до отказа набитую
ненавистью к женщине, убившей его. Она видела ребенка, не по-детски
затерянного в воображаемом мире, заваленного подарками, которые должны были
заполнить ее одиночество.
Джули заметила блеснувшие в глазах слезы и немедленно услышала твердый,
встряхнувший ее голос. Ледяной, как и ее мертвое сердце, его призыв эхом
отдался в обширных пустых комнатах разрушенного дворца, где на задворках
ютились ее чувства.
Жить, жить, жить
, — взывал он.
Выигрывать,
выигрывать, выигрывать
.
Она отвернулась от зеркала — быстро, решительно, контролируя себя сильнее,
чем обычно, и распространившаяся вокруг нее аура отражала произошедшие в ней
изменения. Выразительные брови Майка Кейна взлетели вверх, приподнялись и
надбровные дуги у Роджера Мура. Джули — не будучи кинозвездой — первой
должна была предстать перед телекамерой. Майку и Роджеру оставалось
дожидаться, но оба знали, что лучше не связываться. Не с Мерфи — тот был
сущим котенком, — а с куда более серьезным представителем семейства
кошачьих, которая величавой поступью только что покинула комнату.
Далекая волна аплодисментов вынесла Джули на сцену и настроила на
решительные действия. Прошли те времена, когда ее это заводило, но и
расслабляться она себе не позволяла. Для такого пугливого, уклончивого
зверя, каким была непосредственность, это было равносильно смертельному
поцелую. Но то, что смотрелось в свеженькой дебютантке, только что
спрыгнувшей с кровати режиссера, совершенно не подходило для королевы крутых
романов, которая предположительно все уже перевидала и перечувствовала. Но
излишнее спокойствие было еще хуже. Телеинтервью грозило развалиться как
плохо выдержанное суфле, под прессом монотонности прежде виденного,
раздражающей новизны и ужасающей скуки. К счастью, Мерф был
штучным
товаром
, а не частью немыслимой китайской пытки водой, известной под
названием
книжное турне
, когда в один обычный день втискивали три
радиовстречи, пару интервью для прессы и телезапись, которая становилась
серединкой для сандвича, состоящего из перелетов в Чикаго из Кливленда.
Она чмокнула Мерфи — ах какие старинные друзья — и уставилась ему прямо в
глаза. Камера двигалась так, что это означало гипнотизировать взглядом
телеаудиторию — людей в четырех миллионах домов Америки, с которой она
беседовала.
Мерф, сладкий, как швейцарский молочный шоколад, облокотился о знаменитый
стеклянный столик и приготовился начать свое грандиозное интервью.
— Ну, Джули Беннет. Сколько там у тебя сейчас книг? Тридцать миллионов?
Сорок миллионов?
— Ты хочешь сказать — в одной только Канаде? — Джули позволила
своим глазам выразить улыбку, и ее голос — теплый, с английским
произношением, насмешливый — разыграл самовлюбленность, которой — и это
знала вся сидящая перед экраном Америка — у нее
не
было.
Мерф позволил своему веснушчатому и будто опаленному солнцем лицу
распуститься в улыбку, обращенную к американскому обывателю.
— Нет, правда, Джули, продает ли сейчас кто-нибудь больше книг, чем ты?
— Всего один, Мерф, всего один, пожалуй, он мне соперник.
— Стивен Кинг? Миченер?
— Миченер — это уже близко.
— Ну кто? Я сдаюсь!
На щеках у Джули выступили ямочки. Откинув пышные волосы, мелькнув
запястьями, она овеяла Мерфа ветерком легкого вздоха.
И ткнула пальцем в потолок.
— Тот, кто живет наверху.
Мерф наконец догадался.
— Библия! Да, благодарение Богу, великая книга пока еще опережает тебя
по тиражу, — он подергал себя за кончик носа, затем обхватил ладонью
свой подбородок мультимиллионера и сжал его, а его голубые глаза прямо-таки
лучились искренностью.
—
Мне-то не за что его благодарить, но уж не
хочешь ли ты сказать, что мои книги недостаточно хороши? — Она шутливо
погрозила пальцем телезвезде.
Затем наступил черед милой болтовни. Голос Мерфа лился в плавной беседе —
медово-сладкий и гладкий, как лед. Боже, что за загар! Наверное, ты только
вернулся с Палм-Бис-Поло после нескольких дней с Евой.
— Так сколько лет прошло после выхода
Женщины-ребенка
? Это был
выдающийся роман-дебют. И в то время, как ты его
писала, тебе было всего двадцать? — Мерф перестарался с изъявлением
восхищения и удивления. Скорее всего он думал при этом о чем-то совершенно
постороннем, например, как гениально с его стороны продать свою компанию
Кока-
Коле
.
Джули вдруг захотелось узнать, кто протирает стекло стола до такого блеска.
Может быть, его показывают в рекламных паузах? Пальцы Мерфа бегали по всей
поверхности стола, будто на нем растекались растаявшие от жары шоколадные
конфеты.
Джули постаралась сосредоточиться. У нее было заготовлено полдюжины ответов
на случай, если речь заходит о
Женщине-ребенке
, и все они экспромтом
скатывались с языка без участия извилин. Но Джули была неплохим профессором,
чтобы разобраться, что тут к чему и какие таятся опасности в изменчивых
умах. Сейчас ничто не могло бы остановить разогнавшийся локомотив ее
изданий, но однажды — не сегодня, так завтра — она достигнет вершины. Мода
переменится, и ищущий палец ткнет в другого автора, способного раздуть
стынущий костер фантазии. Поначалу плавное падение вниз постепенно начнет
убыстряться, пока ее карьера вовсе не съедет к подножию некогда высокой
горы, к пропасти краха и жуткой пучине забвения. Для того, кто взлетел в
небеса, дыша разреженным воздухом суперславы, низвержение с пьедестала будет
наполнено горечью.
Итак, она постаралась подумать над вопросом, даже скорее
почувствовать его. Труда это не составляло.
Женщина-
ребенок
стала для нее роковой попыткой избавиться от теней собственного
прошлого — кошмарных призраков, которые скользили и кружились в
мерзопакости, источали яд и отравляли жизнь, а их зловоние испарялось,
разрушая ее мир. И вот теперь ее сестра Джейн вновь вернула их к жизни.
— Да, мне было двадцать, когда я написала
Женщину-ребенка
, и,
разумеется, это роман о поклонении и обожании, о противоречивых требованиях
детства, об измене.
— Ты была очень близка с отцом — актером шекспировского театра Ричардом
Беннетом. Скажи, а Фредерик, герой романа, — это его прототип?
Мерф уже давно припас этот вопрос для пущего эффекта, а может, это ему
посоветовал кто-либо из консультантов. Девочки и их чувства к отцам — это
хорошо воздействует на домохозяек, его непременных зрительниц, тех, кто
покупает книги Беннет с безрассудством, граничащим с одержимостью. Джули
закусила нижнюю губу; глаза ее наполнились слезами по приказу, словно
нажимая на психологический спусковой крючок, слова вызывали духов из страны
ее сердца.
— Да, Фредерик — это,
конечно, папочка. Я думаю,
читатели определили это по боли, поняли, что она самая настоящая.
Слеза сама выползла наружу, и Мерф ощутил, как шевельнулся рейтинг, как
ощутимо пополз он вверх. Слезы, обнаженные эмоции, горе на публику — для
телеаудитории это было вином и хлебом. Мерф хищно взирал на Джули, а она —
на него. Следует ли ему пойти дальше? Раньше он не пробовал. Но ведь
избранные иногда отваживаются. Мерф подергал галстук с видом, ясно
говорившим, что сейчас он совершит бросок. Джули насторожилась.
— В
Женщине-ребенке
описывается физическая близость Фредерика с
дочерью, отношения, которые и предопределили его самоубийство. Как у тебя
возникла эта идея?
Лицо Джули было сейчас не видно на экране, камеры сосредоточились только на
ее дрожащих губах. В ее мозгу вспыхнули цифры. Только Фил продает больше
книг, чем Мерф. Только Донахью и Агронски входили в большое число домов.
Только
Час
и
П. М.
были популярнее. Она облизала безмолвные губы,
пересохшие от свершающейся драмы.
Инцест. Сенсация. Не в этот ли миг прозвучит признание впервые на всю
Америку? Телевизионщики услышат его. Сидя на толстых задницах и хлопая в
ладоши, глядя, как
Эм энд Эм
обставляет
Звезду
,
Экзаменатора
и
Справочник
, ничего, собственно, не делая, лишь наведя камеры на доброго
старину Мерфа.
— Роман
Женщина-ребенок
автобиографичен...
Мерф и Америка придвинулись ближе.
— Да и все первые главы романа в какой-то степени. И я не собираюсь
отрицать, что обожала своего отца...
Мерф в безмолвной мольбе протянул руки, его лицо стало погребально-
серьезным. Если Джули Беннет пошла на это, ей непременно следует вернуться
сюда на следующей неделе. Для писателя — пусть это даже Джули Беннет — этот
день был обретением Грааля.
— Но, разумеется, любовные сцены между отцом и дочерью рождены моим
воображением. Это вымысел, если хотите. Фрейдисты называют это комплексом
Электры, что соответствует мужскому эдипову комплексу.
— Это очень интересно, — солгал Мерф. Почти близко. Ну, еще
попытка. — Сделаем перерыв, но потом снова вернемся, — сказал он,
подперев голову рукой и повернувшись к камере, чтобы послать своим зрителям
ободрительную волшебную улыбку, которая поддержала бы их во время рекламной
паузы.
Когда красные огоньки в студии вспыхнули, означая перерыв, он повернулся к
Джули.
— Над чем ты сейчас работаешь? Ведь это сложно — превзойти бестселлер
Грехи отцов
.
Комплексы Электры и совершающие инцест отцы уже стали прошлым. Эти две
звезды были подлинными профессионалами. Джули разменивалась на книги, Мерф
склюнул время рекламы, и теперь было время техники заставить Америку забыть
о предыдущем сюжете.
— Слушай, Мерф, книга, которую я пишу сейчас, поверь мне, будет первым
гениальным произведением среди рыночной литературы.
Обещаю тебе.
— Побереги это, Джули, прибереги для следующего сюжета.
— Ни в коем случае. Публике этого знать пока не надо, но я не возражаю,
чтобы ты был в курсе.
— Ну-ну.
Джули на долю секунды продлила паузу.
— Продолжение
Унесенных ветром
.
Он казался по-настоящему удивленным.
— Но как ты можешь? А права Маргарет Митчелл?
— Я связалась с ними через Макмиллана. Купила права на продолжение
сюжета и использование тех же персонажей. Я собираюсь назвать это
Завтра
будет новый день
, Скарлетт возвращает Ретта. Что ты об этом думаешь?
— Думаю, что тебе следует рассказать мне об этом в следующем интервью.
— Не могу, Мерф. Контракты и все такое. Адвокаты говорят, что пока мне
все следует держать в тайне. Только представь, что начнется, если за это
уцепятся студии. Они разорвут оригинал в клочья.
— Ну, все же это прекрасная затея, Джули. Они с тебя что-нибудь
содрали?
— Три с половиной процента.
— Ух ты! С одной книги ты не расплатишься, Джули.
— Доходы от издания в твердой обложке должны все окупить с лихвой. По
крайней мере, так сказал Морт.
— Морт знает. — Суперагент Морт Дженклоу (Даниэла Стил, Юдит
Кранц, Барбара Тэйлор Брэдфорд) в самом деле
знал.
— Ты уже начала писать?
— Давно. Ты включишь меня в турне?
— Нет ничего невозможного. Поговори с правлением, скажи им, что я
сказал
да
. Ну ладно, за работу.
После того как Джули наполнила мир
Грехами отцов
, тем самым продав еще
сотню тысяч экземпляров, с темой Джеймса Бонда на экране возник Роджер Мур,
выглядящий уместно взволнованным, традиционно суровым и совершенно лишенным
вычурности. Он говорил о Бонде, и о Тимоти Далтоне, и о разочарованных
Бондах, о том, был или не был
он Бондом, что он думает
о Бонде, и о том, как ощущаешь себя в амплуа Бонда. Обнаружилось, что быть
Бондом весьма приятно, потому что это значило быть несметно богатым и делать
все то, что ему так нравилось делать, то есть выращивать на собственных
виноградниках виноград, попивать восхитительный кальвадос и проводить много-
много времени с горячо любимой семьей.
Потом, удобно устроившись на полумесяце софы, к нему присоединился Майк
Кейн, увлекательно толковавший о разнице между англичанами и американцами, о
том, как ему никогда не удавалось сколотить столько денег, чтобы не
испытывать временных финансовых затруднений, и о том, как славный парнишка-
кокни достиг тех жизненных высот, на которых его привыкли наблюдать.
Мерф спросил, не хотел бы Майк стать Бондом, и вокруг этого возникло
маленькое затруднение. Потом Майк упомянул, что вот у Джули отец был
замечательным актером, но это было еще тогда, когда дела не приняли такой
скверный оборот.
— Разумеется, папа был
настоящим актером.
Зрители захотели прояснить этот крик души, потому что терпеть не могли
путаницы.
Роджер Мур стойко выдержал критику.
— Да, это точно.
Но Майк Кейн, претендовавший, в отличие от своего друга, на лавры артиста,
не смог устоять.
— Ты так говоришь, Джули, словно не знаешь, как ограничен мир
шекспировского театра и как стараются играющие Шекспира актеры хоть немного
расширить свои творческие горизонты. Они едут сюда, живут страдая, но
снимаются хотя бы в нескольких кинолентах. — Это прозвучало
красноречиво, но не милосердно.
— И посмотри, что с ними происходит, — вспылила Джули. — Ты
только вспомни Бартона в
Изгоняющем дьявола-2
или Лоренса Оливье в ленте
Гарольда Роббинса в роли автомобильного магната. — Каждое ее слово было
наполнено презрением. — Нет, коварным папа никогда не был.
— Полегче, Джули. Ты англичанка, а здесь ты лишь пристраиваешь свои
книги. — Роджер Мур не мог спустить этого.
Джули проглотила наживку.
— Но я не англичанка. Я гражданка Америки и являюсь ею уже четырнадцать
лет. — Немногие знали об этом.
Яростная решимость кипела в голосе Джули. Господи, да если бы она только
могла заставить отца совершить то, о чем говорил Майк Кейн. Если бы только
она сумела вырвать его тогда из рук своей матери и из паршивых челюстей
захудалого старого мира, чтобы дать ему возможность возродиться здесь. Что
за радость была бы видеть его блистательного, прославленного под лучами
восходящего над Беверли-Хиллз солнца.
— Я и не знал, что ты натурализована, Джули. Что же заставило тебя
решиться на этот шаг? — Мерф попытался разрядить тикающую мину. Он не
был Донахью и не любил перекрестного огня.
Джули почувствовала теплые волны, осознав, что она, говоря метафорически,
оказалась в центре событий. Не так уж плохо для сидящей на краешке софы
писательницы, если двое других — признанные звезды кино.
Она подалась вперед и произнесла слова, идущие прямо от сердца в камеру:
— Я люблю Америку, потому что все
происходитздесь. Потому что здесь люди не боятся надеяться, быть оптимистами и
мечтать. Здесь нет места пессимизму, здесь не аплодируют цинизму, здесь не
швыряют камнями в плывущие лодки. Америка — это страна, где любовь не
считается наивностью, слезы — проявлением слабости, а желание изменить свое
положение — ниспровержением основ. И я люблю эту страну, когда просыпаюсь, я
люблю ее, когда ложусь спасть, и я люблю ее всегда.
Ей хлопали целых двадцать секунд, потому что знали, что все это — правда.
Джули не помнила, чтобы подобное случалось со зрителями в программе Мерфа
прежде. Так что почти все было теперь в порядке. Почти, но не все. Еще
оставалась Джейн.
Две крупных слезы катились неровными дорожками по бледным щекам Джейн. Она
сидела на полу, прислонившись к беленой стене, сжав руками голову и пытаясь
прочистить свои мысли. Она ощущала себя К. — героем Кафки, безвинно
заброшенным в темные пучины кошмара, а почему — никак не могла понять. В
камере было темно, но какой-то отдаленный шум терзал ее голову, из которой
выпотрошили все мысли, вытеснили разум.
Что такое говорил ей этот ужасный человек? Она была так измучена жарой, так
устала и так была испугана, но все же попыталась сосредоточиться, глядя на
него и слушая его вопросы с затуманенными слезами и страданиями глазами.
— Расскажи же, Джейн, как давно считаешь себя сестрой Джули
Беннет? — Доктор Карней тихо присел на краешек кровати. Он был совсем
не готов к той бурной реакции, какую вызовет его вопрос.
Словно дикая кошка, Джейн подскочила, в мгновение ока пересекла камеру и
повисла на нем, колотя его кулаками и крича на пределе своего голоса:
— Вы что,
не можете понять, что я вам говорю? Я
и есть сестра Джули Беннет! Я
всегда была ее сестрой и
понятия не
имею, что за безумную игру она затеяла и зачем врет! — Она
сползла на пол, бессильно сжимая кулаки, не в силах сдерживать слезы.
Доктор Карней отскочил назад, словно марионетка в кукольном театре, а на его
обеспокоенном лице отразилось осознание своего просчета. Глаза его сузились.
— Что ты, Джейн, не расстраивайся. Я тебя слушаю. Я слышу то, что ты
говоришь. Я неправильно задал вопрос. На самом деле я хотел спросить про
твое детство — про то время, когда вы росли вместе с Джули.
Он совершил ошибку новичка. Никогда нельзя отрицать иллюзию, даже
предположением. Психически больные люди полностью уверены в правильности
своего искаженного представления о действительности. Расспрашивать их — себе
дороже. Интересен был только диагностический вопрос — было ли это
шизофренией или маниакальной стадией маниакально-депрессивного синдрома.
Сама иллюзорная идея казалась ему грандиозной — сестра-знаменитость; недаром
девушка выглядела истощенной, скорее всего из-за суперактивности, которая
сопровождает проявления маниакальной страсти. Тщательная история болезни и
свидетельства тех, кто хорошо знает пациента, прояснили бы картину. Иногда
клиника течения обеих болезней совпадает. Средства известны — сильные
транквилизаторы, чтобы успокоить возбуждение и вместе с тем дать отдохнуть
измученному телу. Впоследствии курс лечения можно изменить, давая литиум при
повторных возникновениях маниакально-депрессивного синдрома шизофрении. Он
нутром чувствовал, что это параноидальная шизофрения.
Джейн видела его насквозь. Господи, да он пытается приноровиться к ней. Этот
кретин считает ее сумасшедшей. Она обхватила голову руками, но внутри ее
клокотала и билась паника. Должен же быть какой-то выход, может же она
сказать что-то такое, что убедит его в том, что она здорова. Но что? Надо
успокоиться. Они думают, что она безумная, потому что безумно ведет себя ее
сестра. Но разубедить их невозможно.
— Моя сестра солгала. — Она говорила медленно, отчетливо,
терпеливо, как с маленьким непослушным ребенком. — И я не знаю, почему.
Не могу понять. Возможно, это как-то связано с тем, что происходило еще до
моего рождения, но она солгала, и вот почему я здесь. Только поэтому.
Доктор Карней прижал кончики обоих указательных пальцев к плотно сжатому
рту, что означало: он глубоко задумался.
— Ну хорошо, Джейн, обсудим эту возможность. Представим себе, что твоя
сестра
имеет против тебя зуб. Не было ли ей отчего-то настолько неприятно
видеть тебя, что она приказала вышвырнуть тебя из дому? Согласись, позволить
полиции арестовать сестру — это уж чересчур? Ты согласна?
Джейн сделала шажок в его сторону: ей было куда легче двигаться, чем заставить себя стоять спокойно.
— Боже мой, Боже! Как вы не можете
понять! Я не
знаю.
Не знаю! Он надеялся, что в его голосе слышна твердость:
— Джейн, я хочу, чтобы ты мне верила и позволила сделать укольчик,
просто чтобы успокоиться. Думаю, мы поместим тебя в больницу на несколько
дней, просто отдохнуть. Нет, правда, тебе следует доверять мне. Для твоей же
пользы.
— Нет! — вскрикнула Джейн.
Доктор Карней поднялся. Иногда бунтовщиков нужно подавлять силой.
— Джейн, боюсь, мне придется настоять на том, чтобы ты приняла
врачебную помощь. Для твоей же пользы.
— Я не хочу укол... мне
не нужно никакой помощи...
Я просто устала, и я совсем одна, я... — Джейн простирала руки в
мольбе. — Пожалуйста, поверьте мне... пожалуйста...
Он быстро пошел к двери.
— Офицер! — И через секунду вышел.
В помещении полицейского участка, вне стен камеры он был спокоен и деловит.
— Слушай, Фред, — обратился он к сержанту, — это случай
параноидальной шизофрении, пациентка слишком возбуждена. Нужно препроводить
ее в клинику Паттона в Сан-Бернардино или в больницу
Метрополитен
в Лос-
Анджелесе, но прежде я бы хотел ввести немного торазина. Есть ли у тебя
парочка сильных офицеров — лучше женщин, чтобы подержать ее?
— Да я с удовольствием. И Фрицци тоже. Сейчас схожу за ней, — раздался голос позади него.
Карней обернулся, чтобы взглянуть на женщину с погонами полицейского. Если
бы не уложенные волосы, она напоминала бы борца-тяжеловеса. Фрицци вряд ли
бы понадобилась. Одна женщина-гора отправилась на ее поиски, пока доктор
Карней наполнял шприц двумястами миллиграммами торазина.
Фрицци была совсем не похожа на свою подругу. Она была меньше, аккуратнее, с
короткой стрижкой и почти симпатичной. Карней надеялся, что пациентка, для
ее же блага, не станет слишком буйствовать, но по блестящим глазам
изготовившихся к борьбе женщин понял
...Закладка в соц.сетях
