Жанр: Любовные романы
Милая Венера
...се там знали про
Гарри и опасались, что знать им этого не следует, а потому избегали малейших
намеков. Будто обед с непрошеным привидением.
После того как я истощила все темы молчания с Лотти, то постояла в
одиночестве с бокалом в руке, притворяясь будто внимательно созерцаю на
редкость бездарную картину. И сколько успеваешь заметить! Полный подлинного
ужаса взгляд Лотти, когда Морис пробовал канапе;
встреча на вечер
Кевина
лямзит серебряную вазочку со столика,
пленяющего искусным расположением
безделушек
; какая-то рыжая тщится закрыть любовный укус на шее; Нина
нарочно роняет сигарету на паркет. (Морис подобрал ее с неподдельным
отвращением — интересно, что там происходит?).
Сюрпризом явилась Ах-махн-дах. Она, видимо, решила следовать киплинговской
строке
сестры внутри
— ну, ты понимаешь, мы обе натерпелись от одного
сукина сына, и, следовательно, у нас много общего.
Я знаю, как вам должно
быть больно, но нам следует поговорить
.
Против обыкновения она выглядела жутко — в чем-то зеленом, как гусиный
помет, глубоко вырезанном спереди и высоко поднятом сзади.
Говорить
совершенно не о чем, — сказала я небрежно. — Если Гарри
действительно нашел в вас то, что ему нужно, то на здоровье
. Тут подошел
Кевин, напевая:
Ты меня в себя влюбила; рано утром разбудила
. Она не
знала, как к этому отнестись. Особенно после того, как он мне выразительно
подмигнул. Черт, я была очень рада ему.
А он, казалось, был счастлив оставить свою сексбомбочку лямзить безделушки.
Беда была в том, что он пожелал обнять меня одной рукой. К счастью, другой
он обвил Ах-махн-ду, что потребовало более широкого охвата, а затем ущипнул
ее задницу, чем отвлек внимание от того, чем занимались его пальцы с моей
стороны. Тут я заметила Роберта, которого после наших шалостей на полу еще
не видела. Он долго смотрел на меня глазами спаниеля, а потом вернулся к
разговору с Ниной, которая смахивала на матрону в пантомиме, ожидающую,
когда проткнут ее шары. Подошел очень серьезный Ангус и осведомился о моем
жировичке, а затем забил обе щеки эклером, чтобы не поддерживать разговора.
Его жена стоически меня игнорировала, и я прикинула, знает ли она. По
выражению лица ее типа ни к какому заключению прийти невозможно:
перманентное неодобрение всякой, кто миловиднее ее, что почти не оставляет
кандидаток на одобрение. Затем меня изловил в углу Амброз, милейший
портретист, и зачирикал о том, какую картину он с меня напишет, когда
расцветут весенние цветы: а я уже придумала, что я надену? Знал бы он, как
мало. Лицо у него довольно красивое, прерафаэлитовский влюбленный, но уже не
первой молодости. Его жена, сообщил он, на молитвенном собрании. Вид у него
был помилованный.
Конечно, были все остальные с улицы плюс много незнакомых. Когда уровень
децибелов заметно повысился, я забрела на кухню, где столкнулась с пузатым
человечком, который оказался председателем ламбетовского отделения
лейбористской партии. Я попыталась скрыть удивление, почему он тут, и
подыскивала, что бы такое сказать, не внушив ему впечатление, что я одна из
тех дам-тори, которые именуют себя либеральными демократами. Тут появился
Кортеней — претендент на место лейбористского депутата в парламенте, —
и я поняла подоплеку. С Кортенеем я практически не знакома, но он, казалось,
был в разговорчивом настроении и слегка под мухой.
Его только что выдвинули кандидатом в парламент от Ламбета, сообщил он.
Когда председатель тамошнего отделения отправился на поиски, чего бы выпить,
Кортеней объяснил мне с тихим злорадством, чти нынешнего члена парламента от
Ламбета застукали на прелюботраханье; дело пока замято, но вопроса о
продлении его мандата не встает. И вот Кортеней наконец-то ждет
гарантированное место.
Надеюсь, и лучше смазанное, чем у вашего
предшественника
, — сказала я. Он уставился на меня, заморгал, а потом
взвыл от хохота. У меня возникло ощущение, что никогда прежде женщина не
отпускала двусмысленную шуточку по его адресу.
После этого мы разговорились. Он один из тех удушающих принципиально
старомодных социалистов, которые, как мне казалось, давно вымерли.
Ну ты знаешь тип: пылает невинным огнем и мессианской верой в социальное
равенство при всем своем Оксбриджском прошлом, семейных деньгах, имечке
Кортеней Гаскойн и супруге, которая пишет высокохудожественные романы,
успевающие подтянуться до букеровского списка, прежде чем уйти в небытие. Мы
говорили о браке — его и моем.
Его жена любит доминировать, признался он со вздохом. Она очень энергична,
любит делать все крупнее и чаще, чем другие люди, — книги, детей.
Боюсь, что то же относится и к еде, — добавил он с извиняющим
смехом. — У нее проблема с избытком веса
.
Вы хотите сказать, что она
склонна к обжорству
, — сказала я довольно-таки грубо.
Ну, пожалуй, не совсем так, но...
— и он соскользнул в безмолвное
согласие. У меня возникло ощущение, что социализм для него — нечто вроде
монастырской кельи, чего-то, что она не может прибрать к рукам или
проглотить.
Он, видимо, проникся ко мне симпатией. Боже мой, он так одинок! Пытается
втянуть меня в сбор средств для помощи румынским детям, что дает мне
зацепку, а к тому же достойное и не эгоистическое занятие. Тем не менее,
думаю, что теперь на очереди он: интимное празднование в честь сбора
средств, пока миссис Г. электронно обрабатывает шестисотую страницу. Его
взгляд, я заметила, не все время устремлен в филантропические дали. Ему
нравится мой костюм, сказал он. Подразумевая, что ему нравятся мои ноги.
Мы поднялись наверх, привлеченные чем-то вроде взрыва. Я сказала Кортенею,
что, возможно, лопнула одна из грудей Нины, а он благодарно сжал мне руку.
Собственно, я почти угадала — во всяком случае в анатомическом смысле. Ах-махн-
дах уронила кувшин с горячим пуншем, а когда нагнулась пьяная в
стельку, — одна ее сиська выпала наружу, точно итальянский сыр. Кевин с
замечательным апломбом крикнул:
Человек за бортом!
— протянул руку и
водворил ее на место.
Ах-махн-дах казалась уже по ту сторону добра и зла, а Роберт старался увлечь
ее в сторону двери.
Тут я увидела, что она плачет. Не из-за Гарри ли, подумалось мне.
У меня возникло странное чувство. Гарри любил такие вечеринки. Любил, когда
что-то случалось, а потом, когда мы возвращались домой, проигрывал все
заново, словно делая сообщения для НТН. Мне часто приходило в голову, а не
садист ли он, и не флиртует ли на моих глазах с другими женщинами именно по
этой причине. Он всегда настаивал, чтобы я выглядела
элегантно
, а потом
весь вечер проводил с другой под мини-юбкой или в макси-декольте, пока я
была надежно припаркована к другим
элегантным
женам, и мы разговаривали о
школах. Помнишь тот случай, когда ты решила завести меня, и все эти
разъездные репортеры подъезжали ко мне, а Гарри злился в углу? Черт, он
выглядел красавцем — и в полном бешенстве. Мы ругались всю дорогу домой, и
он обвинял меня — МЕНЯ! — в попытке завести любовника. И прыгнул на
меня, едва мы вошли в спальню. И мы подняли такой шум, что Клайв проснулся и
вошел к нам.
Зачем ты залез на мамочку?!
Бедняга Гарри, весь багровый, на
самом пределе.
Просто согреваю ее. МАРШ НАЗАД В КРОВАТЬ!
На следующий день
я подарила ему рисунок: компания выутюженных мужчин с собачьими головами и
высунутыми языками. И подпись:
Газетные ищейки
. Гарри использовал его для
метания дротиков, уж не знаю сколько времени. Яблочком служил Наш Человек в
Кремле, которого он не выносит. Всегда не любил соперников наш Гарри.
Фамилия что-то вроде Имонн. Одно время он за мной гонялся — я тебе не
рассказывала? Не слишком настойчиво: в духе
к вашим услугам, если угодно
.
И почему мне не было угодно? Все эти годы.
Как, по-твоему, из-за этого я и веду себя теперь так? Злость на все эти годы
самообмана, веры, что жены должны быть терпимы и порядочны, а мужчины должны
быть свободны посыпать себя пеплом. Пожалуй, я по-настоящему ненавижу муж-:
чин, что попалась на эту удочку, и не успокоюсь, пока не отплачу им сполна.
Но я мужчин не ненавижу. Рут. Я люблю их и, возможно, только теперь начинаю
понимать, что они такое и как уязвимы. Пожалуй, я уже смотрю на мое
уимблдонское место как на своего рода диплом, полученный за изучение мужчин.
И должна признаться, я просто наслаждаюсь, стараясь заслужить этот диплом.
Ускоренный курс предела пределов после стольких лет добродетельности. У меня
ощущение, что я наконец-то просыпаюсь, как все весенние цветы в моем саду. Я
люблю этот сад. Каждый день он дарит новые сюрпризы.
Сегодня утром в солнечном уголке распустились лиловые крокусы, и я стояла
там и улыбалась им.
И пчелы летали. Я бы хотела завести пчел.
Ах да, надо рассказать тебе! Леннат почтальон, упомянул очаровательную
старушку за углом, которая перешивает платья. Ну и я сходила к ней. Лиль ее
зовут. Восемьдесят шесть лет. Настоящая миссис Печеное Яблочко.
Ну, я утром сегодня забрала у нее кое-что, и мы разговорились. Вдруг она
спрашивает:
Вы Сан
читаете?
А я ответила:
Нет
.
Вот и зря, продолжает
она. — В День святого Валентина там была статья, что подарить мужу. И к
ней приложили образчик для вязания. Напетушник для согревания
.
Неужели!
—
сказала я.
Вот-вот. Ну я и связала парочку-другую. Хотите посмотреть? Вот! Только они
что-то напутали, верно? Дырочки в кончике нет, да и завязок тоже.
А они хороши, а? Мои-то. Ну, да мне ли не знать?
У меня ведь три мужа было, и снизу-то они все одинаковые, а? Хотите такой
для вашего хозяина?
Так я свяжу
. Ну, мне не хотелось объяснять, что я своего хозяина выгнала,
так что я сказала, что хочу. Думаю подарить его Кевину, чтобы он был
тепленьким для своих секс-бомбочек.
С Челси полный порядок, как тебе будет приятно узнать. Два заказа. Два
магната с пентхаусом каждый. Билл прав — им требуется край Шекспира. Я все
думаю, а не пригодился бы им напетушник Лиль?
Видела Гарри по ящику на днях, как он увертывается от танков в Литве. Я была
потрясена и испугалась за него. И это меня встревожило. Но я подумала:
Черт, я же не бесчувственна, верно?
И я была замужем за ним двенадцать лет
.
Полагаю, он должен уже быть в Лондоне.
Держу пари, он в напетушнике не нуждается.
Увы-с в Стране Чудес
мне очень нравится.
Но ты посмеешь показать ее Пирсу? Да, зная тебя, полагаю, что посмеешь. И,
зная Пирса, полагаю, он получит большое удовольствие.
Продолжение следует.
С большой любовью.
Джейнис.
Речное Подворье 1
Лондон W4
10 марта
Дорогой директор!
Я подтверждаю получение чека на 3 фунта 85 пенсов, но, полагаю, можно было
бы найти другую страховую компанию, которая согласилась бы застраховать
Клайва для школьной лыжной экскурсии.
Лично я не вижу никакой связи между мелким вандализмом в часовне и
возможными несчастьями на легких склонах, и я рада узнать от вас, что мой
муж не согласен уступить в этом вопросе. Разумеется, без страховки не может
быть и речи о том, чтобы наш сын принял участие в экскурсии, и с нетерпением
буду ждать получения от школы полного возвращения суммы, включая,
залог
,
который вы решили потребовать как обязательное условие для включения Клайва
в число лыжников.
Что касается еще одного нарушения дисциплины, о котором вы упоминаете, то я
в полной мере учитываю, что школьный девиз подчеркивает, насколько важно в
любое время сохранять ясность ума; но, согласитесь, сочинить каламбур по-
латыни, несколько изменив его смысл, это немалое достижение для
одиннадцатилетнего мальчика, а также и весомая похвала вашему методу
обучения классическим языкам. Я полностью согласна, что основатель школы,
возможно, под
ясностью ума
не подразумевал подсматривание за женским
персоналом в уединении их спален. Но неужели школа не может снабдить окна
занавесками, а также последить, чтобы приставные лестницы, которыми
пользуются строительные рабочие, на ночь убирались и не соблазняли
предприимчивых детей воспользоваться ими?
Мне также хотелось бы указать, что камера, о которой идет речь, Клайву не
принадлежит — среди его вещей ничего подобного нет. Кроме того, насколько
мне известно, у него нет никакого доступа к компаниям видеопроката, которые
могли бы изъявить желание приобрести пресловутую видеопленку.
Я в восторге, что экзамены в конце семестра Клайв выдержал более чем
удовлетворительно. И горжусь им.
Искреннейше ваша,
Джейнис Блейкмор.
Болтон-Грув 3-а
Лондон SW5
14 марта
Дорогой Пирс!
Глухой голос из рейхсбункера. Ну почему всегда возвращаешься в море
бедствий. Мне грозят Восточной Германией в ближайшее время. Приди день сей!
Во-первых, я оказался втянут в неприятности с чертовой школой Клайва. Зачем
только мы послали его туда? Они там действуют так, будто
Школьные годы Тома
Брауна
вообще написаны не были. Учти, конечно, у меня создалось
впечатление, что от Клайва даже каторжному начальству на острове Дьявола
пришлось бы туго.
Беда в том, что малый умен, и я уже вижу, как через десять лет он
прошествует по твоим августейшим стопам в блеске академических наград и
костюме от Армани. Но что делать пока? Может, половое созревание его
немножко укротит.
По этим вот причинам я понял, что должен позвонить Джейнис. Она согласилась
встретиться со мной, и мы перекусили в
Голубке
над Темзой в Хаммерсмите.
Ее выбор, а я испытывал сильную неловкость, вспоминая, сколько моих связей
завязывалось там. Мне чудилось, что все они одновременно заявятся туда.
Было так странно увидеться с ней. К моему удивлению, она выглядела
помолодевшей — безмятежной, очень хорошенькой. Я не знал, то ли
порадоваться, то ли испытать разочарование. Ее духи напомнили мне о
множестве раз, когда меня тянуло к ней, и я немножко испугался, поймав себя
на желании услышать от нее:
Знаешь, пожалуй, нам удобнее будет поговорить
дома наедине
. И мы бы завершили разговор в постели. Я даже пустил в ход
капельку обаяния. Прежде оно всегда срабатывало, даже когда я и не
собирался, и моя связь с кем-нибудь еще была в самом разгаре. На этот раз я
вполне собирался, а она сказала только:
Так, по-твоему, мы могли бы принять
решение сейчас же? Оставлять его в этой школе или нет? Я тороплюсь вернуться
к своему панно
.
Черт, она работает. Пирс! Джейнис ра-бо-тает. И даже зарабатывает. Такое
неприятное чувство: когда думаешь, что кто-то из-за тебя страдает, а
оказывается, что вовсе и нет. Внезапно я почувствовал, что нахожусь
проигрышном положении.
Ну, ты знаешь, как бывает, когда чувствуешь, что лишаешься чего-то;
возникает неукротимое стремление разыграть все свои карты, даже хотя
понимаешь, что толку не будет. Я так и поступил.
Мы возвращались вдоль реки через парк, и я спросил, думала она над тем, о
чем я ей написал — что люблю ее, тоскую по нашей семейной жизни, и о том,
чтобы нам попытаться все наладить. И она ответила, что, да, она много над
этим размышляла и склонна думать, что я всегда был прав, что я из тех
мужчин, кому необходимы связи на стороне, а почему бы и, нет? И все
получилось к лучшему, не так ли? Никаких больше проблем нет.
Но я-то имел в виду совсем другое!
Потом она сказала:
По-моему, нам лучше остановиться здесь. Я не хочу, чтобы
люди думали, будто ты вернулся домой
. И сказала она это по-хорошему.
Будет
проще, когда мы продадим дом, — сказала она. — Но ты не
возражаешь, что я отложу это новое потрясение. Я пока еще осваиваюсь. Ну а
ты как? У тебя все в порядке?
Я сказал, что да, у меня все прекрасно, что,
строго говоря, не соответствует действительности.
Я рада, — продолжала она, и погладила меня по руке и тепло мне
улыбнулась, — потому что я больше на тебя не сержусь. А теперь мне
пора
.
Вот так! Я все испортил, хуже некуда, Пирс.
Расставшись с Джейнис, я вернулся в свою кроличью нору и натрахался до
одурения с нашим корреспондентом
Вашингтон пост
— сегодня утром она отбыла
в Штаты, — а когда мы потом лежали рядом, думал я только о том,
выигрывает ли
Ливерпуль
кубок Футбольной ассоциации и оправится ли Джон
Барнс настолько, чтобы выйти на поле.
Ну, что же, Дрезден, я гряду! Уйду снова с головой в работу. И может быть
(кто знает?), в один прекрасный день найду такую, с кем мне будет хорошо и
трахаться, и жить вместе. Или такую, какая, примет меня таким, какой я есть.
Салоники вроде бы скучнейшая дыра. Однако, поверь, все-таки не такая, как
№ 3-а на Болтон-стрит.
Всего наилучшего Твой Гарри.
АФИНЫ 16, ч 16 МАРТА
ТЕЛЕГРАММА БЛЕЙКМОР
РЕЧНОЕ ПОДВОРЬЕ 1 ЛОНДОН — W4 C. К.
БАСТИЛИЯ ПАЛА ТОЧКА РУТ
Речное Подворье 1
17 марта
Рут, миленькая!
Мне необходимо поделиться с тобой целой историей. Ты готова? Итак! Утром
вчера. Завтрак как обычно — с газетой. Стеклянные двери открыты настежь —
весеннее утро, ничем не уступающее летнему. Я была счастлива. У меня есть
работа. С Гарри я совладала лучше, чем могла надеяться, — мы
встретились, чтобы решить проблему со школой Клайва. И тут зазвонил телефон.
Это бы Роджер — ну ты помнишь, № 5, историк, помешанный на птицах. Не
хочу ли я пойти с ним наблюдать птиц? Может быть, сегодня вечером? Свет
тогда будет идеальным, а в такую теплую погоду вполне могут прилететь
весенние мигранты. (Какие еще, черт,
весенние мигранты
? Мне почему-то
представился бретонский торговец луком с крылышками).
Ну, с Роджером уже было загублено порядочное число часов у старого
резервуара в обществе шерстяных колпаков и биноклей. Более того, я надеялась
поработать над
ван Эйком
Кевина до того, как Клайв заглянет домой на пути
к занятиям лыжным спортом. В голосе Роджера слышалась ужасно трогательная
настойчивость, и мне не хотелось его разочаровывать. Он такой милый,
неуклюжий и застенчивый, и жутко серьезный, и, наверное, очень ранимый. А
эта жена-алкоголичка еще добавляет. Ну я и сказала:
Хорошо
, — а потом
отыскала бинокль Гарри, как напоминание.
Когда я привала, стало ясно, что он ожидал этой минуты весь день. Так
разнервничался, что почти не смотрел на меня. Ему не терпится, сказал он,
поделиться со мной своим открытием. Водохранилище было в елизаветинские
времена садом для форели! А может быть, и раньше. Он нашел документы, сказал
он.
Тут, он убежден, был тюдоровский мэнор — и он показал мне место, где, по его
мнению, стоял дом — невысокий пригорок, — а вон там была коптильня, он
твердо уверен. И теперь он добивается, чтобы Лондонский университет
организовал здесь раскопки.
Конечно, не в гнездовой сезон, нельзя же
тревожить птиц!
И он засмеялся.
Эта шуточка, казалось, придала ему духа, и он, наконец, посмотрел на меня.
Можно мне сказать, что вы выглядите очаровательно?
Я пробормотала
удивленное
благодарю вас!
Нет-нет, — сказал он поспешно. — Это
я должен благодарить вас
.
Он смахивал на мальчугана, которому только что подарили игрушечную железную
дорогу, и я старалась угадать, что последует дальше. И последовало
незамедлительно:
Смотрите! Что я говорил. Сохраняйте неподвижность. Бинокль
к глазам. Вон они, тростниковые камышовки, в середине марта, так рано! Из
Африки — такой путь, милые малютки — вы только представьте себе!
Посмотрите же. Вон туда!
Я покорно уставилась в свой бинокль на камыши. Но
я все время крутила фокусировку не в ту сторону, а когда все-таки настроила,
линзы успели запотеть.
Видите их?
Глядите, они опять вон там
. Бинокль трясся, руки у меня заныли, я даже
камыши не могла разглядеть, не то что птичек.
А как выглядят эти
тростниковки или как их?
— прошептала я.
Вон одна. Летит к камышам.
Видите? Боже мой, улетела! Нет, вон она. Разрешите, я попробую вам
показать
. Он зашел мне за спину и попытался направить мой бинокль, обняв
меня за плечи. Я обратила внимание на его пальцы, такие гладенькие от
перелистывания древних рукописей, и с прекрасно наманикюренными ногтями. От
него веяло теплом, как от свежеподжаренного ломтика хлеба. И тут у меня
началась икота. Я думала, он рассердится. Поблизости проплывал лебедь, и я с
надеждой сказала:
Смотрите, лебедь!
Но он словно бы не заметил лебедя, как
и моего икания.
Начинало смеркаться, и свет над водой был удивительно прозрачным и нежным. А
Роджер уже пылал энтузиазмом.
Видимо, они тут гнездятся.
Гнездо они, как вы знаете, вплетают в камыши.
Возможно, нам удастся его отыскать. Надо только подождать и проследить, где
они садятся. Давайте последим из укрытия вон там
. Это подобие сараюшки с
занавесками вместо передней стенки я заметила чуть не полгода назад и ей
гадала, что бы это могло быть такое. Роджер пошел вперед, показывая путь, а
я следовала сзади, скользя и стараясь справиться с икотой. Внутри укрытия
было совсем темно, и я расслышала, как он бормочет про себя, что надо
раздвинуть занавески на самую чуточку, чтобы никого не напугать. Я шагнула
вперед и с грохотом споткнулась о деревянную скамейку. Думаю, напугались все
тростниковки, даже еще летящие из Африки. А Роберт опять ничего не заметил,
а вот икота прекратилась.
Занавесок было две, и он отдернул их примерно на фут, и мы уселись бок о бок
на скамейке, уперлись локтями в подобие полки и уставились сквозь наши
бинокли в сгущающиеся сумерки. Мне почудилось, что играю я в старом
шпионском фильме.
Кругом не было видно ни единой живой души — да и не единой птицы, если на то
пошло. Скамья холодила задницу. Мне показалось, что Роджеру с гнездом его
птички тоже не, везет, потому что время от времени он расстроенно что-то
буркал. И не просто от скуки. Постепенно у меня сложилось впечатление, что
он смотрит в бинокль, отчаянно стараясь найти что-то, о чем жаждет мне
сказать. Что-то вроде молчания во время твоего первого танца. Мне хотелось
нарушить его, но как?
— А ваша жена наблюдает птиц? — спросила я наконец, тут, же
сообразив, насколько нелеп этот вопрос. Роджер опустил бинокль и уставился
на меня. У него было такое трогательно грустное лицо; наблюдение за птицами
даже придало ему сходство с маленьким мальчиком.
— Боже мой, нет! — сказал он. — Она не принимает участия ни в
чем, что я люблю, — и никогда не принимала. Вот почему так
замечательно, сидеть тут с вами. Так замечательно! Внезапно он положил свою
руку на мою. Ах, какого, должно быть, усилия это ему стоило!
Вы такая
красавица!
На последнем слове он будто подавился.
И тут началось извержение. Он любит меня.
Я богиня. С той минуты, как он меня увидел... Он выразил надежду, что я не
сержусь. Конечно, он ничего не ждет — лишь изредка прогулка вроде этой.
Тростниковка в укрытии?
— спросила я.
Он снова подавился с нервной улыбкой на губах.
Нет, райская птица
, — сказал он, и я засмеялась.
Так, значит, я
невзрачная простушка? Ведь в чудесном оперении щеголяют самцы. А я та, что
ждет взгляда прекрасного принца
. У него на лице появилась очаровательная
растерянность, будто он не мог поверить своим ушам. Снова подавившись, он
выговорил:
Знаете, мне не следует признаваться в этом, но иногда я грежу,
что вы обратите на меня свой взгляд. Что я смогу любить вас... истинно
. Тут
лицо у него стало испуганным — а вдруг я посмеюсь над ним?
Вы хотите
сказать; заняться со мной любовью? А вам хотелось бы?
Голова у него поникла:
Ах, моя чаровница, ах. ах моя богиня. Я бы... я был
бы так поражен. Я... не смог бы
.
А вы уверены? — бесстыдно настаивала
я. — Почему бы вам не попробовать?
Ах, нет-нет. Ничего подобного не случалось уже много лет, уверяю вас. Но я
так вам благодарен, так благодарен! Такая доброта. И такая красота!
Я как раз подумала:
Черт, но ему пятьдесят, не больше
, как откуда-то из
камышей донеслось что-то вроде громкого кваканья. Роджера словно ударило
электрическим током. Он даже подпрыгнул.
Но что это? — спросила
я. — Звучит так, словно кого-то рвет
, Роджер уже лихорадочно вперился
в окутанные мглой камыши через бинокль.
Не может быть! — восклицал он
снова и снова. Невозможно! Их тут никто никогда не видел
. А звук повторялся
и повторялся хриплое чак-чак-чак. Казалось бы, ну, что тут такого? Но только
не для Роджера.
И тем не менее это так! — заявил он в крайнем
изумлении. Соловьиная камышовка! Такая особенная трель! Ошибиться в ней
нельзя!
Не
...Закладка в соц.сетях
