Жанр: Любовные романы
Джейн Эйр
...их распустившихся волос, как миссис
Фэйрфакс появилась на пороге своей комнаты. Ни я, ни мистер Рочестер вначале
ее не заметили. Горела лампа, часы показывали полночь.
— Ступай сними скорей мокрую одежду, — сказал он. — И
спокойной ночи, спокойной ночи, моя голубка!
Он несколько раз поцеловал меня. Когда я, наконец, вырвавшись из его
объятий, подняла глаза, я увидела вдову — бледную, оскорбленную,
негодующую. Я только улыбнулась ей и побежала наверх.
Объяснения можно
отложить до завтра
, — решила я. Все же, когда я очутилась у себя в
комнате, мне стало неприятно при мысли, что старушка хотя бы на минуту может
неверно истолковать то, чему она была свидетельницей. Но радость вскоре
заглушила все другие чувства. И несмотря на то, что ветер выл, гром гремел
чуть ли не над самой крышей дома и то и дело яростно вспыхивали молнии, а
дождь лил как из ведра, — я не испытывала ни страха, ни робости. За те
два часа, что длилась буря, мистер Рочестер трижды подходил к моей двери и
спрашивал, как я себя чувствую. А это могло придать мне спокойствие и
уверенность при любых обстоятельствах.
Я еще не успела встать на другое утро, когда ко мне прибежала Адель и
сказала, что в большой каштан в конце плодового сада ударила молния и
расколола его надвое.
Глава XXIV
Пока я вставала и одевалась, я обдумывала все, что произошло, и спрашивала
себя: не сон ли это? Я не могу окончательно поверить до тех пор, пока снова
не увижу мистера Рочестера и он не повторит мне слова любви и своего
обещания.
Причесываясь, я посмотрела на себя в зеркало и увидела, что сейчас лицо мое
не бесцветно — оно сияло надеждой, на щеках горел румянец, а в глазах
моих, казалось, заглянувших в самый источник радости, словно остались ее
блистающие лучи. Как часто я опасалась смотреть на своего хозяина, так как
думала, что ему будет неприятен мой вид. А сейчас я была уверена, что если
он взглянет в мое лицо, это не охладит его любви. Я выбрала простое, чистое
и светлое летнее платье и надела его. Казалось, еще ни одно платье так не
шло ко мне, ибо ни одного я не надевала в таком блаженном настроении.
Когда я сбежала вниз в холл, я не удивилась, что ночную бурю сменило сияющее
июньское утро и что до меня в открытую стеклянную дверь донесся свежий и
благоухающий ветерок. Природа должна радоваться, если я счастлива! По дороге
к дому шла нищенка с маленьким мальчиком, бледные, оборванные, — я
подбежала к ним и отдала все, что было в моем кошельке, что-то около четырех
шиллингов. Все люди, и дурные и хорошие, должны были участвовать сегодня в
моем ликовании. Грачи кричали, и распевали птички, но веселее всего звучала
музыка моего сердца.
Из окна выглянула миссис Фэйрфакс и сказала с видом оскорбленного
достоинства:
— Мисс Эйр, вы придете завтракать?
За столом она была спокойна, но холодна. Однако я ничего не могла сказать
ей. Приходилось ждать, пока мой хозяин даст ей нужные объяснения; уж пусть
она потерпит. Я проглотила, что была в силах, и поспешила наверх. Навстречу
мне из классной комнаты выбежала Адель.
— Куда ты идешь? Пора заниматься.
— Мистер Рочестер отправил меня в детскую.
— А где он?
— Вот там. — И она указала на комнату, откуда вышла. Я вошла и
увидела его.
— Поди сюда и поздоровайся со мной, — сказал он.
Я с радостью подошла. И теперь я была встречена не холодными словами и даже
не пожатием руки, — он обнял меня и поцеловал. И это мне казалось
вполне естественным — быть так любимой и ласкаемой им.
— Джен, у тебя сегодня цветущий вид. Ты улыбаешься, ты
прехорошенькая, — сказал он. — Ты действительно сегодня
прехорошенькая. Я просто не узнаю моего бледного маленького эльфа. Разве это
мое горчичное семечко? Эта девушка с сияющим личиком, румяными щеками и
розовым ртом, с шелковистыми каштановыми волосами и карими глазами? (У меня
зеленые глаза, читатель, но вы уж извините его за ошибку. Для него они
сегодня имели другой цвет.)
— Это все-таки Джен Эйр, сэр.
— Скоро это будет Джен Рочестер, — добавил он. — Через четыре
недели, Дженет, и ни на один день позднее! Ты слышишь меня?
Я слышала, и все еще не вполне понимала. У меня кружилась голова. Меня
пронизало странное ощущение: оно даже не так обрадовало, как поразило и
оглушило меня; оно было подобно страху.
— Ты была такая румяная и вдруг побледнела, Джен. Что с тобой?
— Оттого что вы назвали меня новым именем — Джен Рочестер. И оно
мне кажется ужасно странным.
— Да, миссис Рочестер, — сказал он. — Молодая миссис
Рочестер, жена Фэйрфакса Рочестера.
— Этого не может быть, сэр. Это звучит слишком невероятно. Человеческим
существам не дано переживать в этом мире полного счастья, а я родилась не
для того, чтобы моя судьба отличалась от судьбы моих ближних. Когда я
представляю себе счастье, выпавшее на мою долю, мне кажется, что это
волшебная сказка, сон наяву.
— Который я могу и хочу превратить в действительность. И займусь этим
сегодня же. Я утром написал моему банкиру в Лондон, чтобы он мне прислал кое-
какие драгоценности, которые у него хранятся, — это наследственные
драгоценности всех хозяев Торнфильда. Через день-два я надеюсь положить их
тебе на колени. Я хочу, чтобы ты пользовалась всеми преимуществами и всем
тем вниманием, какое я оказал бы дочери пэра, если бы собирался на ней
жениться.
— О сэр, не надо драгоценностей! Я не хочу и слышать о них.
Драгоценности и Джен Эйр — несовместимы. Лучше не дарите их мне!
— Я сам надену на твою шею бриллиантовое ожерелье и золотой обруч на
твою голову: он тебе очень пойдет, природа отметила твое лицо чертами
аристократизма, Джен. И я надену браслеты на эти тонкие кисти и отягощу эти
пальчики феи золотыми кольцами.
— Нет, нет, сэр! Давайте говорить о другом! Не обращайтесь со мной так,
словно я красавица. Я ваша простенькая гувернантка, ваша квакерша.
— Для меня ты красавица, и красавица, желанная моему сердцу. Нежная и
воздушная.
— Скромная и ничтожная, хотите вы сказать. Вы грезите, сэр, или
насмехаетесь. Ради бога, не нужно иронии.
— Я заставлю мир признать тебя красавицей, — продолжал он, в то
время как я испытывала все большую неловкость от его странного тона, так как
чувствовала, что он или сам обманывается, или обманывает меня. — Я
разодену мою Джен в кружева и шелк и украшу ее волосы розами. И я покрою
головку, которую люблю, бесценной вуалью.
— А тогда вы и не узнаете меня, сэр. Я уже не буду больше вашей Джен
Эйр, а обезьянкой в шутовском кафтане, вороной в павлиньих перьях. Мне так
же странно было бы видеть себя в платье придворной дамы, как вас, мистер
Рочестер, в каком-нибудь театральном костюме. И я вовсе не считаю вас
красавцем, сэр, хотя люблю вас глубоко, слишком глубоко, чтобы льстить вам.
Так не льстите и вы мне.
Но он продолжал все в том же духе, невзирая на мои возражения:
— Я сегодня же повезу тебя в Милкот, и ты должна выбрать себе материй
на платья. Говорю тебе, через месяц мы поженимся. Свадьба будет скромная,
вон в той церкви, затем я тут же умчу тебя в город, а через несколько дней я
увезу мое сокровище в страны, где ярче светит солнце; ты увидишь
виноградники Франции и равнины Италии, увидишь все, что было замечательного
в прошлом и есть в настоящем; ты познакомишься с жизнью больших городов и
научишься ценить себя, сравнивая себя с другими.
— Я буду путешествовать? И с вами, сэр?
— Ты увидишь Париж, Рим и Неаполь, Флоренцию, Венецию и Вену — все
дороги, по которым бродил я, мы снова пройдем вместе. И везде, где побывало
мое копыто, оставит свой след и твоя ножка сильфиды. Десять лет прошло с тех
пор, как я, словно безумный, бежал в Европу, и моими спутниками были
презрение, ненависть и гнев. Теперь я побываю там исцеленный и очищенный,
вместе с моим ангелом-хранителем.
Когда он сказал это, я засмеялась.
— Да я вовсе не ангел, — воскликнула я, — и не стану им, пока
жива! Я буду сама собой. Мистер Рочестер, пожалуйста, не ждите и не требуйте
от меня, чтобы я была похожа на ангела. Это так же мало пристало мне, как и
вам. Ведь я жду от вас вовсе не этого.
— Чего же ты ждешь от меня?
— Некоторое время вы, может быть, будете таким, как сейчас, но очень
недолго; затем вы остынете, начнете капризничать, а потом сделаетесь
раздражительным, и мне будет очень трудно угождать вам. Но когда вы как
следует привыкните ко мне, вы, может быть, опять ко мне привяжетесь. Я
говорю: привяжетесь, не полюбите. Я думаю, что вашей любви хватит на
полгода, и то еще хорошо. Я читала в книгах, написанных мужчинами, что этот
срок считается предельным для пылкости мужа. Но думаю, что как друг и
товарищ я никогда окончательно не наскучу своему дорогому хозяину.
— Наскучишь? Привяжусь опять? Конечно, я буду все больше к тебе
привязываться. И заставлю тебя признать, что я не только привязан, но и
люблю тебя истинной, горячей и постоянной любовью.
— Но разве вы не капризны, сэр?
— В отношении женщин, которые нравятся мне только лицом, я становлюсь
дьяволом, когда убеждаюсь, что в них нет ни души, ни сердца. Тогда мне в них
вдруг открывается пошлость, банальность, а может быть, и тупость, грубость и
дурной нрав; но чистый взгляд и живая речь, пламенная душа и характер,
который гнется, но не ломается, восприимчивый и устойчивый, — в
отношении такого существа я всегда буду нежен и верен.
— А вы когда-нибудь встречали такое существо, сэр? И вы любили такую
женщину?
— Я люблю ее сейчас.
— Но до меня, — если я действительно отвечаю вашим высоким
требованиям?
— Я никогда не встречал никого, похожего на тебя, Джен. Ты покоряешься
мне и ты владеешь мной. Ты как будто уступаешь мне и очаровываешь своей
мягкостью. И когда я наматываю на палец эту шелковистую нить, я чувствую
трепет в руке и в сердце. Ты зачаровываешь меня и побеждаешь. Но эти чары
слаще, чем я могу выразить, и эта победа, одержанная тобой, дороже мне
всякой моей победы. Отчего ты улыбаешься, Джен? Что значит это непонятное,
коварное выражение твоего лица?
— Я вспомнила, сэр (вы извините мою мысль, она возникла невольно), я
вспомнила о Геркулесе и Самсоне...
— Ты вспомнила, маленький лукавый эльф...
— Тише, сэр, вы сейчас рассуждаете не очень разумно. Не более разумно,
чем действовали эти джентльмены. Но если бы они женились, то супружеской
строгостью, наверно, возместили бы все упущенное ими во время своего
жениховства. Я хотела бы знать, как вы мне ответите через год, если я
попрошу у вас какой-нибудь милости, которую вам будет неудобно или не
захочется оказать мне.
— Ну, попроси у меня сейчас, Дженет. Ну, хоть какой-нибудь пустяк, мне
хочется, чтобы ты попросила...
— И попрошу, сэр. Моя просьба уже готова.
— Говори! Но если ты будешь так смотреть на меня и так улыбаться,
клянусь, я соглашусь на все заранее, и ты одурачишь меня.
— Ничуть, сэр. Я прошу вас об одном: не посылайте за драгоценностями и
не украшайте меня розами. Это все равно, что обшить золотым кружевом вот
этот простой носовой платок, который вы держите в руке.
— Может быть, ты хочешь сказать, что золото не нуждается в позолоте? Я
знаю это. Ну, хорошо. Твоя просьба будет исполнена: пока я отменю
приказание, данное банкиру. Но ты еще ничего у меня не попросила, ты просто
отменила мой подарок. Попробуй еще раз.
— Тогда, сэр, будьте так добры, удовлетворите мое любопытство по одному
интересующему меня вопросу.
Он смутился.
— Что, что такое? — сказал он торопливо. — Любопытство —
опасный порок. Хорошо, что я не дал клятвы исполнить твою просьбу...
— Но тут не может быть никакой опасности, сэр.
— Говори скорей, Джен. Я предпочел бы вместо вопроса о какой-то тайне,
чтобы ты попросила у меня половину моего состояния.
— Послушайте, царь Артаксеркс, что мне делать с половиной вашего
состояния? Уж не думаете ли вы, что я еврей-ростовщик, который ищет, как бы
повыгодней поместить свои деньги? Я предпочла бы, чтобы вы подарили мне ваше
доверие целиком. Ведь я не лишусь вашего доверия, раз уж вы допустили меня в
свое сердце?
— Нет, вы не лишитесь моего доверия, Джен. Но ради бога, не стремитесь
брать на себя ненужное бремя, не тянитесь к яду.
— А почему бы и нет, сэр? Вы только что сказали мне, как вы жаждете
быть покоренным и как вам приятно подчиняться. Так почему бы мне не
воспользоваться вашим признанием? Я начну настаивать и требовать, а может
быть, даже плакать и дуться — чтобы испытать мою власть над вами.
— Ну-ну! Попробуйте только! Настаивайте, требуйте — и конец игре.
— Уже конец игре? Не надолго же вас хватило! Но отчего вы так
помрачнели? Ваши брови теперь толще моего пальца, а ваш лоб напоминает образ
из одного замысловатого стихотворения, где лоб был назван
крепостью
громов
. Вероятно, вы будете таким, когда женитесь?
— Если вы будете такая, как сейчас, то я, как христианин, должен буду
отказаться от общения с эльфом или саламандрой. Ну что вы хотели спросить,
дерзкая девчонка? Говорите скорей
— Ну, вот. Теперь вы стали невежливы. Но резкость мне нравится гораздо
больше, чем лесть. И я предпочту быть дерзкой девчонкой, чем ангелом. Вот
что я хотела спросить: отчего вы так старались убедить меня, что собираетесь
жениться на мисс Ингрэм?
— И все? Ну, это еще куда ни шло! — Морщины на его лбу
разгладились. Улыбаясь, он посмотрел на меня и потрепал мои волосы, словно
был очень доволен, что избежал какой-то опасности. — Что ж, я, пожалуй,
рискну сознаться, — продолжал он, — хотя и вызову твое
негодование, Джен. А я видел, какая ты горячка, когда негодуешь. Ты вчера
вечером в холодном лунном свете буквально пылала, когда взбунтовалась против
судьбы и утверждала свое равенство со мной. Кстати, Дженет, ведь это ты
сделала мне предложение!
— Разумеется, я. Но, пожалуйста, к делу, сэр. Что же насчет мисс
Ингрэм?
— Ну, я потому притворялся, будто ухаживаю за мисс Ингрэм, чтобы ты так
же без памяти влюбилась в меня, как я влюбился в тебя. Я знал, что ревность
в этом деле лучший мой союзник.
— Замечательно! А теперь я вижу, что вы еще и мелкий эгоист! Стыдно,
недостойно вести себя таким образом! Как же вы не подумали о чувствах мисс
Ингрэм, сэр?
— Все ее чувства сводятся к одному — к гордыне. Гордыню надо
смирять. А ты ревновала, Джен?
— Дело не в этом, мистер Рочестер. Вас это ни в какой мере не касается.
Ответьте мне еще раз с полной правдивостью: вы уверены, что мисс Ингрэм не
будет страдать от вашего легкомыслия? Она не почувствует себя обманутой и
покинутой?
— Ни в какой мере! Я же говорил тебе, как она, наоборот, презрела меня.
Мысль о грозящем мне разорении сразу охладила или, вернее, погасила ее
пламя.
— У вас коварный ум, мистер Рочестер. И я боюсь, что ваши принципы
несколько эксцентричны.
— Моими принципами никто не занимался, Джен. И, может быть, они слегка
одичали от недостаточного внимания к ним.
— Нет, серьезно, могу ли я наслаждаться радостью, выпавшей мне на долю,
не опасаясь, что кто-то будет испытывать ту горечь и боль, которую я
испытывала еще так недавно?
— Можешь, моя добрая девочка. Нет на свете ни одного существа, которое
бы любило меня такой чистой любовью, как ты, ибо я, как бальзам, приложил к
моей душе, Джен, эту веру в твою любовь.
Я прижалась губами к его руке, лежавшей на моем плече. Я любила его очень
сильно — сильнее, чем могла высказать, сильнее, чем вообще можно
выразить словами.
— Попроси еще что-нибудь, — сказал он. — Мне приятно, когда
ты просишь и я уступаю.
У меня была готова новая просьба.
— Сообщите о ваших намерениях миссис Фэйрфакс, сэр. Она видела меня
вчера вечером вместе с вами в холле и была оскорблена в своих лучших
чувствах. Объясните ей все до того, как мы снова с ней встретимся. Мне
тяжело, что эта добрая женщина судит обо мне превратно.
— Ступай к себе в комнату и надень шляпу. Сегодня ты поедешь со мной в
Милкот; а пока ты одеваешься, я все объясню старушке. Вероятно, она решила,
Дженет, что ты очертя голову всем пожертвовала ради любви?
— Вероятно, она думает, что я забыла и свое положение и ваше, сэр.
— Положение, положение! Твое положение в моем сердце, и дорого
поплатятся те, кто посмеет оскорбить тебя теперь или потом. Ступай.
Я быстро оделась. И когда я услышала, что мистер Рочестер выходит из
гостиной от миссис Фэйрфакс, я поспешила туда. Старушка только что читала
свою утреннюю порцию Библии. Перед ней еще лежала раскрытая книга, а на ней
поблескивали ее очки. Казалось, она позабыла о своем занятии, прерванном
сообщением мистера Рочестера. Взгляд, устремленный на противоположную стену,
выражал изумление безмятежной души, встревоженной неожиданной вестью. Увидев
меня, она поднялась, сделала усилие, чтоб улыбнуться, и пробормотала
поздравление. Но и улыбка и поздравление как-то не вышли. Она надела очки,
захлопнула Библию и отодвинула кресло от стола.
— Я так удивлена, — начала она, — я просто не знаю, что вам
сказать, мисс Эйр. Не во сне ли мне это приснилось? Случается, что я
задремлю, когда сижу одна, и мне мерещится то, чего никогда не было. Не раз,
например, мне снилось, когда я так дремала, что мой дорогой супруг,
скончавшийся пятнадцать лет назад, входит и садится рядом со мной, и я даже
слышу, как он зовет меня по имени Алиса, как звал обычно. А теперь скажите
мне, это действительно правда, что мистер Рочестер сделал вам предложение?
Не смейтесь надо мной, но мне показалось, что он был здесь пять минут назад
и сказал, будто через месяц вы станете его женой.
— Он сказал мне то же самое, — ответила я.
— Сказал? И вы поверили ему? И вы согласились?
— Да.
Она растерянно посмотрела на меня.
— Вот уж никогда не подумала бы. Он такой гордый. Все Рочестеры были
гордые, а его отец к тому же любил деньги. Самого мистера Рочестера тоже
считают расчетливым. И он собирается жениться на вас?
— Так он сказал мне.
Миссис Фэйрфакс окинула меня взглядом. По ее глазам я видела, что она не
находила во мне тех чар, которые помогли бы ей разрешить эту загадку.
— Странно, очень странно, — продолжала она. — Но, очевидно,
это так, раз вы говорите. Не знаю только, что из этого выйдет; тут трудно
что-нибудь сказать. В таких случаях скорее желательно равенство положения и
состояния; и потом между вами двадцать лет разницы. Он вам в отцы годится.
— Ну, уж нет, миссис Фэйрфакс! — воскликнула я, задетая за
живое. — Какой он мне отец! Да это никому, кто увидит нас вместе, и в
голову не придет! Мистеру Рочестеру по виду можно дать двадцать пять лет, и
он так же молод.
— И он действительно женится на вас по любви? — спросила она.
Я была так оскорблена ее холодностью и недоверием, что слезы невольно
выступили у меня на глазах.
— Мне не хочется огорчать вас, — продолжала вдова, — но вы
молоды и мало знаете мужчин, а потому я обязана предостеречь вас. Есть такая
пословица: не все то золото, что блестит, — так вот, я боюсь, что в
данном случае не все окажется таким, как надеемся вы и я.
— Отчего? Разве я урод? — спросила я. — Разве невозможно,
чтобы мистер Рочестер искренне привязался ко мне?
— Нет, вы очень хорошенькая, а за последнее время стали еще лучше. И
мистеру Рочестеру вы пришлись по душе, это видно. Я всегда замечала, как он
вас балует. Меня крайне беспокоило, что он оказывает вам такое заметное
предпочтение; и, любя вас, я все собиралась поговорить с вами. Но мне трудно
было коснуться этого даже намеком. Я знала, что такое предположение поразит,
да, пожалуй, и обидит вас. А вы держались настолько скромно, умно и
тактично, что я надеялась — вы сами сможете за себя постоять. Вы не
представляете себе, что я пережила вчера вечером, когда искала вас по всему
дому и нигде не могла найти, а тут и хозяина тоже нигде не было; а затем в
полночь вы явились вместе.
— Ну, теперь это не важно, — прервала я ее нетерпеливо. —
Достаточно того, что все в порядке.
— Я надеюсь, что все и будет в порядке до самого конца, — сказала
она. — Но поверьте мне, тут нужна большая осторожность. Старайтесь не
подпускать мистера Рочестера слишком близко, не доверяйте ни себе, ни ему:
люди его положения обычно не женятся на гувернантках.
Я начинала по-настоящему сердиться, но, к счастью, вбежала Адель.
— Возьмите меня, возьмите меня с собой в Милкот! — кричала
она. — Мистер Рочестер не хочет, хотя в новой коляске места сколько
угодно. Попросите его, мадемуазель, чтобы он позволил мне ехать с вами.
— Хорошо, Адель! — и я поспешила вместе с ней к мистеру Рочестеру,
радуясь возможности поскорей уйти от своей мрачной наставницы. Коляску как
раз подавали к подъезду. В ожидании ее мой хозяин расхаживал перед дверью, и
Пилот следовал за ним по пятам.
— Ведь можно Адель поехать с нами, не правда ли, сэр?
— Я сказал ей, что нет. Никаких ребят! Едете только вы.
— Позвольте ей поехать, мистер Рочестер. Очень прошу вас. Так будет
лучше.
— Ничего подобного. Она только помешает.
Тон и взгляд у него были самые повелительные. Тяжелый гнет сомнений и
неприятный холодок, которым веяло от предостережений миссис Фэйрфакс, успели
уже отравить мою радость. Я вдруг почувствовала всю эфемерность и
неосновательность своих надежд. Сознание моей власти над мистером
Рочестером, которое мне давала его любовь, исчезло. Я готова была без
дальнейших возражении подчиниться ему, но, подсаживая меня в экипаж, он
заглянул мне в лицо.
— Что случилось? — спросил он. — Почему мы так насупились?
Вам действительно хочется, чтобы девчонка поехала? Вам будет неприятно, если
она останется?
— Я предпочла бы, чтобы вы взяли ее, сэр.
— Тогда скорей беги за шляпой, как стрела! — крикнул он Адели.
Она послушалась его и помчалась со всей быстротой, на какую была способна.
— В конце концов одно потерянное утро уж не так много значит, —
сказал он, — если я собираюсь в ближайшем будущем овладеть навеки
вашими мыслями, беседой и вашим обществом.
Когда Адель очутилась в экипаже, она прежде всего бросилась целовать меня,
выражая этим свою благодарность за мое посредничество. Однако ее тотчас
усадили в уголок, рядом с мистером Рочестером, и она только жалобно
поглядывала оттуда на меня. Строгий сосед пугал ее; когда он бывал в таком
настроении, она не решалась поверять ему свои наблюдения или обращаться с
каким-нибудь вопросом.
— Пусть Адель сядет возле меня, — предложила я, — она, может
быть, мешает вам, сэр? А тут места совершенно достаточно.
Он передал ее мне, словно комнатную собачку.
— Я обязательно отправлю ее в школу, — сказал он, но уже улыбаясь.
Адель, услышав это, спросила его, поедет ли она в школу без мадемуазель?
— Да, — ответил он, — без мадемуазель. Я собираюсь увезти
мадемуазель на луну, я отыщу пещеру среди белых долин и вулканических
кратеров, и там мадемуазель будет со мной, и только со мной.
— А что же она будет есть? Вы уморите ее голодом, — заметила
Адель.
— Я буду утром и вечером собирать для нее манну небесную. На луне холмы
и долины сплошь белые от манны, Адель.
— А если ей захочется согреться, где она найдет огонь?
— Огонь есть в огнедышащих горах: когда ей станет холодно, я отнесу ее
на какую-нибудь вершину и положу на краешек кратера.
— Ой, как ей там будет плохо, совсем неудобно! А кто ей даст платье,
когда она износит его? Там ведь не достанешь нового.
Мистер Роче
...Закладка в соц.сетях
