Жанр: Любовные романы
Джейн Эйр
...е?
— Пожалуй. Но я расскажу вам после, сэр, и, мне кажется, вы только
посмеетесь над моей тревогой.
— Я посмеюсь над тобой от души, только когда пройдет завтрашний день.
До тех пор я не осмелюсь: моя судьба обманщица, я ей не верю. Но неужели это
ты, девушка, ускользающая, как угорь, и колкая, как шиповник? Я не мог тебя
пальцем коснуться весь этот месяц, чтобы не уколоться, а теперь мне кажется,
что в моих объятиях кроткая овечка. Ты вышла в поле, чтобы встретить своего
пастыря, Джен?
— Я стосковалась по вас, но только не гордитесь. Вот мы уже и в
Торнфильде. Пустите меня, я слезу.
Он спустил меня возле крыльца. Джон взял лошадь, а мистер Рочестер
последовал за мною в холл и сказал, чтобы я поскорее переоделась и затем
пришла к нему в библиотеку. И когда я уже направилась к лестнице, он еще раз
остановил меня и приказал не задерживаться долго. Я не стала мешкать. Через
пять минут я уже снова была с ним. Он ужинал.
— Возьми стул и составь мне компанию, Джен. Дай бог, чтобы это был наш
последний ужин в Торнфильде — на долгие, долгие месяцы.
Я села возле него, но сказала, что не могу есть.
— Из-за того, что тебе предстоит путешествие, Джен? Это мысль о поездке
в Лондон тебя лишает аппетита?
— Сегодня вечером, сэр, мое будущее кажется мне туманным. Бог знает,
какие мысли приходят мне в голову, и все в жизни представляется сном.
— Кроме меня; я, кажется, достаточно реален, — коснись меня.
— Вы, сэр, главный призрак и есть. Вы только сон.
Он, смеясь, вытянул руку.
— Разве это похоже на сон? — сказал он, поднеся ее к моим глазам.
Рука у него была сильная и мускулистая, с длинными пальцами.
— Да, хоть я и прикасаюсь к ней, но это сон, — сказала я, отводя
его руку. — Сэр, вы отужинали?
— Да, Джен.
Я позвонила и приказала убрать со стола. Когда мы опять остались одни, я
помешала угли в камине и села на скамеечку у ног мистера Рочестера.
— Скоро полночь, — сказала я.
— Да. Но ты помнишь, Джен? Ты обещала просидеть со мной всю ночь
накануне моей свадьбы.
— Помню. И я исполню свое обещание, просижу с вами по крайней мере час
или два. Мне спать совершенно не хочется.
— У тебя все готово?
— Все, сэр.
— У меня тоже, — отозвался он. — Я все устроил, и завтра,
через полчаса после венчания, мы покинем Торнфильд.
— Очень хорошо, сэр.
— С какой странной улыбкой ты произнесла это:
Очень хорошо, сэр
, и
отчего у тебя на щеках горят два ярких пятна, отчего так странно блестят
твои глаза? Ты больна?
— По-моему, нет.
— По-твоему! Так в чем же дело? Скажи мне, что с тобой?
— Не могу, сэр. У меня нет слов сказать вам, что я испытываю. Мне
хотелось бы, чтобы этот час длился вечно. Кто знает, что готовит нам
завтрашний день!
— Это ипохондрия. Ты просто переутомилась или переволновалась.
— А вы, сэр, счастливы и спокойны?
— Спокоен? — нет. Счастлив? — да, до самой глубины моего
сердца.
Я подняла глаза, чтобы увидеть подтверждение этих слов на его лице. Оно выражало глубокое волнение.
— Доверься мне, Джен, — сказал он, — сними с души то бремя,
которое тебя гнетет, передай его мне. Чего ты боишься? Что я окажусь плохим
мужем?
— Я меньше всего об этом думаю.
— Может быть, тебя тревожит новая сфера, в которую ты вступаешь, новая
жизнь, которой ты начнешь жить?
— Нет.
— Ты мучишь меня, Джен. Твой взгляд и тон, их печаль и решимость
тревожат меня. Я прошу дать мне объяснение.
— Тогда, сэр, слушайте. Вы ведь не были дома прошлой ночью?
— Не был. Верно. Ах, помню... Ты намекнула мне давеча на какое-то
событие, которое произошло в мое отсутствие, — вероятно, какие-нибудь
пустяки. Однако оно растревожило тебя. Скажи, что это? Может быть, миссис
Фэйрфакс обмолвилась каким-нибудь неудачным замечанием или ты услышала
болтовню слуг и твоя гордость и самолюбие были задеты?
— Нет, сэр. — Пробило двенадцать. Я подождала, пока умолкнет
серебристый звон настольных часов и хриплый, дрожащий голос больших часов в
холле, и затем продолжала: — Весь день вчера я была очень занята и
очень счастлива среди всех этих хлопот, ибо меня, вопреки вашим
предположениям, не мучат никакие страхи относительно новой сферы и всего
прочего. Наоборот, надежда жить с вами бесконечно радует меня, так как я
люблю вас. Нет, сэр, не ласкайте меня сейчас, — дайте досказать.
Еще вчера я верила в милость провидения и в то, что события сложатся к
вашему и моему благу. День был очень ясный, если помните, и такой спокойный,
что я ничуть не тревожилась за вас. После чая я расхаживала по террасе,
думая о вас. И вы представлялись мне так живо, что я почти не чувствовала
вашего отсутствия. Я думала о жизни, которая лежит передо мной, о вашей
жизни, сэр, настолько более широкой и разнообразной, чем моя, насколько море
шире вливающегося в него ручья. Я не согласна с моралистами, называющими наш
мир унылой пустыней. Для меня он цветет, как роза. На закате вдруг
похолодало, и появились тучи. Я вошла в дом. Софи позвала меня наверх, чтобы
показать мне мое венчальное платье, которое только что принесли; а под ним в
картонке я нашла и ваш подарок — вуаль, которую вы, в вашей княжеской
расточительности, выписали для меня из Лондона, — решив, видимо, что
если я не хочу надеть на себя драгоценности, то вы все же заставите меня
принять нечто не менее ценное. Я улыбалась, развертывая ее, рисуя себе, как
я буду подтрунивать над вашими аристократическими вкусами и вашими усилиями
вырядить свою плебейскую невесту, как дочку пэра. Я представляла себе, как
покажу вам кусок кружева, который сама приготовила себе, и спрошу: не
достаточно ли оно хорошо для женщины, которая не может принести мужу ни
богатства, ни красоты, ни связей? Я отчетливо видела выражение вашего лица и
слышала ваши негодующие республиканские возгласы, а также надменные слова о
том, что при таком богатстве и положении вам нет никакой необходимости
жениться на деньгах или на титуле.
— Как хорошо ты изучила меня, колдунья! — прервал меня мистер
Рочестер. — Но чем же испугала тебя вуаль, уж не обнаружила ли ты в ней
яд или кинжал? Отчего у тебя такое мрачное лицо?
— Нет, нет, сэр. Помимо изящества и богатства выделки, я не обнаружила
в ней ничего, кроме гордости Фэйрфакса Рочестера, и она меня нисколько не
испугала, ибо я привыкла к лицезрению этого демона. Однако становилось все
темнее, и ветер усиливался. Он вчера не так завывал, как сегодня, а скулил
тонко и жалобно, навевая тоску. Мне хотелось, чтобы вы были дома. Я вошла в
эту комнату и, увидев ваше пустое кресло и холодный камин, почувствовала
озноб. Когда я, наконец, легла, то никак не могла заснуть. Меня мучило какое-
то тревожное волнение. В шуме все усиливающегося ветра мне чудились какие-то
заглушенные стенания. Сначала я не могла понять, в доме это или за окном, но
унылый звук все повторялся. Наконец я решила, что где-нибудь возле дома лает
собака. И я была рада, когда звуки прекратились. Потом я забылась, но мне и
в сновидении продолжала рисоваться темная, бурная ночь, меня преследовало
желание быть с вами, и я испытывала печальное и странное ощущение какой-то
преграды, вставшей между нами. В первые часы ночи мне снилось, что я иду по
извилистой и неведомой дороге; меня окружал полный мрак, лил дождь. Я несла
на руках ребенка — крошечное, слабое создание; оно дрожало в моих
холодных объятиях и жалобно хныкало над моим ухом. Мне казалось, что вы
идете по той же дороге, но только впереди; я напрягала все силы, чтобы
догнать вас, и старалась произнести ваше имя и окликнуть вас, чтобы вы
остановились. Но мои движения были скованы, и я не могла произнести ни
звука. А вы уходили все дальше и дальше.
— И эти сны все еще угнетают тебя, Джен, теперь, когда я подле тебя? Ты
просто нервная девочка; забудь эти призрачные угрозы и думай только о
действительном счастье. Ты говоришь, что любишь меня, Дженет. Да, этого я не
забуду, и ты не можешь отрицать своих слов. Они были произнесены твоими
устами, я слышал их мягкое и чистое звучание; слишком торжественная,
пожалуй, но сладостная музыка:
Надежда жить с вами, Эдвард, бесконечно
радует меня оттого, что я люблю вас
. Ты любишь меня, Джен? — повторил
он.
— Я люблю вас, сэр, всей силой моего сердца.
— Как странно, — сказал он после короткой паузы. — Эти слова
почему-то отозвались в моем сердце болью. Отчего? Может быть, оттого, что ты
произнесла их с особой, почти религиозной силой и что твой взгляд,
обращенный ко мне сейчас, полон бесконечной веры, правды и преданности? Мне
кажется, рядом со мной не человек, а дух. Стань лукавым бесенком, Джен, ты
очень хорошо умеешь делать злые глаза. Улыбнись одной из своих робких и
дерзких улыбок, скажи мне, что ненавидишь меня, дразни меня, оскорбляй, но
не огорчай меня так. Я предпочитаю гнев, чем такую печаль.
— Я буду дразнить вас и оскорблять сколько вашей душе угодно, когда
кончу мой рассказ. Но выслушайте меня до конца.
— Я думал, Джен, ты уже все рассказала. Я думал, что нашел причину
твоей грусти в этом сне.
Я покачала головой.
— Как? Еще что-то? Но я не верю, чтобы это было серьезно. Я заранее
выражаю недоверие. Продолжай.
Беспокойное выражение его лица и нервная жестикуляция удивили меня, однако я
продолжала:
— Мне приснился еще один сон: будто Торнфильд превратился в угрюмые
развалины, в обитель сов и летучих мышей. От величественного фасада ничего
не осталось, кроме полуразрушенной стены, очень высокой, но готовой вот-вот
упасть. И мне снилось, что я иду в лунную ночь среди этих поросших травой
развалин. Я то спотыкаюсь о мраморный обломок камина, то об упавший кусок
лепного карниза. Кутаясь в шаль, я продолжаю нести неведомого мне ребенка. Я
не могу его нигде положить, как ни устали мои руки, — несмотря на его
тяжесть, я должна нести его. Вдруг с дороги ко мне донесся топот лошади, я
была уверена, что это вы. Вы отправлялись на много лет в далекую страну. Я
стала карабкаться по шаткой стене с отчаянной, пагубной поспешностью, мечтая
последний раз взглянуть на вас сверху. Камни покатились из-под моих ног,
ветки остролиста, за которые я хваталась, выскальзывали у меня из рук,
ребенок, в ужасе охвативший мою шею, душил меня. Но все же я вскарабкалась
на стену. И я увидела вас — далекую точку на белой дороге; вы все более
и более удалялись. Ветер был такой сильный, что я не могла стоять. Я присела
на край стены и стала укачивать на руках плачущего ребенка. Вы скрылись за
изгибом дороги. Я наклонилась вперед, чтобы проводить вас взглядом. Стена
начала осыпаться, я покачнулась. Ребенок скатился с моих колен, я потеряла
равновесие, упала и — проснулась.
— Но теперь, Джен, это все?
— Это только присказка, сэр, а сейчас последует сказка. Когда я
проснулась, какой-то свет ослепил меня. Я решила, что уже наступил день, но
ошиблась. Это был только свет свечи. Я подумала, что, вероятно, вошла Софи.
На туалетном столике стояла свеча, а дверца гардероба, в который я с вечера
повесила свое венчальное платье и вуаль, была открыта. До меня донесся какой-
то шорох. Я окликнула:
Софи, что вы там делаете?
Никто не ответил, но от
шкафа отошла какая-то фигура, она взяла свечу, подняла ее и осветила ею мой
наряд, висевший на вешалке.
Софи! Софи!
— закричала я опять. Но
вошедшая безмолвствовала. Я приподнялась на постели и наклонилась вперед.
Сначала я удивилась, затем растерялась. И вдруг кровь застыла у меня в
жилах. Мистер Рочестер, это была не Софи, не Ли, не миссис Фэйрфакс; это
была даже — я в этом убедилась и убеждена до сих пор — это была
даже не та странная женщина, Грэйс Пул!
— И все-таки это была одна из них, — прервал меня мой хозяин.
— Нет, сэр, я серьезно уверяю вас, что это не так. Существо, стоявшее
передо мной, никогда до того не появлялось в Торнфильдхолле, и рост его и
очертания были мне совершенно незнакомы.
— Опиши его, Джен.
— Это была, видимо, женщина, сэр, высокая и рослая, с густыми черными
волосами, спускавшимися вдоль спины. Я не знаю, какое на ней было платье, я
видела, что оно прямое и белое, но была ли то рубашка, саван или простыня,
не могу сказать.
— А ты разглядела ее лицо?
— Сначала нет, но вот она сняла с вешалки мою вуаль, долго смотрела на
нее, затем набросила себе на голову и обернулась к зеркалу. В эту минуту я
совершенно отчетливо увидела в нем отражение ее лица.
— И какое же у нее было лицо?
— Ужасным и зловещим показалось оно мне, сэр. Я никогда не видела
такого лица. Оно было какое-то страшное, какое-то дикое. Я хотела бы
навсегда забыть, как она вращала воспаленными глазами и какими странно
одутловатыми, сине-багровыми были ее щеки.
— Призраки обыкновенно бледны, Джен.
— Это лицо, сэр, было багрово. Губы распухли и почернели, лоб был
нахмурен, брови высоко приподняты над налитыми кровью глазами. Сказать, что
это лицо напоминало мне?
— Скажи.
— Вампира из немецких сказок.
— А! И что же она сделала?
— Она сорвала, сэр, мою вуаль со своей головы, разорвала ее пополам,
бросила на пол и принялась топтать ногами.
— Потом что?
— Потом отдернула занавеску и посмотрела в окно. Может быть, она
увидела, что близится рассвет, но только, взяв свечу, женщина направилась к
двери. Возле моей кровати она остановилась. Свирепые глаза яростно
уставились на меня. Она поднесла свечу к самому моему лицу и погасила ее. Я
лишь увидела эту страшную фигуру, склоненную надо мной, — и потеряла
сознание. Только второй раз, второй раз в жизни я потеряла сознание от
ужаса.
— Кто был подле тебя, когда ты очнулась?
— Никого, сэр, но на дворе уже стоял день. Я встала, облила голову и
лицо холодной водой, выпила воды; почувствовала, что хотя я и ослабела, но
не больна, и решила, что никто, кроме вас, не узнает об этом видении. А
теперь, сэр, скажите мне, кто и что эта женщина?
— Прежде всего — создание твоего возбужденного мозга. Это
бесспорно. Я должен быть осторожен с тобой, мое сокровище. Твои нервы не
созданы для грубых потрясений.
— Уверяю вас, сэр, что нервы мои тут ни при чем. Существо это было
вполне реальное. Все это совершилось в моей комнате.
— А твои предшествующие сны — тоже реальность? Разве Торнфильд
превратился в развалины? Разве я отделен от тебя непреодолимым препятствием?
Разве я покинул тебя без единой слезы, без слова, без поцелуя?
— Пока еще нет.
— А разве я собираюсь это сделать? Уже начался день, который свяжет нас
навеки, и когда мы будем вместе, эти воображаемые ужасы исчезнут. Я за это
ручаюсь.
— Воображаемые ужасы, сэр? Как я хотела бы, чтобы это было так. И хочу
теперь больше, чем когда-либо, раз даже вы не можете объяснить тайну этой
страшной гостьи.
— А раз даже я не могу, Джен, значит, этого не было.
— Но, сэр, когда я сказала себе то же самое, проснувшись на другое
утро, и когда обвела взглядом комнату, чтобы ободрить себя и успокоить при
ярком дневном свете видом знакомых мне предметов, то на ковре, как полное
опровержение моих гипотез, я обнаружила разорванную пополам вуаль.
Я почувствовала, как мистер Рочестер вздрогнул и затрепетал. Он порывисто
обнял меня.
— Слава богу! — воскликнул он. — Если какое-то злое существо
было подле тебя в прошлую ночь, то пострадала только вуаль. Подумать только,
что могло случиться!
Задыхаясь, он так прижал меня к себе, что я едва могла перевести дух. Спустя
несколько мгновений он продолжал уже бодрым тоном:
— А теперь, Дженет, я тебе все объясню. Это был полусон,
полуреальность. В твою комнату бесспорно зашла какая-то женщина. И этой
женщиной могла быть только Грэйс Пул. Ты с полным правом назвала ее странным
существом. Вспомни, что она сделала со мной, что сделала с Мэзоном. На грани
сна и бодрствования видела ее ты, но так как ты была в лихорадке, почти в
бреду, — она показалась тебе фантастическим существом: длинные
растрепанные волосы, припухшее и почерневшее лицо, огромный рост — все
это плод твоего воображения. Это результат кошмара. Вуаль была разорвана на
самом деле, и это на нее очень похоже. Ты, конечно, спросишь, зачем я держу
эту женщину в доме? Когда мы будем уже не первый день женаты, я скажу тебе,
но не теперь. Ты удовлетворена, Джен? Ты принимаешь такое объяснение тайны?
Я задумалась. Это объяснение казалось единственно возможным. Правда, я не
была удовлетворена им, но, чтобы доставить мистеру Рочестеру удовольствие,
сделала вид, что вполне согласна с ним. Разговор, однако, принес мне
облегчение, и я ответила моему хозяину веселой улыбкой. Был уже четвертый
час ночи, и нам надо было расстаться.
— Софи, кажется, спит с Аделью в детской? — спросил он, когда я
зажгла свечу.
— Да, сэр.
— В кроватке Адели найдется достаточно места и для тебя. Проведи
сегодня ночь с ней, Джен. Неудивительно, что все это так подействовало на
тебя, и я предпочел бы, чтобы ты спала не одна. Обещай мне ночевать в
детской.
— Я лягу там с удовольствием, сэр.
— И хорошенько запри дверь изнутри. Когда поднимешься наверх, разбуди
Софи, под предлогом, будто хочешь напомнить ей, чтобы она подняла тебя
завтра вовремя. Ты должна одеться и позавтракать до восьми. А теперь отгони
все мрачные мысли, Дженет. Разве ты не слышишь, что ветер стих и только
шепчет в листьях, а дождь уже не стучит в оконные стекла? Посмотри (он
приподнял занавеску), какая чудесная ночь!
И он был прав. Половина неба была чиста и безбурна. Ветер переменился и
теперь гнал облака на восток, и они тянулись длинными серебристыми рядами;
мирно светила луна.
— Ну, — сказал мистер Рочестер, вопросительно заглядывая мне в
лицо, — как теперь чувствует себя моя Дженет?
— Ночь ясна, сэр, и я тоже.
— И сегодня ночью тебе не приснится ни разлука, ни печаль, а только
счастливая любовь и блаженный союз.
Его пророчество исполнилось лишь наполовину. Я не видела в эту ночь
печальных снов, но мне не снилась и радость, ибо я не спала вовсе. Я держала
маленькую Адель в своих объятиях, сторожа ее детский сон, такой спокойный,
такой бесстрастный, такой невинный, и ждала приближения утра; все мое
существо бодрствовало. И как только встало солнце, встала и я. Я помню, как
Адель прижалась ко мне, когда я уходила от нее, помню, что поцеловала ее и
сняла ее ручки с моей шеи. Я заплакала от странного волнения и ушла, чтобы
мои рыдания не нарушили ее тихий покой. Она казалась мне символом моей
прошедшей жизни, а тот, кого я теперь готовилась встретить, был прообразом
моего неведомого будущего, которое и привлекало — и страшило меня.
Глава XXVI
Софи пришла в семь — одеть меня; она возилась так долго, что мистер
Рочестер, очевидно, выведенный из терпения этой задержкой, послал наверх,
спросить, отчего я не иду. Она как раз прикрепляла вуаль к моим
волосам, — это был тот скромный кусок кружева, который приготовила я.
Как только она отпустила маня, я бросилась к двери.
— Минуточку! — крикнула она по-французски. — Вы хоть
посмотрите на себя в зеркало, вы даже не взглянули.
Уже у самой двери я обернулась. Я увидела в зеркале фигуру в светлом платье
и вуали и не узнала себя, — она показалась мне какой-то чужой.
— Джен! — раздался внизу голос, и я бросилась на лестницу. Мистер
Рочестер встретил меня на полдороге. — Как ты копаешься, — сказал
он, — у меня сердце разрывается от нетерпения, а ты так долго не идешь!
Он привел меня в столовую, осмотрел с головы до ног, заявил, что я
прекрасна, как лилия, и не только гордость его жизни, но и свет очей его, и
затем, предупредив, что дает мне всего десять минут на завтрак, позвонил.
Вошел один из недавно нанятых лакеев.
— Что, Джон закладывает?
— Да, сэр.
— А вещи снесли вниз?
— Сейчас сносят, сэр.
— Отправляйтесь в церковь и посмотрите, там ли мистер Вуд
(священнослужитель) и причетник. Вернитесь и доложите мне.
Как читатель уже знает, церковь находилась сейчас же за воротами. Слуга
вскоре вернулся.
— Мистер Вуд в ризнице, сэр. Он облачается.
— А коляска?
— Лошадей запрягают.
— В церковь мы пойдем пешком, но карета должна быть здесь к той минуте,
как мы вернемся. Вещи погрузить и привязать, и кучер пусть сидит на месте.
— Слушаю, сэр.
— Джен, ты готова?
Я встала. Странная это была свадьба — ни шаферов, ни подруг, ни
родственников; никого, кроме мистера Рочестера и меня. В холле нас поджидала
миссис Фэйрфакс. Мне хотелось сказать ей несколько слов, но мою руку словно
сжали железные тиски; мистер Рочестер повлек меня вперед так стремительно,
что я едва поспевала за ним; заглянув ему мельком в лицо, я увидела, что он
не допустил бы ни секунды промедления. Я подумала, что для жениха у мистера
Рочестера довольно странный вид: лицо его выражало мрачную решимость и
непреклонную волю, глаза сверкали из-под нахмуренных бровей.
Я не заметила, какой был день — ясный или пасмурный. Когда мы спешили
по главной аллее к воротам, я не смотрела ни на небо, ни на землю. Мое
сердце было в моих взорах, а они были словно прикованы к мистеру Рочестеру.
Мне хотелось увидеть то незримое, на что, казалось, был устремлен его
пристальный, горячий взгляд. Мне хотелось уловить те мысли, с которыми он,
казалось, борется так упорно и непреклонно. У церковной ограды он
остановился, заметив, что я совсем задохнулась.
— Я жесток в моей любви, — сказал он. — Отдохни минутку,
обопрись на меня, Джен.
Как сейчас помню старую серую церковь, спокойно возвышавшуюся перед нами;
вокруг ее шпиля летал грач, чернея на фоне румяного утреннего неба. Я помню
также зеленые могилки и фигуры каких-то двух незнакомцев, бродивших среди
памятников и читавших надписи, вырезанные на некоторых замшелых плитах. Я
обратила на них внимание потому, что, увидев нас, они зашли за церковь. Я не
сомневалась, что они войдут в боковую дверь и будут присутствовать на
церемонии. Мистер Рочестер их не заметил; он пристально смотрел мне в лицо,
от которого внезапно отхлынула вся кровь. Я почувствовала на лбу капли пота,
мои губы и щеки похолодели. Когда я оправилась, он бережно повел меня по
дорожке к церковным дверям.
Мы вошли в тихий, скромный храм. Священник уже ждал нас в своем белом
облачении возле низкого алтаря, рядом с ним стоял причетник. Все было тихо,
только в дальнем углу шевелились две тени. Мое предположение оказалось
правильным: незнакомцы проскользнули в церковь раньше нас и теперь стояли у
склепа Рочестеров, повернувшись к нам спиной и рассматривая сквозь решетку
старую мраморную гробницу с коленопреклоненным ангелом, охранявшим останки
Дэймера Рочестера, убитого при Марстонмуре во время войны Алой и Белой Розы,
и Элизбет Рочестер — его жены.
Мы заняли свои места. Услышав позади себя осторожные шаги, я взглянула через
плечо: один из незнакомцев приближался к церковной кафедре. Служба началась.
Уже было дано объяснение того, что такое брак, затем священник подошел к нам
и, слегка поклонившись мистеру Рочестеру, продолжал:
— Я прошу и требую от вас обоих (как в страшный день суда, когда все
тайны сердца будут открыты): если кому-либо из вас известны препятствия, из-
за которых вы не можете сочетаться законным браком, то чтобы вы признались
нам, ибо нельзя сомневаться в том, что все, кто соединяется иначе, чем это
дозволяет слово божье, богом не соединены и брак их не считается законным.
Он замолчал, как того требовал обычай. Когда это молчание бывало нарушено?
Может быть, раз в столетие. Священник, не отрывая глаз от книги, которую
держал в руках, лишь на миг перевел дыхание и хотел продолжать, он уже
протянул руку к мистеру Рочестеру, и его губы уже открылись, чтобы спросить:
Хочешь взять эту женщину себе в жены?
— когд
...Закладка в соц.сетях
