Жанр: Любовные романы
Джейн Эйр
... нем пробудилась
ревность. Она жалила его, но ее укусы были целительны: они отвлекали его от
гнетущих мыслей. Поэтому я и не спешила заговорить эту змею.
— Может быть, вы сойдете с моих колен, мисс Эйр? — последовала
несколько неожиданная реплика.
— Отчего же, мистер Рочестер?
— Нарисованный вами образ представляет слишком уж разительный контраст
со мной. Вы изобразили пленительного Аполлона; он владеет вашей
фантазией — высокий, красивый, голубоглазый, с греческим профилем. А
перед вами Вулкан — этакий корявый кузнец, смуглый, широкоплечий и к
тому же еще слепой и однорукий.
— Мне это не приходило в голову, но вы действительно настоящий Вулкан,
сэр.
— Ну, так убирайтесь вон, сударыня, скатертью дорога! Но, прежде чем
уйти (и он еще крепче прижал меня к себе), будьте так любезны ответить мне
на кое-какие вопросы.
Он помолчал.
— Какие вопросы, мистер Рочестер?
Тут последовал настоящий допрос:
— Когда Сент-Джон устраивал вас на место учительницы в Мортоне, он еще
не знал, что вы его кузина?
— Не знал.
— Вы часто с ним виделись? Он иногда заходил в школу.
— Ежедневно.
— Он одобрял вашу работу, Джен? Я знаю, вы делали все безукоризненно,
ведь вы же умница.
— Да, он ее одобрял.
— И он, конечно, обнаружил в вас много достоинств, о которых не
подозревал? У вас незаурядные способности.
— На этот счет ничего вам не могу сказать.
— Вы говорите, что жили в маленьком коттедже близ школы. Навещал он вас
когда-нибудь?
— Иногда.
— По вечерам?
— Раз или два.
Наступила пауза.
— А сколько времени вы прожили с ним и с его сестрами, после того как
было установлено ваше родство?
— Пять месяцев.
— Много ли Риверс проводил времени в вашем обществе?
— Много. Маленькая гостиная служила ему и нам рабочей комнатой; он
сидел у окна, а мы за столом.
— И подолгу он занимался?
— Да, подолгу.
— Чем?
— Языком индустани.
— А что вы делали в это время?
— Сперва я изучала немецкий.
— Это он с вами занимался?
— Он не знает немецкого.
— А он ничем с вами не занимался?
— Немного языком индустани.
— Риверс занимался с вами индустани?
— Да, сэр.
— И со своими сестрами тоже?
— Нет.
— Значит, ему хотелось учить вас?
— Да.
Снова пауза.
— А с чего он это выдумал? На что вам мог понадобиться индустани?
— Он хотел, чтобы я поехала с ним в Индию.
— Ага! Вот я и докопался до сути дела. Он хотел на вас жениться?
— Он просил моей руки.
— Это ложь, бесстыдная выдумка, мне назло!
— Прошу прощения, но это чистая правда; он просил меня об этом не раз,
и притом с настойчивостью, которая могла бы поспорить с вашей.
— Мисс Эйр, повторяю, вы можете уйти. Сколько раз я должен это
повторять? Отчего вы упорно продолжаете сидеть у меня на коленях, когда я
попросил вас удалиться?
— Мне и здесь хорошо.
— Нет, Джен, вам не может быть здесь хорошо, ваше сердце далеко —
оно с вашим кузеном, с этим Сент-Джоном. А я-то считал, что моя маленькая
Джен целиком принадлежит мне! Я верил, что она меня любит, даже когда она
меня покинула; это была капля меду в океане горечи. Хотя мы и были
разлучены, хотя я и оплакивал горючими слезами нашу разлуку, — я все же
не мог допустить, чтобы та, о ком я так тоскую, полюбила другого. Но
бесполезно горевать. Оставьте меня, Джен, уезжайте и выходите замуж за
Риверса.
— Ну, так столкните меня, сэр, прогоните меня, — добровольно я вас
не покину.
— Джен, мне так дорог звук вашего голоса, он вновь воскрешает во мне
надежду, он такой правдивый. Он напоминает мне то, что было год назад. Я
забываю, что вы связаны иными узами. Но я не такой безумец... Идите...
— Куда же мне идти, сэр?
— Своей дорогой — с мужем, которого вы себе избрали.
— Кто же это?
— Вы знаете — это Сент-Джон Риверс.
— Он мне не муж и никогда им не будет. Сент-Джон меня не любит, и я его
не люблю. Он любил (по-своему, не так, как вы умеете любить) красивую
молодую девушку по имени Розамунда и хотел на мне жениться только потому,
что видел во мне подходящую подругу для миссионера, к чему та совершенно не
подходит. Он человек возвышенной души, но он суров, а со мной холоден, как
айсберг. Он не похож на вас, сэр; я не чувствую себя счастливой в его
присутствии. У него нет ко мне снисходительности, нет и нежности. Его не
привлекает даже моя молодость, он ценит во мне лишь мои полезные моральные
качества. И я должна вас покинуть, сэр, и отправиться к нему?
Я невольно содрогнулась и инстинктивно прижалась к своему слепому, но горячо
любимому хозяину. Он улыбнулся.
— Как, Джен? Это правда? И отношения между вами и Риверсом
действительно таковы?
— Безусловно, сэр. О, вам незачем ревновать! Я просто хотела немножко
вас подразнить, чтобы отвлечь от грустных мыслей; я считала, что гнев для
вас полезнее скорби. Но раз вам так дорога моя любовь, успокойтесь. Если бы
вы только знали, как я вас люблю, вы были бы горды и довольны. Все мое
сердце принадлежит вам, сэр! Оно ваше и останется вашим, хотя бы даже злой
рок навеки удалил меня от вас.
Он поцеловал меня, но вдруг лицо его вновь потемнело от мрачных дум.
— Жалкий слепец! Калека! — пробормотал он горестно.
Я ласкала его, желая утешить. Я знала, о чем он думает, и хотела об этом
заговорить, но не решалась. Когда он отвернулся на мгновение, я увидела, как
из-под его закрытого века скатилась слеза и потекла по мужественному лицу.
Сердце мое переполнилось.
— Я совсем, как старый, разбитый молнией каштан в торнфильдском
саду, — заговорил он спустя некоторое время. — И какое имеет право
такая развалина требовать, чтобы весенняя жимолость обвила ее свежей
листвой?
— Вы вовсе не развалина, сэр, и не дерево, разбитое молнией, вы могучий
зеленеющий дуб. Цветы и кусты будут и без вашей просьбы расти у ваших
корней, им отрадна ваша благостная тень; и, поднимаясь кверху, они прильнут
к вам и обовьют вас, ибо ваш могучий ствол служит им надежной опорой.
Он снова улыбнулся: мои слова утешили его.
— Ты говоришь о друзьях, Джен? — спросил он.
— Да, о друзьях, — отвечала я не совсем уверенно, так как имела в
виду большее, чем дружбу, но не могла найти подходящего слова. Он пришел мне
на помощь.
— Ах, Джен! Но я хочу иметь жену!
— В самом деле, сэр?
— Да. Это для вас новость?
— Конечно, вы об этом ничего еще не говорили.
— Это неприятная для вас новость?
— Смотря по обстоятельствам, сэр, смотря по вашему выбору.
— Вы его сделаете за меня, Джен. Я подчинюсь вашему решению.
— В таком случае, сэр, выберите ту, что любит вас больше всех.
— Ну, тогда я выберу ту, кого я больше всех люблю. Джен, вы пойдете за
меня замуж?!
— Да, сэр.
— За несчастного слепца, которого вам придется водить за руку?
— Да, сэр.
— За калеку, на двадцать лет старше вас, за которым вам придется
ходить?
— Да, сэр.
— Правда, Джен?
— Истинная правда, сэр.
— О моя любимая! Господь да благословит тебя и наградит!
— Мистер Рочестер, если я хоть раз совершила доброе дело, если меня когда-
либо осеняла благая мысль, если я молилась искренне и горячо, если
стремилась только к тому, что справедливо, — теперь я вознаграждена!
Быть вашей женой для меня вершина земного счастья.
— Это потому, что ты находишь радость в жертве.
— В жертве? Чем я жертвую? Голодом ради пищи, ожиданием ради исполнения
желания? Разве возможность обнять того, кто мне мил, прижаться губами к
тому, кого я люблю, опереться на того, кому я доверяю, — значит
принести жертву? Если так, то, конечно, я нахожу радость в жертве.
— И ты готова терпеть мои немощи, Джен? Мириться с убожеством?
— Его не существует для меня, сэр. Теперь, когда я могу быть
действительно вам полезной, я люблю вас даже больше, чем раньше, когда вы, с
высоты своего величия, хотели только дарить и покровительствовать.
— До сих пор мне была ненавистна помощь, мне было противно, когда меня
водили за руку, а теперь я чувствую, как мне это будет приятно. Мне было
тяжело опираться на плечо наемника, но отрадно чувствовать, что моя рука
сжимает маленькие пальчики Джен. Лучше полное одиночество, чем постоянная
зависимость от прислуги; но нежная забота Джен будет для меня неиссякаемым
источником радости. Я люблю Джен, но любит ли она меня?
— Всем существом, сэр.
— Если дело обстоит так, то нам нечего больше ждать: нам надо
немедленно обвенчаться.
Он говорил с жаром, в нем пробуждалась его прежняя пылкость.
— Мы должны стать нераздельными, Джен; нечего откладывать, надо
получить разрешение на брак и обвенчаться.
— Мистер Рочестер, я только сейчас заметила, что солнце сильно
склонилось к западу и Пилот уже убежал домой обедать. Дайте мне взглянуть на
ваши часы.
— Прицепи их к своему кушаку, Джен, и оставь их у себя; мне они больше
не нужны.
— Уже около четырех часов, сэр. Вы не голодны?
— Через два дня должна быть наша свадьба, Джен. Теперь не нужно ни
нарядов, ни драгоценностей, — все это ничего не стоит.
Солнце уже высушило капли дождя на листьях, ветер стих; стало жарко.
— Знаешь, Джен, у меня на шее, под рубашкой, надето твое жемчужное
ожерелье. Я ношу его с того дня, когда потерял мое единственное
сокровище, — как воспоминание о нем.
— Мы пойдем домой лесом, это самая тенистая дорога.
Но он продолжал развивать свои мысли, не обращая внимания на мои слова.
— Джен, ты, наверно, считаешь меня неверующим, но мое сердце сейчас
полно благодарности к всеблагому богу, дающему радость на этой земле. Его
взор не то, что взор человека, — он видит яснее и судит не так, как
человек, но с совершенной мудростью. Я дурно поступил: я хотел осквернить
мой невинный цветок, коснуться его чистоты дыханием греха. Всемогущий отнял
его у меня. В своем упорстве я чуть не проклял посланное свыше
испытание, — вместо того чтобы склониться перед волей небес, я бросил
ей вызов. Божественный приговор свершился: на меня обрушились несчастья, я
был на волосок от смерти. Постигшие меня наказания были суровы, одно из них
навсегда меня смирило. Ты знаешь, как я гордился моей силой, — но где
она теперь, когда я должен прибегать к чужой помощи, как слабое дитя?
Недавно, Джен, — только недавно, — начал я видеть и узнавать в
своей судьбе перст божий. Я начал испытывать угрызения совести, раскаяние,
желание примириться с моим творцом. Я иногда молился; это были краткие
молитвы, но глубоко искренние.
Несколько дней назад... нет, я могу точно сказать когда, — четыре дня
назад, в понедельник вечером, я испытал странное состояние: на смену моему
бурному отчаянию, мрачности, тоске явилась печаль. Мне давно уже казалось,
что раз я нигде не могу тебя найти — значит, ты умерла. Поздно вечером,
вероятно между одиннадцатью и двенадцатью, прежде чем лечь, я стал молить
бога, чтобы он, если сочтет это возможным, поскорее взял меня из этой жизни
в иной мир, где есть надежда встретиться с Джен.
Я сидел в своей комнате, у открытого окна; мне было приятно дышать
благоуханным воздухом ночи; правда, я не мог видеть звезд, а месяц
представлялся мне лишь светлым туманным пятном. Я тосковал о тебе, Дженет!
О, я тосковал о тебе и душой и телом. Я спрашивал бога в тоске и смирении,
не довольно ли я уже вытерпел мук, отчаяния и боли и не будет ли мне дано
вновь испытать блаженство и мир? Что все постигшее меня я заслужил, это я
признавал, но я сомневался, хватит ли у меня сил на новые страдания. Я молил
его — и вот с моих губ невольно сорвалось имя, альфа и омега моих
сердечных желаний:
Джен! Джен! Джен!
— Вы произнесли эти слова вслух?
— Да, Джен. Если бы кто-нибудь услыхал меня, он решил бы, что я
сумасшедший, с такой неистовой силой вырвались у меня эти слова.
— И это было в прошлый понедельник около полуночи?
— Да, но не важно время; самое странное то, что за этим последовало. Ты
сочтешь меня суеверным, — правда, у меня в крови есть и всегда была
некоторая склонность к суеверию, тем не менее это правда, что я услыхал то,
о чем сейчас расскажу.
Когда я воскликнул:
Джен, Джен, Джен!
, голос (я не могу сказать откуда, но
знаю, чей он) отвечал:
Иду! Жди меня!
— и через мгновение ночной
ветер донес до меня слова:
Где ты?
Я хотел бы передать тебе ту картину, то видение, которое вызвал во мне этот
возглас; однако трудно выразить это словами. Ферндин, как ты видишь, окружен
густым лесом, и всякий звук здесь звучит глухо и замирает без отголосков. Но
слова
где ты?
были произнесены, казалось, среди гор, ибо я слышал, как их
повторяло горное эхо. И мне почудилось, будто более свежий, прохладный ветер
коснулся моего лба; мне представилось, что я встречаюсь с Джен в какой-то
дикой, пустынной местности. Духовно мы, вероятно, и встретились. Ты в этот
час, Джен, конечно, спала глубоким сном; быть может, твоя душа покинула
комнату и отправилась утешать мою: ибо это был твой голос, — это так же
верно, как то, что я жив! Это был твой голос.
Вы знаете, читатель, что именно в понедельник, около полуночи, я услышала
таинственный призыв; как раз этими словами я на него ответила. Я выслушала
рассказ мистера Рочестера, но ничем на него не отозвалась. Совпадение было
так необъяснимо и так меня поразило, что я не могла говорить о нем и
обсуждать его. Это неизбежно произвело бы глубочайшее впечатление на душу
моего собеседника, а эту душу, которая столько пережила и поэтому имела
особую склонность к мрачности, не следовало сейчас уводить в глубокую тень
сверхъестественного. Итак, я затаила все это в своем сердце.
— Теперь ты уже не будешь удивляться, — продолжал мой
хозяин, — почему, когда ты так неожиданно предстала предо мной вчера
вечером, мне было трудно поверить, что ты не видение и не один только голос,
который замрет и растворится в тишине, как замерли в тот раз твой шепот и
горное эхо. Теперь, благодарение богу, я знаю, что все это другое. Да, я
благодарю бога.
Он благоговейно обнажил голову и, опустив незрячие глаза, склонился в
безмолвной молитве.
— Я благодарю творца за то, что в дни суда он вспомнил о милосердии. Я
смиренно молю моего искупителя, чтобы он дал мне силы отныне вести более
чистую жизнь, чем та, какую я вел до сих пор.
Затем он протянул ко мне руку, чтобы я его повела, Я взяла эту дорогую руку,
на мгновение прижала ее к своим губам, затем дала ему обнять меня за плечи:
будучи гораздо ниже его, я одновременно служила ему и опорой и поводырем. Мы
вошли в лес и направились домой.
Глава XXXVIII
Заключение Читатель, я стала его женой. Это была тихая свадьба: присутствовали лишь он
и я, священник и причетник. Когда мы вернулись из церкви, я отправилась на
кухню, где Мери готовила обед, а Джон чистил ножи, и сказала:
— Мери, сегодня утром я обвенчалась с мистером Рочестером.
Экономка и ее муж были почтенные, флегматичного склада люди, которым можно
было в любое время спокойно сообщить самую важную новость, не рискуя
услышать визгливые восклицания и быть оглушенной потоком недоуменных
расспросов. Мери взглянула на меня с удивлением; ложка, которой она поливала
соусом пару жарившихся цыплят, на несколько мгновений замерла в воздухе, и
на те же несколько мгновений Джон перестал чистить ножи. Склонившись затем
над жарким, Мери только сказала:
— Обвенчались, мисс! В самом деле? — и прибавила: — Я видела,
что вы с хозяином куда-то пошли, но не знала, что вы отправились в церковь
венчаться. — Сказав это, она продолжала поливать жаркое.
Обернувшись к Джону, я видела, что он широко улыбается.
— Я говорил Мери, что этим дело кончится, — сказал он. — Я
догадывался, что у мистера Эдварда на уме (Джон был старым слугою, он знал
своего хозяина еще когда тот был младшим в семье, и поэтому часто называл
его по имени), и был уверен, что он не станет долго ждать. Что ж, правильно
сделал, как мне сдается. Желаю вам счастья, мисс, — и он отвесил мне
почтительный поклон.
— Спасибо, Джон! Мистер Рочестер просил меня передать вот это вам и
Мери. — Я вложила ему в руку пятифунтовый билет и, не ожидая, что они
еще скажут, ушла из кухни. Некоторое время спустя, проходя мимо двери кухни,
я услышала следующие слова:
— Она подходит ему куда лучше, чем какая-нибудь важная леди. — И
затем: — Правда, из себя она неказиста, но зато сердце у нее доброе и
ничего плохого про нее не скажешь; а что до него, то всякому ясно, что она
кажется ему первой красавицей.
Я сейчас же написала в Мурхауз и в Кембридж, сообщая об этой перемене в моей
жизни и объясняя, чем она вызвана. Диана и Мери одобрили этот шаг. Диана
прибавила, что, как только окончится медовый месяц, она приедет меня
навестить.
— Лучше ей этого не дожидаться, — сказал мистер Рочестер, когда я
прочла ему письмо, — а то она, пожалуй, никогда не приедет: наш медовый
месяц будет сиять нам всю нашу жизнь, и его лучи померкнут лишь над твоей и
моей могилой.
Не знаю, как принял Сент-Джон это известие; он так и не ответил на письмо, в
котором я извещала его об этом событии. Однако спустя полгода он все-таки
мне написал; правда, не упоминая ни о мистере Рочестере, ни о моем
замужестве. Его письмо было написано в сдержанном тоне, хотя и очень
серьезном, но ласковом. С тех пор мы обмениваемся с ним письмами не слишком
часто, но регулярно; он надеется, что я счастлива, и верит, что я не из
числа тех, кто живет в этом мире без бога и поглощен лишь земными
интересами.
Вы еще не совсем забыли маленькую Адель, не правда ли, читатель? Я о ней ни
на минуту не забывала. Вскоре я попросила у мистера Рочестера разрешения
навестить Адель в школе, куда он ее поместил. Меня тронула ее бурная
радость, когда она увидела меня. Девочка показалась мне худой и бледной; она
жаловалась, что ей живется трудно. И действительно, порядки в этом заведении
оказались слишком строгими и методы обучения слишком суровыми для ребенка ее
возраста; я увезла ее домой. Я собиралась снова сделаться ее гувернанткой,
но вскоре увидела, что это невозможно: мое время и заботы принадлежали
другому, — мой муж так в них нуждался!
Поэтому я нашла более подходящую школу, в нашей местности, где могла часто
навещать Адель и иногда брать ее домой. Я заботилась о том, чтобы у нее было
все необходимое, и скоро она там освоилась, почувствовала себя вполне
счастливой и стала делать быстрые успехи в учении. С годами английское
воспитание в значительной мере отучило девочку от ее французских замашек; и
по окончании ею школы я приобрела в ее лице приятную и услужливую помощницу,
покорную, веселую и скромную. Своими заботами обо мне и о моих близких она
давно уже отплатила мне за любовь и внимание, которые встречала с моей
стороны.
Моя повесть подходит к концу. Еще несколько слов о моей замужней жизни и о
судьбе тех, чьи имена встречались в моем рассказе, — и я кончаю.
Уже десять лет, как я замужем. Я знаю, что значит всецело жить для человека,
которого любишь больше всего на свете. Я считаю себя бесконечно счастливой,
и моего счастья нельзя выразить никакими словами, потому что мы с мужем
живем друг для друга. Ни одна женщина в мире так всецело не принадлежит
своему мужу. Нас так же не может утомить общество друг друга, как не может
утомить биение сердца, которое бьется в его и в моей груди; поэтому мы
неразлучны. Быть вместе — значит для нас чувствовать себя так же
непринужденно, как в одиночестве, и так же весело, как в обществе. Весь день
проходит у нас в беседе, и наша беседа — это, в сущности, размышление
вслух. Я всецело ему доверяю, а он — мне; наши характеры идеально
подходят друг к другу, почему мы и живем душа в душу.
Первые два года нашего брака мистер Рочестер оставался слепым. Быть может,
это обстоятельство особенно нас сблизило, особенно нас связало; ведь я была
тогда его зрением, как до сих пор остаюсь его правой рукой. Я была в
буквальном смысле (как он нередко меня называл) зеницей его очей. Он видел
природу и читал книги через меня; никогда я не уставала смотреть за него и
описывать поля, деревья, города, реки, облака и солнечные лучи — весь
окружающий нас пейзаж; передавать впечатления от погоды; доверять его слуху
то, в чем отказывали ему глаза. Никогда не уставала ему читать, не уставала
водить туда, куда ему хотелось, и делать для него то, о чем он просил. И эти
услуги доставляли мне всю полноту радости, утонченной, хоть и немного
грустной, ибо мистер Рочестер просил о них без мучительного стыда и без
гнетущего унижения. Он любил меня так глубоко, что, не колеблясь, прибегал к
моей помощи; он чувствовал, как нежно я его люблю, и знал, что принимать мои
заботы — значило доставлять мне истинную радость.
Однажды утром, в конце второго года, когда я писала письмо под его диктовку,
он подошел, наклонился надо мной и сказал:
— Джен, у тебя на шее какое-то блестящее украшение?
На мне была золотая цепочка, я ответила:
— Да.
— И на тебе голубое платье?
Это было действительно так. Затем он сообщил мне, что с некоторых пор ему
кажется, будто темная пелена у него на глазу становится более прозрачной:
теперь он убедился в этом.
Мы обратились в Лондоне к выдающемуся окулисту, и мистер Рочестер через
некоторое время стал видеть этим глазом. Он теперь видит не очень отчетливо,
не может подолгу читать и писать, но может передвигаться один, и нет
надобности водить его за руку; теперь уже небо для него не пустая бездна, и
земля не кажется ему мраком. Когда ему положили на колени его первенца, он
увидел, что мальчик унаследовал его глаза — такие, какими они были
прежде, — большие, черные, блестящие. И он снова с глубокой
благодарностью признал, что бог обратил на него свою милость.
Итак, мой Эдвард и я — мы оба счастливы; счастливы также и наши любимые
друзья. Диана и Мери Риверс обе замужем; поочередно, раз в год, они
приезжают погостить к нам, и мы изредка посещаем их. Муж Дианы —
капитан флота, храбрый офицер и прекрасный человек. Муж Мери —
священник, школьный товарищ ее брата, по своим дарованиям и моральным
качествам он достоин своей избранницы. И капитан Фицджемс и мистер Уортон
любят своих жен и взаимно любимы. Что касается Сент-Джона, то он покинул
Англию и уехал в Индию. Он вступил на путь, который сам избрал, и до сих пор
следует этой стезей.
Он так и не женился и вряд ли женится. До сих пор он один справляется со
своей задачей; и эта задача близка к завершению: его славное солнце клонится
к закату. Последнее письмо, полученное от него, вызвало у меня на глазах
слезы: он предвидит свою близкую кончину. Я знаю, что следующее письмо,
написанное незнакомой рукой, сообщит мне, что господь призвал к себе своего
неутомимого и верного слугу.
Закладка в соц.сетях
