Жанр: Любовные романы
Джейн Эйр
...стер прикинулся смущенным.
— Гм... — сказал он, — а что бы ты придумала, Адель? Ну-ка,
поразмысли хорошенько. Может быть, белое или розовое облако сойдет ей за
платье, а из радуги можно выкроить недурной шарф?
— Она гораздо лучше так, — заявила Адель после некоторого
размышления. — И потом ей, наверное, скоро надоест жить на луне только
с вами одним. Я, на месте мадемуазель, ни за что не согласилась бы ехать.
— А вот она согласилась, она дала мне слово.
— Но ведь вы не можете туда подняться? Ведь нет дороги на луну —
только по воздуху; а ни вы, ни она не умеете летать.
— Посмотри, Адель, на поле! — Мы выехали за ворота Торнфильда и
быстро катили в Милкот по гладкой дороге; пыль была прибита вчерашней
грозой, а низкие изгороди и стройные сосны по обеим сторонам сияли яркой и
свежей зеленью. — По этому полю, Адель, я шел однажды вечером, две
недели назад, как раз в тот день, когда ты помогала мне в саду сгребать
сено. Я устал от работы и, присев отдохнуть на каменную ступеньку, вынул
записную книжку и карандаш и начал писать. Я писал об одном несчастье,
которое случилось со мной давным-давно, и о том, как бы мне хотелось, чтобы
для меня настали счастливые дни. Я писал очень быстро, несмотря на то, что
дневной свет угасал и едва освещал страницы, когда вдруг на тропинке
появилось какое-то существо и остановилось в двух шагах от меня. Я взглянул:
оно было небольшого роста, с легкой вуалью на голове. Я поманил его к себе,
и оно подошло совсем близко и стало у моего колена. Ни я, ни оно не
произнесли ни слова, но мы ясно читали в глазах друг друга, и вот что
выяснилось из нашего немого разговора.
Это была фея, она пришла из страны эльфов, пришла с тем, чтобы дать мне
счастье. Я должен уйти с этой феей от обыкновенной жизни в какое-нибудь
совершенно уединенное место, вроде луны. Фея кивнула головой, показывая мне
на рог месяца, который как раз поднимался над деревьями. Она рассказала мне
о серебряной долине и алебастровой пещере, где мы можем поселиться. Я
ответил, что охотно отправился бы туда, но напомнил, как и ты мне, что ведь
у меня нет крыльев и я не умею летать.
О, — ответила мне фея, —
это не важно! Вот тебе талисман, который устранит все трудности, — и
она дала мне красивое золотое кольцо. — Надень его, — сказала
она, — на четвертый палец левой руки, и я буду твоей, а ты моим. Мы
покинем землю и создадим себе на луне собственный рай
. Она снова указала
мне на луну. Это кольцо, Адель, лежит у меня в кармане под видом соверена,
но я надеюсь, что он скоро опять превратится в золотое кольцо.
— Но какое ко всему этому имеет отношение мадемуазель? Какое мне дело
до феи? Вы сказали, что возьмете с собой на луну мадемуазель.
— А мадемуазель и есть фея, — сказал мистер Рочестер таинственным
шепотом.
Тут я посоветовала девочке не обращать внимания на его шутки, в ответ на что
она со свойственным ей здравым смыслом француженки заявила, что она ни на
минуту не поверила его рассказу о феях, так как никаких фей нет. А если бы
они и были, то ни одна фея не стала бы являться мистеру Рочестеру, не
подарила бы ему кольца и не поселилась бы с ним на луне.
Этот час, проведенный в Милкоте, был для меня довольно тягостным. Мистер
Рочестер заставил меня зайти в один из лучших магазинов шелковых товаров.
Там мне было приказано выбрать с полдюжины шелковых платьев. Мне очень этого
не хотелось, и я умоляла отложить покупку до другого раза. Однако он и
слушать не хотел моих возражений. Наконец, после энергичных уговоров
вполголоса, мне удалось свести шесть к двум, но зато эти два он поклялся
выбрать сам. С тревогой следила я за тем, как скользили его глаза вдоль
полок с яркими кусками материй. Наконец он остановил свой выбор на роскошном
шелке аметистового цвета и великолепном темно-розовом атласе. Я снова начала
шептать ему, что уж лучше пусть он купит мне сразу золотое платье и
серебряную шляпу, ибо я, конечно, никогда не решусь надеть выбранные им
туалеты. После бесконечных уговоров, так как он был упрям, как пень, я
убедила его обменять эти две материи на скромный черный атлас и серебристо-
серый шелк.
Ну, уж ладно
, — сказал он. Но он еще заставит меня
сверкать, как цветочная клумба!
И рада же я была выбраться из магазина шелковых тканей, а затем из ювелирной
лавки! Чем больше он покупал мне, тем ярче пылали мои щеки от досады и какого-
то странного чувства унижения. Когда мы снова сели в экипаж и я, изнемогая,
откинулась на спинку сиденья, то вспомнила — о чем среди всех последних
событий, и печальных и радостных, совершенно забыла — о письме моего
дяди Джона Эйр к миссис Рид, о его намерении усыновить меня и сделать своей
наследницей.
Вот будь у меня хоть небольшое собственное состояние —
это было бы действительно кстати, — пронеслось в моих мыслях. — Я
не могу вынести, чтобы мистер Рочестер наряжал меня, как куклу; я же не
Даная, чтобы меня осыпали золотым дождем. Как только мы вернемся домой, я
напишу на Мадейру дяде Джону, что собираюсь выйти замуж, и сообщу за кого.
Если бы я была уверена, что в один прекрасный день принесу мистеру Рочестеру
в приданое хоть небольшое состояние, мне было бы легче переносить то, что я
живу пока на его средства
. Эта мысль меня несколько успокоила (я
действительно в тот же день написала дяде), и я, наконец, решилась поднять
Голову и встретиться взглядом с моим хозяином и возлюбленным, который
настойчиво засматривал мне в глаза. Он улыбнулся. И мне показалось, что так
улыбнулся бы расчувствовавшийся султан, глядя на свою рабыню, удостоенную им
богатых подарков. Я изо всех сил стиснула его руку, искавшую мою, так что
она покраснела, и отбросила ее.
— Пожалуйста, не смотрите так на меня, — сказала я, — а не то
я клянусь не носить ничего до самой смерти, кроме моих старых школьных
платьев. Я так и поеду венчаться в этом бумажном лиловом платье, а вы можете
сшить себе халат из серого шелка и целый десяток черных атласных жилетов.
Он засмеялся и потер себе руки.
— Ну, разве она не удивительна! — воскликнул он. — Разве она
не оригинальна, ни пикантна! Да я не отдал бы одной этой маленькой
английской девочки за целый сераль одалисок с их глазами газели, формами
гурий и тому подобное.
Это экзотическое сравнение еще больше уязвило меня.
— Я ни на одну минуту не собираюсь заменять вам сераль, сударь, так что
ваше сравнение неуместно. Если вам это нравится, сделайте милость —
отправляйтесь немедленно на базары Стамбула и употребите деньги, которые вам
не удалось здесь истратить, на приобретение рабынь оптом и в розницу.
— А что вы станете делать, Дженет, пока я буду приценяться к грудам
пышной плоти и целому ассортименту черных глаз?
— Я буду готовиться в миссионеры, чтобы проповедовать свободу
порабощенным, и в первую очередь — обитательницам вашего гарема. Я
проникну туда и подниму там бунт. Вы, паша и деспот, попадете к нам в руки.
И я соглашусь отпустить вас на волю только при условии, что вы подпишете
самый либеральный манифест, когда-либо выпущенный тираном.
— Я отдамся на вашу милость, Джен.
— Не надейтесь на мою милость, мистер Рочестер, раз вы позволяете себе
смотреть на меня такими глазами. А то мне кажется, что, какой бы вы указ ни
издали в силу необходимости, первое, что вы сделаете, освободившись, —
это начнете нарушать его условия.
— Однако чего же вы хотите, Джен? Я боюсь, вы заставите меня совершить
церемонию брака не только перед алтарем, но еще и в конторе нотариуса. Вы
собираетесь выговорить особые условия. Каковы же они?
— Я хочу только сохранить спокойствие духа, сэр, и не быть под гнетом
обязательств. Вы помните, что вы говорили о Селине Варанс, о бриллиантах и
шелках, которыми задаривали ее? Ну, так я не буду вашей английской Селиной
Варанс. Я останусь по-прежнему гувернанткой Адели, буду зарабатывать себе
содержание и квартиру и тридцать фунтов в год деньгами. На эти средства я
буду одеваться, а от вас потребую только...
— Чего же?
— Уважения. И если я буду платить вам тем же, мы окажемся квиты.
— Ну, знаете, в смысле непревзойденной дерзости и несравненной
природной заносчивости нет равной вам, — сказал он. Мы уже приближались
к Торнфильду. — Не соблаговолите ли вы пообедать со мной
сегодня? — спросил он, когда мы въехали в ворота.
— Нет, благодарю вас, сэр.
— А отчего
нет, благодарю вас
, смею спросить?
— Я с вами никогда не обедала, сэр, и не вижу причины отступать от
этого, пока...
— Пока что? Как вы любите не договаривать.
— Пока иначе уже будет нельзя.
— Вы, может быть, воображаете, что я ем, как людоед или обжора, и
боитесь быть моей соседкой за столом?
— Я вовсе не предполагала этого, сэр. Но я хотела бы жить этот месяц
так, как жила.
— Вы сейчас же прекратите этот рабский труд гувернантки.
— Отнюдь нет! Прошу прощения, сэр, не прекращу. Я буду делать свое
обычное дело. Мы с вами не будем видеться весь день, как и до сих пор.
Вечером вы можете присылать за мной, когда захотите меня видеть, и я приду.
Но ни в какое другое время дня.
— Мне необходимо покурить, Джен, или взять понюшку табаку, чтобы
немножко прийти в себя от всего этого, — pour me donner une contenance,
как сказала бы Адель, — а у меня, к несчастью, нет с собой ни моих
сигар, ни моей табакерки. Но послушайте, что я вам шепну. Сейчас ваша
власть, маленький тиран, но скоро будет моя, и тогда я уж вас схвачу и
посажу, выражаясь фигурально, вот на такую цепь (при этом он коснулся своей
часовой цепочки).
Он сказал это, помогая мне выйти из экипажа. Пока он извлекал оттуда Адель,
я поспешила к себе наверх.
Вечером он пригласил меня к себе. Но я уже приготовила для него занятие, так
как твердо решила не проводить все время в нежных разговорах с глазу на
глаз. Я помнила о его прекрасном голосе и знала, что он любит себя слушать,
как любят обычно хорошие певцы. Сама я не обладала голосом и была, на его
строгий вкус, плохой музыкантшей, но прекрасное исполнение слушала с
радостью. Как только спустились романтические сумерки и раскинули над лугами
свое синее звездное покрывало, я встала, открыла рояль и попросила его во
имя всего святого спеть что-нибудь. Он сказал, что я волшебница с причудами
и что лучше он споет в другой раз. Но я уверила его, что время самое
подходящее.
— Нравится вам мой голос? — спросил он.
— Очень.
Мне не хотелось поддерживать в нем тщеславие, которое было, кстати сказать,
его слабой стороной, но, в виде исключения, по некоторым причинам я была
готова польстить ему.
— Ну, тогда, Джен, вы должны аккомпанировать.
— Хорошо, сэр. Я попробую.
И я попробовала, но он в ту же минуту стащил меня с табуретки, обозвав
маленьким сапожником. Затем, бесцеремонно отстранив меня, — я только
этого и хотела, — уселся на мое место и начал сам себе аккомпанировать:
он играл так же хорошо, как и пел. Я взобралась на подоконник и смотрела
оттуда на тихие деревья и туманные луга, в то время как он своим бархатным
голосом напевал чувствительный романс:
Едва закончив, мистер Рочестер встал и подошел ко мне; меня смутило его
взволнованное лицо и блестящий соколиный взгляд, нежность и страсть в каждой
черте. Я растерялась, затем овладела собой. Нет, я не желала ни идиллических
сцен, ни пылких объяснений, а тут мне угрожало и то и другое. Я должна была
приготовить оружие защиты. Я отточила свой язычок, и когда он подошел ко
мне, спросила задорно, на ком он собственно собирается жениться.
Что за странный вопрос задает ему его любимая Джен?
Ничуть не странный, наоборот, совершенно естественный и необходимый. Ведь он
только что пел о том, что его любимая должна умереть вместе с ним. Так что
же он хочет сказать этой чисто языческой идеей? Я отнюдь не собираюсь
умирать вместе с ним, пусть не надеется.
О, единственно о чем он просит, чего он жаждет, это чтобы я любила его
живого. Смерть не для таких, как я.
Вот еще! Я так же умру, как и он, когда настанет мой час, но я собираюсь
ждать этого часа, а не спешить ему навстречу.
Прощу ли я ему это эгоистическое желание и не докажу ли свое прощение
примиряющим поцелуем?
Нет уж, увольте!
Тут я услышала, как он назвал меня
злой девчонкой
и затем добавил:
— Другая женщина растаяла бы, если бы в ее честь были спеты такие
стансы.
Я уверила его, что я от природы сурова и черства и у него будет полная
возможность в этом убедиться. Да и вообще я собираюсь показать ему за этот
месяц целый ряд неприятных черт моего характера. Пусть знает, какой выбор он
сделал, пока еще не все потеряно.
Не собираюсь ли я успокоиться и поговорить разумно?
Успокоиться я могу, что же касается разумности, то я льщу себя надеждой, что
говорю разумно.
Он негодовал, ворчал и чертыхался.
Очень хорошо, — решила я, —
злись и негодуй, сколько хочешь, но я уверена, что в отношении тебя это
самая правильная линия поведения, лучше не придумаешь. Я люблю тебя сильней,
чем могу сказать, но я не собираюсь разводить сентименты, а своей колючей
трезвостью я и тебя удержу на краю пропасти. Я сохраню то расстояние между
тобой и мной, которое необходимо для нашего общего блага
.
Мало-помалу я довела его до сильного раздражения. Когда он, наконец,
рассердившись, отошел на другой конец комнаты, я встала и, сказав:
Желаю
вам доброй ночи, сэр
, — как обычно, спокойно и почтительно,
выскользнула через боковую дверь и тихонько улизнула.
Так я держала себя с ним в течение всего критического месяца, остававшегося
до свадьбы, и достигла наилучших результатов. Правда, мистер Рочестер был
все время сердит и недоволен, но в общем я видела, что это его скорее
развлекает и что овечья покорность и голубиное воркованье больше
поддерживали бы в нем деспотизм, но меньше импонировали бы его трезвому уму
и здравым чувствам и даже, пожалуй, меньше пришлись бы ему по вкусу.
В присутствии посторонних я была, как и раньше, почтительна и скромна: иная
манера держаться была бы неуместна. Лишь во время наших вечерних встреч я
начинала дразнить и раздражать его. Как только часы били семь, он ежедневно
посылал за мной. Но когда я теперь появлялась перед ним, он уже не встречал
меня такими нежными словами, как
моя любовь
,
моя голубка
, — в
лучшем случае он называл меня
дерзким бесенком
,
лукавым эльфом
,
насмешницей
,
оборотнем
и все в таком роде. Вместо нежных взглядов я
видела теперь одни гримасы, пожатие руки мне заменял щипок, вместо поцелуя в
щеку меня пребольно дергали за ухо. Ну что ж — это было не так плохо.
Сейчас я решительно предпочитала эти грубоватые знаки внимания всяким иным,
более нежным. Я видела, что миссис Фэйрфакс одобряет меня; ее тревога
улеглась; и я была уверена, что веду себя правильно. Но мистер Рочестер
клялся, что я извожу его бесчеловечно, и грозился отомстить мне самым
свирепым образом за мое теперешнее поведение, уверяя, что час расплаты уже
не за горами. Я только посмеивалась над его угрозами.
Я знаю теперь, как
держать тебя в пределах благоразумия, — думала я, — и не
сомневаюсь, что смогу это сделать и дальше, а если одно средство потеряет
силу, мы придумаем другое
.
Однако все это давалось мне не легко; как часто мне хотелось быть с ним
ласковой и не дразнить его. Мой будущий муж становился для меня всей
вселенной и даже больше — чуть ли не надеждой на райское блаженство. Он
стоял между мной и моей верой, как облако, заслоняющее от человека солнце. В
те дни я не видела бога за его созданием, ибо из этого создания я сотворила
себе кумир.
Глава XXV
Месяц жениховства миновал; истекали его последние часы. Предстоявший
день — день венчания — наступал неотвратимо. Все приготовления
были закончены. Мне, во всяком случае, нечего было больше делать. Все мои
чемоданы, упакованные, запертые и увязанные, стояли в ряд вдоль стены в моей
комнатке. Завтра в это время они будут далеко по дороге в Лондон, так же как
и я сама, — вернее, не я, а некая Джен Рочестер, особа, которой я еще
не знаю. Оставалось только прикрепить ярлычки с адресом — четыре
беленьких карточки, они лежали в комоде. Мистер Рочестер сам написал на
каждой:
Миссис Рочестер, Н-ская гостиница, Лондон
. Я так и не решилась
прикрепить их к чемоданам и никому не поручила это сделать. Миссис Рочестер!
Но ведь такой не существует в природе. Она родится только завтра, во сколько-
то минут девятого. Уж лучше я подожду и сначала уверюсь, что она родилась на
свет живая, и только тогда передам ей эти ее вещи. Достаточно того, что в
шкафу против моего туалетного столика принадлежащий ей наряд вытеснил мое
черное ловудское платье и соломенную шляпу, — ибо я не могла назвать
своим это венчальное серебристо-жемчужное платье и воздушную вуаль, висевшие
на вешалке. Я захлопнула шкаф, чтобы не видеть призрачной одежды, которая в
этот вечерний час — было около девяти часов — светилась в
сумерках, заливших мою комнату зловещим, неестественно белым светом.
Оставайся одна, белая греза, — сказала я. — Меня лихорадит, я
слышу, как воет ветер, я хочу выйти из дому и почувствовать его дыханье!
Меня лихорадило не только от спешки приготовлений, не только от
предчувствий, связанных с ожидающей меня великой переменой и той новой
жизнью, которая начиналась для меня завтра. Разумеется, обе эти причины не
могли не влиять на мое настроение, тревожное и взволнованное, гнавшее меня в
этот поздний час в недра темнеющего парка. Но была и третья причина,
действовавшая гораздо сильнее.
Меня преследовала странная и жуткая мысль. Произошло что-то, чего я не могла
понять. Никто ничего не видел и не слышал, а было это не далее, как нынче
ночью. Мистер Рочестер не ночевал дома и все еще не возвращался; ему
пришлось уехать по делу в одно из своих имений, состоявшее из двух-трех
ферм, за тридцать миль от Торнфильда. Дело это требовало личного присутствия
моего хозяина в связи с его предполагаемым отъездом из Англии. И вот теперь
я ожидала его. Я жаждала снять с себя бремя мучившей меня загадки и получить
ключ к ней. Но подожди и ты, читатель, пока он не вернется. И когда я открою
ему мою тайну, ты также узнаешь ее.
Я отправилась в фруктовый сад, ища там защиты от резкого ветра, который весь
день дул с юга, хотя и не принес с собой ни капли дождя. Вместо того чтобы
стихнуть к вечеру, он, казалось, шумел и выл еще громче. Деревья непрерывно
клонились в одну сторону, они лишь изредка затихали. Ветер мчал облака по
всему небу, громоздя их друг на друга; в течение всего этого июльского дня
сквозь их пелену ни разу не блеснуло голубое небо.
С неизъяснимым наслаждением бежала я навстречу ветру, как бы отдавая свою
тревогу этим безмерным воздушным потокам, проносившимся с воем над землей.
Спустившись по лавровой аллее, я увидела останки каштана. Он стоял весь
черный и обуглившийся; расколовшийся ствол зиял расщепом. Дерево не
развалилось, основание ствола и крепкие корни удерживали его, хотя общая
жизнь была нарушена и движение соков прекратилось. Сучья по обеим сторонам
уже омертвели, и буря следующей зимы повалит, наверное, одну, а то и обе
половины на землю. Но сейчас каштан все еще казался единым деревом, —
развалиной, но целостной развалиной.
Вы правы, держась друг за дружку, — сказала я, словно эти гигантские
обломки были живыми существами и могли слышать меня. — Я думаю, что,
хотя вы опалены и обуглены, какое-то чувство жизни в вас еще осталось, оно
притекает к вам из ваших крепко переплетенных друг с другом честных и верных
корней. У вас никогда больше не будет зеленых листьев, и птицы не станут
вить гнезда и идиллически распевать свои песни на ваших ветвях. Время
радости и любви миновало для вас, но вы не одиноки; у каждого есть товарищ,
сочувствующий ему в его угасании
. Я подняла голову, и в это мгновение луна
показалась между ветвями дерева. Ее туманный диск был багрово-красен;
казалось, она бросила мне печальный, растерянный взгляд и снова спряталась в
густой пелене облаков. В Торнфильде на миг стало тихо, но вдали над лесами и
водами ветер проносился с диким, печальным воем; в нем была такая скорбь,
что я не выдержала и убежала прочь.
Возвращаясь обратно садом, я то здесь, то там поднимала упавшие яблоки,
которые валялись повсюду между корней и в траве; отделив созревшие от
незрелых, я отнесла их в кладовую. После этого я отправилась в библиотеку,
чтобы проверить, горит ли огонь в камине, ибо знала, что в такой угрюмый
вечер, как сегодня, мистеру Рочестеру будет приятно согреться у жаркого
камелька, когда он вернется; да, в камине был огонь, и он разгорался все
ярче. Я придвинула кресло поближе к огню, подкатила столик, опустила
занавеси и приказала внести свечи, чтобы зажечь их, как только мой хозяин
приедет. Закончив все приготовления, я почувствовала еще большее
беспокойство; мне не сиделось на месте, что-то гнало меня вон из дома.
Небольшие кабинетные часы в библиотеке и старые часы в холле пробили десять
раз.
Как поздно! — сказала я себе. — Побегу к воротам; временами все
же показывается луна, и дорогу видно далеко. Может быть, он подъезжает, и
если я побегу ему навстречу, то буду избавлена от нескольких лишних минут
ожидания
.
Ветер выл в вершинах деревьев, стоявших возле ворот. Но дорога, насколько
хватало глаз — справа и слева, — была тиха и пустынна; если бы не
набегающие тени облаков, оживлявшие ее в те минуты, когда из-за туч
выглядывала луна, дорога казалась бы длинной белой лентой, не оживленной
никаким движением.
Невольные слезы выступили у меня на глазах — слезы разочарования и
досады. Мне стало стыдно, и я отерла их. Я все еще медлила. Теперь луна
совсем скрылась в свои облачные покои и плотно задернула занавес туч. Ночь
становилась все темнее, ветер быстро нагонял тучи.
— Скорей бы он приехал! Скорей бы он приехал! — восклицала я,
охваченная какими-то мрачными предчувствиями. Я ждала его еще до чая, а
теперь уже стемнело. Что могло задержать его? Уж не случилось ли чего-
нибудь? Я снова вспомнила событие прошлой ночи, и мне представилось, что это
было предвестием какого-то надвигающегося несчастья. Слишком уж высоко я
занеслась в своих надеждах, видимо, им не суждено сбыться. За последнее
время я была так счастлива! Может быть, моя звезда уже прошла через свой
зенит и теперь начинает закатываться?
Нет, я все-таки не могу вернуться в
дом, — решила я. — Не могу сидеть у камина, когда он где-то там
скитается в непогоду. Лучше утомить тело, чем так надрывать сердце. Пойду
ему навстречу
.
И я пустилась в путь, но ушла не далеко: не успела я пройти и четверть мили,
как услышала конский топот. Какой-то всадник приближался быстрым галопом,
рядом с лошадью бежала собака. Исчезните, злые предчувствия! Это был мистер
Рочестер. Он ехал верхом на Мезруре, а за ним следовал Пилот. Увидев меня,
ибо луна показалась на голубом небесном поле и теперь плыла, окруженная
слабым сиянием, он снял шляпу и помахал ею над головой. Я бросилась к нему
бегом.
— Вот видишь, — воскликнул он, протягивая мне руку и наклоняясь с
седла, — ты не можешь и минуты прожить без меня! Стань на кончик моего
сапога, дай мне обе руки. Ну, влезай!
Я послушалась. Радость придала мне ловкости, и я вскочила в седло перед ним.
Он встретил меня нежным поцелуем и не скрывал своего торжества, которого я
постаралась не заметить. Но вдруг он забеспокоился и спросил:
— А может быть, что-нибудь случилось, Дженет, что ты выбежала мне
навстречу в такой поздний час? Что произошло?
— Ничего. Мне казалось, вы никогда не приедете. Я не в силах была ждать
вас дома, когда за окном дождь и ветер.
— Дождь и ветер — это верно. И посмотри-ка, ты уже вымокла, как
русалка; накинь мой плащ. У тебя словно лихорадка, Джен. И щеки и руки
горячие. Нет, правда, что случилось?
— Теперь ничего. Я уже не чувствую ни страха, ни огорчения.
— Значит, ты чувствовала и то и друго
...Закладка в соц.сетях
