Жанр: Любовные романы
Джейн Эйр
...же вдохнуть его. О, приди ко мне, Джен, приди!
Сказав это, он отпустил меня и только смотрел на меня. И мне было гораздо
труднее противостоять этому взгляду, чем его железным объятиям. Но, конечно,
было бы неразумно уступить теперь. Я имела смелость противостоять его ярости
и укротить ее. Я должна победить и его скорбь! Я направилась к двери.
— Ты уходишь, Джен?
— Ухожу, сэр.
— Ты покидаешь меня?
— Да.
— Ты не придешь ко мне? Ты не хочешь быть моей утешительницей, моей
спасительницей? Моя бесконечная любовь, моя нестерпимая тоска, моя горячая
молитва — все для тебя ничто?
Какой невыразимый пафос был в его голосе, как трудно было ответить ему с
твердостью:
Я ухожу
.
— Джен!
— Мистер Рочестер!
— Хорошо, уходи, но помни, что ты оставляешь меня в смертельной тоске.
Пойди в свою комнату, обдумай все, что я тебе сказал, и, Джен, подумай о
моих страданиях, подумай обо мне.
Он отвернулся, он бросился ничком на диван.
О Джен, моя надежда, моя
любовь, моя жизнь!
— с тоской срывалось с его губ. Затем я услышала
глухое рыдание.
Я была уже у двери, но, читатель, я повернула обратно. Я вернулась с такой
же решительностью, с какой уходила. Я опустилась на колени рядом с ним. Я
повернула к себе его лицо, я поцеловала его в щеку, я погладила его волосы.
— Бог да благословит вас, мой дорогой хозяин, — сказала я. —
Бог да сохранит вас от зла и ошибок, да направит вас, облегчит вашу боль,
вознаградит за вашу былую доброту ко мне.
— Любовь маленькой Джен была бы мне лучшей наградой, — ответил
он. — Без нее мое сердце разбито. Но Джен отдаст мне свою любовь. Да,
великодушно и благородно.
Кровь бросилась ему в лицо. В глазах вспыхнуло пламя, он вскочил и
выпрямился, он раскрыл мне объятия; но я уклонилась от них и сразу же вышла
из комнаты.
Прощай!
— крикнуло мое сердце, когда я уходила; а отчаяние добавило:
Прощай навеки!
Я думала, что не засну в эту ночь. Но как только я легла, меня охватила
легкая дремота. Я была перенесена в свое детство, мне снилось, что я лежу в
красной комнате в Гейтсхэде, что ночь темна и мое сердце угнетено странным
страхом. Тот самый свет, который когда-то довел меня до обморока, казалось,
опять скользит вверх по стене и, трепеща, останавливается на середине
темного потолка. Я подняла голову и взглянула туда: вместо крыши надо мной
клубились облака, высокие и хмурые; свет был такой, какой бывает, когда за
туманами всходит луна. Я ждала, что она появится, ждала со странным
волнением, словно на ее диске должен был быть написан мой приговор. И вот
она появилась, но никогда луна так не выходит из-за облаков. Сначала я
увидела чью-то руку, раздвинувшую траурные складки облаков, затем в
голубизне неба появилась не луна, а белая человеческая фигура, склонявшая к
земле свое лучезарное чело. Она смотрела и смотрела на меня, она обратилась
к моему духу; казалось, она говорит из неизмеримых далей, и вместе с тем так
близко, словно этот шепот раздавался в моем сердце:
— Дочь моя, беги искушения!
— Мать моя, обещаю!
Так ответила я, очнувшись от этого сна, похожего скорее на виденье. Еще
царил мрак; однако в июле ночи коротки, светать начинает вскоре после
полуночи.
Для того, что мне сегодня предстоит, чем раньше подняться, тем
лучше
, — подумала я. И поднялась. Я была одета, так как сняла только
башмаки. Я знала, где в ящиках комода лежит белье и кое-какие безделушки.
Отыскивая эти предметы, я нащупала жемчужное ожерелье, которое мистер
Рочестер заставил меня принять несколько дней назад. Я оставила его, оно
принадлежало не мне, а той воображаемой невесте, которая растаяла в воздухе.
Из своих вещей я сделала сверток, а кошелек, в котором было двадцать
шиллингов (все мое достояние), положила в карман; я надела соломенную шляпу,
взяла в руки туфли и на цыпочках вышла из комнаты.
— До свиданья, голубушка миссис Фэйрфакс, — прошептала я,
пробираясь мимо ее двери. — До свиданья, милая крошка Адель, —
сказала я, заглянув в детскую. Но войти, чтобы поцеловать ее, было
невозможно: мне предстояло обмануть чуткое ухо, — кто знает, может
быть, сейчас оно прислушивается.
Мне следовало пройти мимо спальни мистера Рочестера не задерживаясь; но у
его порога мое сердце на мгновение перестало биться, и мне пришлось
остановиться. В этой комнате не спали: ее обитатель тревожно бегал взад и
вперед, и я слышала, как он то и дело глубоко вздыхал. Если я сделаю
определенный выбор, то здесь для меня откроется рай — недолговечный
рай. Достаточно мне войти и сказать:
Мистер Рочестер, я буду любить вас и
проживу с вами всю жизнь до самой смерти
, — и к моим устам будет
поднесен кубок блаженства. Я думала об этом.
Мой добрый хозяин не может спать, с нетерпением он ожидает утра; но когда он
пришлет за мной, меня уже не будет. Он станет искать меня, но тщетно. И
тогда он почувствует себя покинутым, свою любовь отвергнутой. Он будет
страдать, может быть, придет в отчаяние. Об этом я тоже думала. Моя рука
протянулась к двери, но я отвела ее и поспешила дальше.
Печально спускалась я по лестнице. Я знала, что мне надо делать, и выполняла
все машинально: отыскала в кухне ключ от боковой двери, нашла бутылочку с
маслом и перо, смазала ключ и замок, выпила воды и взяла хлеба, так как,
может быть, мне предстояло идти далеко, а мои силы, и без того подорванные,
не должны были мне изменить. Все это я проделала совершенно беззвучно.
Открыла дверь, вышла и тихо притворила ее за собой. На дворе уже светало,
большие ворота были закрыты на засов, но калитка рядом оказалась только
притворенной. Через нее я и вышла и тоже закрыла ее за собой. И вот
Торнфильд остался позади.
За полями, на расстоянии одной мили от Торнфильда, тянулась дорога, она вела
в сторону, противоположную Милкоту; по этой дороге я никогда не ходила, но
часто смотрела на нее, спрашивая себя, куда она ведет. К ней-то я и
направилась. Сейчас нельзя было позволять себе никаких размышлений, нельзя
было оглядываться, нельзя было даже смотреть вперед. Ни одной мысли не
следовало допускать ни о прошлом, ни о будущем. Прошлое — это была
страница такого небесного блаженства и такой смертельной печали, что если бы
я прочла хоть одну строку на ней, это лишило бы меня мужества и сломило бы
мою энергию. Будущее же было совершенно пусто. Оно было, как мир после
потопа.
Я шла вдоль полей, изгородей и лугов, пока не поднялось солнце. Вероятно,
было чудесное летнее утро; мои башмаки, которые я надела, выйдя из дому,
скоро намокли от росы. Но я не смотрела ни на восходящее солнце, ни на
сияющее небо, ни на пробуждающуюся природу.
Тот, кто идет по живописной местности к эшафоту, не смотрит на цветы,
улыбающиеся ему по пути. Он думает о топоре и плахе, о страшном ударе,
сокрушающем кости и жилы, и о могиле в конце пути. А я думала о печальном
бегстве и бездомном скитании и о..., с каким отчаянием я думала о том, что
покинула! Но разве можно было поступить иначе!
Я представляла себе, как мистер Рочестер сидит в своей комнате и, ожидая
восхода, надеется, что я скоро приду и скажу:
Я остаюсь с тобой и буду
твоей
. Как я мечтала об этом, как жаждала вернуться... Ведь еще не поздно,
и я могу уберечь его от горького разочарования! Я была уверена, что мое
бегство еще не обнаружено. Я могла еще вернуться и стать его утешительницей,
его гордостью, его спасительницей в несчастье, а может быть, и в отчаянии.
О, этот страх, что он погубит себя, — как он преследовал меня! Страх
был, как зазубренная стрела в моей груди, она разрывала мне рану, когда я
пыталась извлечь ее, а воспоминания все глубже загоняли ее в тело. В кустах
и деревьях запели птицы. Птицы — трогательно нежные супруги;
птицы — эмблема любви... А как же я? Раздираемая сердечными страданиями
и отчаянными усилиями остаться верной себе, я возненавидела себя.
На что мне сознание моей правоты, на что уважение к себе! Я оскорбила,
ранила, бросила моего друга. Я была себе ненавистна. И все же я не могла
повернуть, не могла остановить свой шаг. Быть может, мною руководил сам бог?
Что до моей собственной воли и сознания, то они бездействовали: страстная
скорбь сломила мою волю и ослепила сознание. Я отчаянно рыдала, идя своим
одиноким путем быстро, быстро, как обезумевшая. Вдруг меня охватила
слабость, она возникла в сердце и разлилась по всем членам, — я упала.
Я пролежала несколько минут на земле, уткнувшись лицом в мокрую траву. Я
боялась — или надеялась? — что здесь и умру. Но скоро я была снова
на ногах: сначала я ползла на четвереньках, затем кое-как встала, одержимая
одним безотчетным стремлением — добраться до дороги.
Когда я, наконец, достигла ее, я была вынуждена присесть возле изгороди.
Сидя здесь, я услышала шум колес и увидела приближавшийся дилижанс. Я встала
и подняла руку. Дилижанс остановился. Я спросила кучера, куда он едет. Он
назвал мне какое-то очень отдаленное место, где, как я была уверена, у
мистера Рочестера нет никаких знакомых. Я спросила, сколько стоит проезд. Он
сказал — тридцать шиллингов. Но у меня было только двадцать. Ну, за
двадцать, так за двадцать, он согласен. Я вошла, кучер помог мне сесть.
Внутри никого не было; он захлопнул дверцу, и мы покатили.
Дорогой читатель, желаю тебе никогда не испытывать того, что испытывала я
тогда. Пусть твои глаза никогда не прольют таких бурных, горячих,
мучительных слез, какие хлынули из моих глаз. Пусть тебе никогда не придется
обратиться к небу с такими отчаянными и безнадежными молитвами, какие
произносили мои уста в этот час. Желаю тебе никогда не знать страха, что ты
навлечешь несчастье на того, кого любишь.
Глава XXVIII
Прошло два дня. Стоял летний вечер; кучер высадил меня на перекрестке,
называемом Уиткросс. Он не мог везти меня дальше за те деньги, которые я ему
дала, а у меня не было больше ни шиллинга. Экипаж уже успел отъехать на милю
от меня; и вот я одна. В этот миг я обнаруживаю, что позабыла свой сверток в
задке кареты, куда положила его для сохранности; там он остался, там он и
будет лежать, — и теперь у меня нет абсолютно ничего. Уиткросс —
не город, даже не деревня: это всего лишь каменный столб, поставленный на
перекрестке четырех дорог и выбеленный мелом, вероятно, для того, чтобы быть
более приметным на расстоянии и в темноте. Четыре дощечки отходят в равные
стороны от его верхушки; ближайший город, согласно надписи, отстоит на
десять миль, самый дальний — больше чем на двадцать. Хорошо знакомые
названия этих городов говорят мне, в каком графстве я очутилась: это одно из
центральных графств севера — унылая, то болотистая, то холмистая земля.
Позади и по обеим сторонам раскинулась безлюдная местность; пустынные холмы
встают над глубокой долиной, расстилающейся у моих ног. Население здесь,
должно быть, редкое, — никого не видно на этих дорогах; они тянутся на
восток, запад, север и юг — белые, широкие, тихие; все они проложены
через болота и пустоши, где растет вереск, густой и буйный, подступая к
самому их краю. Все же случайный спутник может пройти мимо, а сейчас мне не
хочется никому попадаться на глаза: незнакомые люди могут дивиться, что я
здесь делаю одна, стоя без всякой цели, с растерянным видом возле
придорожного столба. Меня спросят, а я смогу дать лишь такой ответ, который
покажется невероятным и возбудит подозрения. Никакие узы не связывают меня
больше с человеческим обществом, никакие соблазны или надежды не влекут меня
туда, где находятся подобные мне существа, ни у кого при виде меня не
найдется ни доброй мысли на мой счет, ни сочувствия. У меня нет родных,
кроме всеобщей матери — природы; я прильну к ее груди и буду молить о
покое.
Я углубилась в заросли вереска, держась стежки, которая пересекала бурые
заросли; бредя по колено в густой траве, я поворачивала, следуя изгибам
тропинки, и вскоре нашла в глухом месте черный от мха гранитный утес и
уселась под ним. Высокие, поросшие вереском откосы обступили меня; утес
нависал над моей головой; вверху простиралось небо.
Понадобилось некоторое время, прежде чем я успокоилась даже в этом
уединенном убежище; я боялась, что вблизи бродит отбившийся от стада скот,
что меня обнаружит какой-нибудь охотник или браконьер. Когда проносился
порыв ветра, я пугливо поднимала голову, воображая, что это бык несется на
меня; когда свистел кулик, мне казалось, что это человек. Однако, увидев,
что мои страхи неосновательны, и успокоенная глубокой тишиной, воцарившейся
с наступлением ночи, я, наконец, уверовала в надежность своего убежища. До
сих пор у меня не было ни одной мысли, я только прислушивалась,
всматривалась, трепетала; теперь ко мне вернулась способность размышлять.
Что мне делать? Куда идти? О, мучительные вопросы, когда делать было нечего
и идти было некуда, когда моему дрожащему телу предстоял еще долгий путь,
прежде чем я доберусь до человеческого жилья; когда мне предстояло
обращаться с мольбой к равнодушному милосердию, прежде чем я обрету кров,
вызывать презрительное сочувствие и почти, наверное, получать отказы, прежде
чем люди выслушают мой рассказ или удовлетворят хотя бы одну из моих нужд.
Я коснулась вереска: он был сух и еще хранил тепло знойного летнего дня. Я
взглянула на небо — оно было ясное; звезда кротко мерцала над краем
утеса. Мало-помалу выпала роса, но я почти не ощущала ее; не слышно было
даже шелеста ветра. Природа казалась благосклонной и доброй, мне чудилось,
что она любит меня, всеми отверженную; и я, ожидавшая от людей лишь
недоверия, неприязни и оскорблений, прильнула к ней с дочерней нежностью. Во
всяком случае, сегодня я буду ее гостьей, — ведь я ее дитя; она, как
мать, приютит меня, не требуя денег, не назначая платы. У меня еще
сохранился кусочек хлеба — остаток булки, купленной на последнее пенни
в городке, через который мы проезжали в полдень. Я заметила спелые ягоды
черники, блестевшие там и сям среди вереска, словно бусы из черного агата,
набрала пригоршню и съела их с хлебом. Этот незатейливый ужин если не
утолил, то все же несколько умерил мучительный голод. Окончив трапезу, я
прочла вечернюю молитву и улеглась.
Возле утеса вереск был очень густ; когда я легла, мои ноги утонули в нем;
обступив меня с обеих сторон высокой стеной, он все же давал доступ ночному
воздуху. Я сложила вдвое свою шаль и накрылась ею, как одеялом; отлогая
мшистая кочка послужила мне подушкой. Устроившись так, я по крайней мере в
начале ночи не чувствовала холода.
Мой сон был бы спокоен, если бы не тоскующее сердце. Оно сетовало на свои
кровоточащие раны, на оборванные струны; оно трепетало за мистера Рочестера
и его судьбу. Оно скорбело о нем с мучительной жалостью; оно порывалось к
нему в неумолимой тоске; бессильное, как подстреленная птица, оно все еще
вздрагивало подбитыми крылами в тщетных попытках лететь к любимому.
Истерзанная этими мыслями, я стала на колени.
Наступила ночь, и взошли светила, — спокойная, тихая ночь, слишком
безмятежная для страха. Мы знаем, что бог вездесущ; но, без сомнения, мы
больше всего чувствуем его присутствие, созерцая величие его творений; и
именно в безоблачном ночном небе, где его миры свершают свой безмолвный
путь, мы яснее всего чувствуем его бесконечность, его всемогущество. Я стала
на колени, чтобы помолиться за мистера Рочестера. Взглянув вверх, я увидела
сквозь пелену слез величественный Млечный Путь. Вспомнив, что он собой
представляет, какие бессчетные солнечные системы несутся там, в
пространстве, оставляя лишь слабый светящийся след, я ощутила могущество и
силу божью. Я была уверена, что он властен спасти свое создание: во мне
крепло убеждение, что ни земля, и ни одна из душ, живущих на ней, не
погибнет, и я вознесла ему благодарность; ведь жизнедавец есть также
спаситель душ. Мистер Рочестер будет спасен; он божье дитя, и бог будет
хранить его. Я снова приникла к груди утеса и скоро во сне позабыла печаль.
Однако на следующий день нужда предстала передо мной во всей своей
неприглядной наготе. Когда я проснулась и огляделась вокруг, птицы уже давно
покинули свои гнезда, пчелы уже давно отправились собирать с вереска мед;
роса еще не высохла, но длинные утренние тени стали уже укорачиваться, и
солнце залило блеском землю и небо.
Какой тихий, жаркий, чудесный день! Золотистой пустыней лежали передо мной
луга! Повсюду солнечный блеск. Если бы можно было жить в этом блеске, если
бы можно было питаться этим сиянием! Я увидала ящерицу, скользившую по
утесу; я увидала пчелу, деловито сновавшую среди сладкой черники. Будь я
пчелой или ящерицей, я нашла бы здесь подходящую пищу и постоянный приют. Но
я была человеком, и у меня были потребности человека: мне нельзя было
задерживаться там, где их нечем удовлетворить. Я поднялась и оглянулась на
ложе, которое только что покинула. Взирая на будущее без надежды, я теперь
жалела об одном, — что творец не счел за благо призвать мою душу к себе
минувшей ночью, во время моего сна; тогда этому усталому телу,
освобожденному смертью от дальнейшей борьбы с судьбой, оставалось бы только
тихо разрушаться и, покоясь в мире, постепенно слиться воедино с этой
пустыней. Однако жизнь со всеми своими потребностями, муками и обязанностями
все еще не покинула меня; надо было нести ее бремя, утолять ее нужды,
терпеть страдания, выполнять свой долг. Я двинулась в путь.
Достигнув Уиткросса, я зашагала по дороге, спиной к солнцу, жарко и высоко
пылавшему в небе. Чем еще могла я руководствоваться в выборе направления? Я
шла долго, и когда решила, что, пожалуй, сделала все возможное и могу со
спокойной совестью уступить усталости, которая уже овладевала мною, могу
прекратить это вынужденное движение вперед и, усевшись на первый попавшийся
камень, отдаться неодолимой апатии, сковывавшей мое сердце и все мое
существо, — я вдруг услышала звон колокола — это был церковный
колокол.
Я пошла на звон, и вот среди романтических холмов, изменчивые очертания
которых я уже с час назад перестала замечать, увидела деревню и, несколько
поодаль, колокольню. Вся долина направо от меня пестрела пастбищами, нивами
и рощами; сверкающая речка извивалась среди зелени самых разнообразных
оттенков — спеющих хлебов, темных массивов леса, светлых лугов. Мое
внимание привлек стук колес, и, взглянув на дорогу перед собой, я увидела
нагруженный воз, медленно поднимавшийся на холм; немного позади пастух гнал
двух коров. Людская жизнь и людской труд окружали меня. Я должна продолжать
борьбу: отстаивать свою жизнь и трудиться, как все прочие.
Было около двух часов, когда я вошла в деревню. В конце ее единственной
улицы находилась небольшая лавка, в окне которой были выставлены булки. Как
мне хотелось съесть такую булку! Подкрепившись, я могла бы в известной мере
восстановить свои силы; без пищи мне было трудно продолжать свой путь. Как
только я очутилась среди себе подобных, ко мне вернулось желание снова
обрести волю и энергию. Я чувствовала, как унизительно было бы упасть в
обморок от голода на проезжей дороге, посреди деревни. Нет ли чего-нибудь,
что я могла бы предложить в обмен на булку? Я стала обдумывать. У меня была
шелковая косынка на шее, у меня были перчатки. Я плохо себе представляла,
как поступают люди в крайней нужде. Возьмут ли у меня хотя бы один из этих
предметов? Вероятно, не возьмут, но нужно попытаться.
Я вошла в лавку; там находилась женщина. Увидав прилично одетую особу, по ее
предположениям — даму, она с любезным видом пошла ко мне навстречу. Чем
она может мне служить? Мне стало стыдно; у меня язык не поворачивался
высказать просьбу, с которой я пришла. Я не осмеливалась предложить ей
поношенные перчатки или измятую косынку; к тому же я чувствовала, что это
будет бесполезно. Я лишь попросила позволения присесть на минуту, так как
очень устала. Обманутая в своих надеждах, женщина холодно согласилась на мою
просьбу. Она указала мне стул; я опустилась на него. Слезы подступали к моим
глазам, но, сознавая, как они неуместны, я подавила их. Затем спросила, есть
ли у них в деревне портниха или швея.
— Да, две или три. Но и на них едва хватает работы.
Я размышляла; я дошла до крайности, очутилась лицом к лицу с нуждой. И
притом без средств, без друзей, без денег. Надо что-то предпринять. Но что?
Я должна куда-то обратиться. Но куда?
Не знает ли она — может быть, кто-нибудь по соседству ищет прислугу?
Нет, она не слыхала.
— Какой главный промысел в здешних местах? Чем занимается большинство
жителей?
— Некоторые батрачат на фермах; многие работают на игольной фабрике
мистера Оливера и на литейном заводе.
— Мистер Оливер принимает на работу женщин?
— Нет, там работают одни мужчины.
— А что делают женщины?
— Не знаю, — был ответ. — Кто — одно, кто — другое.
Бедняки перебиваются, как умеют.
Видимо, ей надоели мои расспросы; и в самом деле, какое право я имела ей
докучать? Вошли двое-трое соседей, стул явно был нужен. Я простилась.
Я пошла вдоль по улице, оглядывая на ходу все дома справа и слева, но не
могла придумать никакого предлога или основания, чтобы войти в один из них.
Около часа или дольше я бродила вокруг деревни, то удаляясь от нее, то снова
возвращаясь. Выбившись из сил и испытывая уже нестерпимый голод, я свернула
в переулок и уселась под изгородью. Однако не прошло и нескольких минут, как
я снова была на ногах, снова металась в поисках какого-нибудь выхода или по
крайней мере совета. В конце переулка стоял красивый домик, перед ним был
разбит сад, безукоризненно чистый и полный ярких цветов. Я остановилась.
Какое я имела право подойти к белой двери и коснуться сверкающего молотка?
Разве я могла надеяться, что обитатели этого жилища сжалятся надо мной? Все
же я подошла и постучала. Чисто одетая молодая женщина с кротким лицом
открыла дверь. Голосом, какой мог быть только у изнемогающего существа,
охваченного глубокой безнадежностью, голосом жалким, тихим и дрожащим я
спросила, не нужна ли им прислуга.
— Нет, — отвечала она, — мы не держим прислуги.
— Не скажете ли вы мне, где я могла бы получить какую-нибудь
работу? — продолжала я. — Я не здешняя, у меня нет знакомых в этих
местах. Я ищу работы, все равно какой.
Но она не обязана была думать за меня или искать для меня место; к тому же
моя внешность, странное состояние и просьба должны были показаться ей весьма
подозрительными. Женщина покачала головой — ей, мол, очень жаль, но она
не может дать мне никаких сведений; и белая дверь закрылась — вполне
вежливо и учтиво, однако оставив меня за порогом. Останься эта дверь
открытой чуть подольше, и я, вероятно, попросила бы кусочек хлеба, так я
пала духом...
Я не в силах была вернуться в неприветливую деревню, да там, видимо, и
нечего было рассчитывать на помощь. Пожалуй, я предпочла бы свернуть с
дороги в лес, который виднелся невдалеке и своей густой тенью обещал мне
гостеприимный приют; но я была так измучена, так слаба, так истерзана
голодом, что инстинкт заставлял меня блуждать вокруг человеческого жилья,
где была хоть какая-то надежда на пищу. Я знала, что уединение не будет
уединением, покой не будет покоем, пока голод, этот ястреб, терзает мне
внутренности.
Я подходила к домам, удалялась от них, возвращалась и снова отходила,
преследуемая сознанием, что я не могу предъявлять никаких требований и не
вправе ожидать никакого интереса к моей одинокой судьбе. Между тем день
клонился к вечеру, а я все еще бродила, как бездомная, голодная собака.
Переходя через поле, я увидела колокольню и поспешила к ней. Возле кладбища,
в саду, стояло небольшое, но красивое, прочное строение; я не сомневалась в
том, что это жилище пастора. Я вспомнила, что иногда люди, приезжающие в
места, где у них нет друзей, и ищущие работы, обращаются к священнику за
рекомендацией и помощью. Ведь обязанность священника — помочь, по
крайней мере советом, тому, кто нуждается в помощи. Мне казалось, что я имею
некоторое право на совет. И так, ободрившись и собрав последние остатки сил,
я двинулась вперед. Я подошла к дому и постучала в кухонную дверь. Мне
отворила старая женщина; я спросила, не это ли дом священника?
— Да.
— Священник дома?
—
...Закладка в соц.сетях
