Жанр: Любовные романы
Джейн Эйр
...кандалы.
— Брайдуэлл! — воскликнул полковник Дэнт; и шарада была разгадана.
Через некоторое время, понадобившееся исполнителям, чтобы переодеться в
обычную одежду, они возвратились в столовую. Мистер Рочестер вел под руку
мисс Ингрэм. Она расхваливала его игру.
— Знаете ли вы, — сказала Бланш, — что из всех трех образов
мне больше всего понравился последний. О, живи вы немного раньше, какой
обаятельный разбойник с большой дороги из вас вышел бы!
— Я всю краску смыл с лица? — спросил он, повернувшись к ней.
— Увы, да. Как жалко. Ничто так не идет к вашему лицу, как этот резкий
кармин.
— Значит, вы могли бы полюбить разбойника с большой дороги?
— Интереснее английского разбойника может быть только итальянский
бандит. А его способен превзойти только левантийский пират.
— Ну, кто бы я ни был, помните, что вы моя жена. Мы были обвенчаны час
тому назад в присутствии всех этих свидетелей.
Она заулыбалась и густо покраснела.
— А теперь, Дэнт, — продолжал мистер Рочестер, — ваша
очередь.
И когда новая группа удалилась, мистер Рочестер и остальные гости уселись на
стульях перед аркой. Мисс Ингрэм села по правую руку от него, все прочие
разместились по обе стороны от них. Но теперь я не смотрела на актеров. Я
уже не ждала с интересом, чтобы поднялся занавес. Мое внимание было целиком
поглощено зрителями. Мой взгляд, до того устремленный на сцену, теперь
неотрывно следил за сидевшими на просцениуме. Какую шараду разыграл
полковник Дэнт и его группа, какое они выбрали слово и как его изобразили,
мне уже трудно было бы вспомнить, Но я до сих пор вижу, как совещались
зрители после каждой сцены, вижу, как мистер Рочестер повертывается к мисс
Ингрэм, а мисс Ингрэм повертывается к нему, вижу, как она склоняет к нему
голову, так, что ее черные кудри почти касаются его плеча и задевают его
щеки, слышу их шепот, ловлю взгляды, которыми они обмениваются; и сейчас,
вспоминая об этом, я испытываю те самые чувства, какие испытывала тогда.
Я уже говорила вам, читатель, что привыкла восхищаться мистером Рочестером.
Так не могла же я перемениться к нему только оттого, что он перестал на меня
обращать внимание и все это время ни разу не взглянул в мою сторону; оттого,
что все его внимание было приковано к знатной даме, которая настолько
презирала меня, что опасалась задеть краем платья, а если случайно взор ее
темных и властных глаз падал на меня, тотчас же отводила его, словно я была
недостойна даже ее взгляда. Не могла же я перемениться к нему оттого, что
знала о его предстоящем браке с упомянутой дамой и ежедневно видела
подтверждение этому в ее горделивой уверенности, что так и будет, оттого,
что я видела его ухаживания за ней, — правда, он ухаживал на особый
лад — небрежно, словно вызывая ее на то, чтобы она сама искала его
внимания. Но тем больше было в этой небрежности обаяния, а в этой
гордости — какой-то притягательной силы.
Нет, во всем этом не было ничего, что могло бы охладить или изгнать любовь,
но достаточно для того, чтобы вызвать отчаяние. А также — скажете вы,
читатель, — чтобы пробудить ревность. Но разве женщина в моем положении
могла ревновать к женщине, подобной мисс Ингрэм? Нет, я не ревновала. Ту
боль, которую я испытывала, трудно назвать этим словом. Мисс Ингрэм не
стоила ревности, она была слишком ничтожна, чтобы вызывать подобное чувство.
Простите мне этот кажущийся парадокс, но я имею в виду именно то, что
сказала. Она казалась очень эффектной, но лишенной всякой естественности;
она обладала красивой внешностью, была блестяще образованна, но ее ум был
беден и сердце черство; ничто не произрастало на этой почве, никакие плоды
не могли освежить вас здесь своей сочностью. Она не была добра; в ней не
чувствовалось ничего своего, она повторяла книжные фразы, но никогда не
отстаивала собственных убеждений, да и не имела их. Она толковала о высоких
чувствах, но участие и жалость были чужды ей, а также нежность и
правдивость. В этом смысле она то и дело выдавала себя, — хотя бы,
например, тем, с каким презрением и недоброжелательством относилась к
маленькой Адели. Она вечно отсылала ее от себя с каким-нибудь обидным
словом, если девочка слишком приближалась к ней, а иногда просто выгоняла из
комнаты и обращалась с ней холодно и насмешливо. Но, кроме моих, были еще
глаза, которые наблюдали за проявлениями ее характера, — наблюдали
пристально, упорно, хитро. Да, будущий жених, сам мистер Рочестер, установил
наблюдение за своей предполагаемой невестой; и вот это-то его коварство и
настороженность, его полнейшее понимание всех недостатков его избранницы,
это очевидное отсутствие всякой страсти в его чувстве к ней и вызывали во
мне нестерпимую боль.
Я видела, что он собирается жениться на ней по причинам семейного или
политического характера, — оттого, что ее положение и связи подходили
ему, но я чувствовала, что он не отдал ей своей любви и что при всех ее
совершенствах она не могла завоевать это сокровище. Вот тут-то и таилась
причина моих постоянных мук и терзаний, поэтому меня и сжигал неугасимый
огонь: она была неспособна очаровать его.
Если бы она победила его, и он, покорившись ее власти, искренне положил бы к
ее ногам свою любовь, я закрыла бы лицо свое, отвернулась бы к стенке и
(выражаясь фигурально) умерла бы для них. Будь мисс Ингрэм женщина доброй и
благородной души, наделенная силой чувства, пылкостью, великодушием, умом, я
бы выдержала бой с двумя тиграми — ревностью и отчаянием. Пусть они
разорвали и уничтожили бы мое сердце, но сознание ее неизмеримого
превосходства дало бы мне покой до конца моих дней. И чем больше было бы это
превосходство и чем искреннее мое признание его, тем глубже и спокойнее было
бы мое отречение. Но постоянно видеть, как мисс Ингрэм старается покорить
мистера Рочестера и как она все вновь и вновь терпит поражение, видеть, как
каждая пущенная ею стрела неизменно пролетает мимо цели, в то время как сама
она горделиво торжествует победу, хотя эта гордость и самоуверенность все
более и более отдаляют ее от цели: видеть все это — значило находиться
в непрестанном волнении и подвергать себя вечным терзаниям.
Взирая на эти безуспешные попытки, я ведь представляла себе и то, как она
могла добиться успеха. Эти стрелы, метившие в грудь мистера Рочестера и
безобидно падавшие к его ногам, могли — я это знала, — пущенные
более искусной рукой, пронзить его гордое сердце, вызвать любовь в его
угрюмом взгляде и мягкость в насмешливом лице; но еще лучше, еще успешнее
можно было выиграть эту битву без всякого оружия.
Отчего ее чары не действуют на него, раз ей выпало счастье находиться к
нему столь близко? — спрашивала я себя. — Нет, она, вероятно, не
любит его, не питает к нему истинного чувства. Если бы мисс Ингрэм любила
его, она бы так щедро не рассыпала золото своих улыбок, не бросала б ему
таких многозначительных взглядов, не возводила так умильно глаза к небу, не
расточала столько внимания!
Мне казалось, что если бы она спокойно сидела с
ним рядом, меньше говорила и меньше смотрела на него, она бы скорее покорила
его сердце. Как часто я видела на его лице совсем иное выражение, чем эта
холодная сдержанность, хотя мисс Ингрэм так настойчиво заигрывает с ним. Это
другое выражение появлялось само собой, его нельзя было вызвать никакими
ухищрениями и рассчитанными маневрами, его надо было просто принять,
отвечать на то, о чем он спрашивал, без всяких претензий, обращаться к нему,
когда это было нужно, без всяких ужимок, — и тогда это выражение
усиливалось, становилось все ласковее и естественнее и согревало сердце
благодатным теплом.
Сможет ли она угодить ему, когда они поженятся? Не
думаю, чтобы ей это удалось. А почему бы и нет? Его жена могла бы, я
уверена, чувствовать себя счастливейшей женщиной на свете
.
До сих пор я не сказала ничего в осуждение планов мистера Рочестера —
его предполагаемой женитьбы из чисто светских соображений. Узнав об этом
впервые, я удивилась: как это у него могла быть подобная цель? Я считала его
человеком, на которого в выборе жены едва ли могут влиять столь банальные
мотивы; но чем больше я размышляла о положении и воспитании их обоих, тем
меньше чувствовала себя вправе осуждать его или мисс Ингрэм за то, что они
поступают согласно взглядам и принципам, внушавшимся им, без сомнения, с
раннего детства. Все люди их круга следовали этим принципам: вероятно, для
этого имелись причины, смысл которых оставался для меня недоступным. Мне
казалось, что, будь я на его месте, я слушалась бы только голоса своего
сердца. Тут как будто не могло быть сомнений. Но самая очевидность этой
истины рождала во мне догадку, что существуют какие-то серьезные
препятствия, о которых я ничего не знаю. Иначе весь мир вел бы себя так, как
мне представлялось естественным.
Однако я замечала, что не только в этом вопросе, но и во многом другом
становлюсь все снисходительнее к моему хозяину. Постепенно я забывала о тех
недостатках, к которым была так чувствительна первое время. Вначале я
стремилась изучить все стороны его характера, хорошие и дурные, и, взвесив
их, составить о нем справедливое суждение. Теперь же я ничего дурного уже не
замечала. Его насмешливость, его резкость, когда-то неприятно поражавшие
меня, теперь казались мне как бы приправой к изысканному блюду: острота ее
раздражает небо, но без нее пища казалась бы пресной. Что касается
загадочного выражения, которое появлялось порой в его глазах, поражая
внимательного наблюдателя, и снова исчезало, едва вы, успевали заглянуть в
эти темные глубины, то я затруднялась сказать, было ли оно угрюмым или
печальным, многозначительным или безнадежным. Это выражение раньше повергало
меня в трепет, словно, бродя по склону потухшего вулкана, я вдруг
чувствовала, что земля подо мной колеблется, и видела перед собой разверстую
пропасть; я и теперь улавливала в его лице такое выражение, но сердце уже не
замирало в груди, и, вместо того чтобы бежать без оглядки, мне хотелось
подойти поближе, проникнуть в эту тайну. Мисс Ингрэм казалась мне
счастливой: настанет день, когда она сможет заглянуть в эту пропасть,
разгадать ее загадки и изучить их природу.
Но в то время как все мои помыслы были поглощены только моим хозяином и его
будущей невестой и я замечала только их, слышала только их разговоры и
наблюдала за их движениями, которые были полны для меня скрытого смысла,
остальная компания развлекалась как умела. Леди Лин и леди Ингрэм продолжали
величественно беседовать, кивая друг другу своими тюрбанами, наподобие двух
разряженных марионеток, и симметрически воздевая к небу четыре руки, чтобы
выразить изумление, негодование или ужас, — в зависимости от того, о
ком или о чем они судачили. Кроткая миссис Дэнт беседовала с добродушной
миссис Эштон, и время от времени обе дамы удостаивали и меня любезного слова
или приветливой улыбки. Сэр Джордж Лин, полковник Дэнт и мистер Эштон
спорили о политике, о делах графства, о судебных процессах. Молодой лорд
Ингрэм флиртовал с Эми Эштон; Луиза занималась музыкой с одним из молодых
Линов, а Мери Ингрэм томно выслушивала любезности другого Лина. Иногда они,
точно сговорившись, переставали играть свои роли и прислушивались к игре
главных актеров, ибо в конце концов мистер Рочестер и столь непосредственно
связанная с ним мисс Ингрэм составляли жизнь и душу всей компании. Если он в
течение часа отсутствовал, гостями овладевали заметное уныние и скука, а его
возвращение всегда давало новый толчок к оживленным разговорам.
Эту потребность в его животворном влиянии общество ощущало, видимо, особенно
остро, в один из тех дней, когда он был вызван по делам в Милкот и его
ожидали обратно только вечером. После полудня пошел дождь. Прогулку, которую
гости намеревались совершить, чтобы посмотреть цыганский табор, только что
расположившийся на выгоне под Хэем, пришлось отменить. Кое-кто из мужчин
ушел в конюшни; молодежь вместе с дамами отправилась играть на бильярде;
вдовствующие леди Ингрэм и леди Лин засели с горя за карты. Бланш Ингрэм,
хранившая высокомерное молчание, несмотря на все усилия миссис Дэнт и миссис
Эштон вовлечь ее в разговор, сначала мурлыкала сентиментальную песенку и
наигрывала на рояле, а затем, достав в библиотеке какой-то роман, с
надменным равнодушием расположилась на диване, решив сократить с помощью
интересной книги докучные часы ожидания. В гостиной и во всем доме царила
тишина; только из бильярдной доносились веселые голоса играющих.
Смеркалось, и звон часов уже предупредил о том, что пора переодеваться к
обеду, когда маленькая Адель, прикорнувшая рядом со мной в оконной нише,
воскликнула:
— Вон возвращается мистер Рочестер!
Я обернулась. Мисс Ингрэм вскочила с дивана. Остальные также оторвались от
своих занятий, ибо одновременно раздался скрип колес и топот копыт по
мокрому гравию. Приближалась карета.
— Что за фантазия возвращаться домой в таком экипаже? — сказала
мисс Ингрэм. — Ведь он уехал верхом на Мезруре, и Пилот был с ним; куда
же он дел собаку?
Ее внушительная фигура в пышных одеждах настолько приблизилась к окну, что я
вынуждена была откинуться назад, рискуя сломать себе позвоночник. В своем
нетерпении она сначала не заметила меня, но затем с презрительной гримасой
поспешила отойти к другому окну. Карета остановилась, кучер позвонил у
дверей, и из экипажа вышел одетый по-дорожному джентльмен; но это был не
мистер Рочестер. Это был незнакомый высокий элегантный мужчина.
— Какая досада! — воскликнула мисс Ингрэм. — Вот противная
обезьянка! — обратилась она к Адели. — Кто позволил тебе торчать у
окна? Зачем ты нас обманула? — И она бросила на меня злобный взгляд,
словно это была моя вина.
В холле послышались голоса, и приезжий вошел в гостиную. Он поклонился леди
Ингрэм, видимо считая ее старшей из присутствующих дам.
— Кажется, я явился не вовремя, сударыня? — сказал он. —
Моего друга, мистера Рочестера, нет дома? Но я приехал издалека и надеюсь,
что могу, на правах старинной дружбы, расположиться в этом доме до
возвращения его хозяина?
Манеры джентльмена были очень вежливы; акцент чем-то поразил меня: не
иностранный, но и не вполне английский. Лет ему могло быть столько же,
сколько и мистеру Рочестеру, то есть между тридцатью и сорока. Цвет лица у
него был необычно смуглый. И все же, на первый взгляд, он казался красивым
мужчиной. Однако при ближайшем рассмотрении в его лице выступало что-то
неприятное; черты у него были тонкие, но какие-то слишком вялые; глаза
большие, пожалуй, красивые, но взгляд их был равнодушный, безучастный. Так,
по крайней мере, мне показалось.
Звон колокола, призывавшего гостей переодеваться к обеду, заставил все
общество разойтись. После обеда я еще раз увидела приехавшего джентльмена.
Казалось, он чувствует себя, как дома. Его лицо понравилось мне еще меньше.
Оно поразило меня: что-то в нем было неуравновешенное и вместе с тем
безжизненное. Глаза как-то бесцельно блуждали, и это придавало его лицу
странное выражение; я никогда не видела такого взгляда. Этот красивый и
довольно приятный джентльмен чем-то отталкивал от себя. В правильном овале
его гладкого лица не ощущалось никакой силы; в очертаниях носа с горбинкой и
маленького вишневого рта не было никакой твердости; от ровного низкого лба
не веяло мыслью; в бездушных карих глазах не было ничего располагающего.
Прячась в моем обычном уголке и рассматривая гостя при свете жирандолей,
стоявших на камине и ярко освещавших это вялое лицо, — он сидел в
кресле у самого огня, однако старался придвинуться еще ближе, словно ему
было холодно, — я сравнивала его с мистером Рочестером. Казалось,
контраст между ними был не меньше, чем между сонным гусем и гордым соколом,
между смирной овцой и смелой лайкой, ее хранительницей. Он сказал, что
мистер Рочестер его старинный друг. Странная это, вероятно, была
дружба, — более чем наглядное доказательство того, что, как говорят,
противоположности сходятся.
Рядом с ним сидело три джентльмена, и до меня доносились обрывки их
разговора. Сначала мне было трудно уловить тему их беседы, — болтовня
Луизы Эштон и Мери Ингрэм, сидевших неподалеку от меня, мешала мне слушать.
Барышни обсуждали приезжего; по их мнению, он был обаятельный мужчина. Луиза
сказала, что он
душка
и что она таких
обожает
; а Мери обратила ее
внимание на
его прелестный рот и тонкий нос
, считая их признаками
совершенной красоты в мужчине.
— А какой чудесный лоб! — воскликнула Луиза. — Такой гладкий,
ни морщин, ни бугров, — я это просто ненавижу. И какие славные глаза и
улыбка!
Но вот, к моему великому облегчению, мистер Генри Лин отозвал их на другой
конец комнаты, чтобы условиться относительно отложенной экскурсии в Хэй.
Теперь я могла сосредоточить все свое внимание на группе перед камином.
Вскоре я узнала, что приезжего зовут мистер Мэзон; он только что прибыл в
Англию из какой-то жаркой страны; вероятно, поэтому и лицо у него было
смуглое и он сидел так близко к огню, кутаясь в плащ. Затем я услышала
названия Ямайка, Кингстон, Спаништаун, — это указывало на то, что он
жил в Вест-Индии. Я с немалым изумлением услышала, что он впервые встретился
и познакомился с мистером Рочестером именно там. Мистер Мэзон рассказывал о
том, как его друг невзлюбил знойный климат, ураганы и дожди в этих краях.
Мне было известно, что мистер Рочестер много путешествовал, об этом поведала
мне миссис Фэйрфакс, но я полагала, что он не выезжал за пределы
Европы, — до сих пор я никогда не слышала, чтобы он посещал более
отдаленные земли.
Я была погружена в эти мысли, когда произошел несколько неожиданный эпизод.
Мистер Мэзон, поеживавшийся от холода всякий раз, как кто-нибудь открывал
дверь, попросил подложить углей в камин, хотя он был еще полон жара. Лакей,
явившийся на зов, проходя мимо мистера Эштона, что-то сказал ему вполголоса,
причем я разобрала всего несколько слов:
старуха
,
так пристает...
.
— Скажите, что я ее в тюрьму посажу, если она не уберется
отсюда, — отозвался судья.
— Нет, подождите, — прервал его полковник Дэнт. — Не
отсылайте ее, Эштон. Может быть, это будет интересно. Лучше спросите
дам. — И он, уже громко, продолжал: — Вот, сударыни, вы хотели
отправиться в Хэй посмотреть цыганский табор. А Сэм говорит, что в людской
столовой находится старуха цыганка, она просит, чтобы ее провели к
господам
, она им погадает. Хотите видеть ее?
— Слушайте, полковник, — воскликнула леди Ингрэм, — неужели
вы впустите сюда какую-то подозрительную цыганку? Гоните ее без всяких
разговоров, и сейчас же!
— Но я никак не могу заставить ее уйти, миледи, — отозвался
лакей. — И никто из слуг не может. Там миссис Фэйрфакс, она старается
выпроводить ее, но старуха взяла стул, уселась около камина и говорит, что
не двинется с места, пока ей не разрешат войти сюда.
— А что ей нужно? — спросила миссис Эштон.
— Она хочет погадать господам, сударыня. И клянется, что без этого не
уйдет.
— А какова она собой? — заинтересовались обе мисс Эштон.
— Отвратительная старая ведьма, мисс, черная, как сажа!
— Настоящая ворожея! — воскликнул Фредерик Лин. — Конечно,
нужно привести ее сюда.
— Разумеется! — подхватил его брат. — Как можно упустить
такое развлечение!
— Мальчики, вы с ума сошли! — воскликнула миссис Лин.
— Я не могу допустить в своем присутствии столь неприличное
развлечение, — прошипела вдовствующая леди Ингрэм.
— Ну, мама, что за глупости! — раздался насмешливый голос Бланш. И
она повернулась на табуретке перед роялем. До сих пор она сидела, молча,
рассматривая какие-то ноты. — Я хочу, чтобы мне предсказали мою судьбу.
Сэм, впустите эту красотку.
— Но, сокровище мое, пойми сама...
— Понимаю и знаю заранее все, что ты скажешь. Но будет так, как я хочу.
Скорей, Сэм!
— Да, да, да! — закричала молодежь, и дамы, и джентльмены. —
Пусть войдет, очень интересно!
Слуга все еще медлил.
— Да это такая скандалистка, — сказал он.
— Ступайте! — изрекла мисс Ингрэм; и он вышел.
Гостями овладело волнение. Когда Сэм вернулся, все еще продолжался
перекрестный огонь насмешек и шуток.
— Она не хочет войти, — сказал Сэм. — Она говорит, что ей не
пристало показываться перед всей честной компанией (она так выразилась), и
требует, чтобы ее отвели в отдельную комнату; если господа хотят погадать,
пусть заходят к ней поодиночке.
— Вот видишь, моя прелесть! — начала леди Ингрэм. — Старуха
фокусничает. Послушайся меня, мой ангел...
— Проводите ее в библиотеку, — отрезал ангел. — Я тоже не
собираюсь слушать ее перед всей компанией и предпочитаю остаться с ней
вдвоем. В библиотеке топится камин?
— Да, сударыня, но только это такая продувная бестия...
— Ну, довольно разговоров, болван! Делайте, как я приказываю.
Сэм снова исчез. Гостями овладело еще большее оживление.
— Она приготовилась, — сказал лакей, появившись вновь. —
Спрашивает, кто будет первым.
— Мне кажется, не мешает сначала взглянуть на нее, прежде чем пойдет
кто-нибудь из дам, — заметил полковник Дэнт. — Скажите ей, Сэм,
что придет джентльмен.
Сэм вышел и вернулся.
— Она говорит, сэр, что не желает гадать джентльменам, так что пусть не
беспокоятся и приходить к ней. И насчет дам тоже, — едва сдерживая
усмешку, продолжал он. — Она просит к себе только молодых и незамужних.
— Честное слово, она не глупа! — воскликнул Генри Лин.
Мисс Ингрэм торжественно поднялась.
— Я иду первая, — заявила она таким тоном, каким бы мог сказать
предводитель героического отряда, идущего на верную гибель.
— О моя дорогая, о мое сокровище! Остановись, подумай! —
взмолилась ее мать. Но мисс Ингрэм величественно проплыла мимо нее и
скрылась за дверью, которую распахнул перед ней полковник Дэнт. Мы услышали,
как она вошла в библиотеку.
На минуту воцарилось молчание. Леди Ингрэм, решив предаться отчаянию,
картинно ломала руки. Мисс Мери уверяла всех, что у нее ни за что не хватило
бы храбрости пойти в библиотеку. Эми и Луиза Эштон возбужденно хихикали и
явно робели.
Минуты текли очень медленно. Их прошло не меньше пятнадцати, когда дверь из
библиотеки, наконец, снова открылась, и под аркой показалась мисс Ингрэм.
Будет ли она смеяться? Отнесется ли к этому как к шутке? Все взгляды
обратились на нее с жадным любопытством, но она встретила их холодно, с
непроницаемым видом. Она не казалась ни веселой, ни взволнованной; держась
чрезвычайно прямо, она проследовала через комнату и непринужденно уселась на
свое прежнее место.
— Ну, Бланш? — обратился к ней лорд Ингрэм.
— Что она сказала тебе, сестра? — спросила Мери.
— Как, какое у вас впечатление? Она настоящая гадалка? — засыпала
ее вопросами миссис Эштон.
— Не спешите, не горячитесь, господа, — отозвалась мисс
Ингрэм, — что означают все эти расспросы? Поистине, вы готовы всему
верить и изумляться, судя по тому, какой шум все подняли вокруг этой
цыганки, а особенно ты, мама! Вы, должно быть, уверены, что в доме находится
настоящая колдунья, которая связана с самим чертом. Я же увидела просто
нищенку цыганку; она гадала мне по руке, как доморощенная хиромантка, и
сказала то, что обычно говорится в таких случаях. Мое любопытство
удовлетворено, и, я думаю, мистер Эштон хорошо сделает, если посадит ее
завтра в тюрьму, как и грозился.
Мисс Ингрэм взяла книгу и поглубже уселась в кресло, явно отклоняя
дальнейшие разговоры. Я наблюдала за ней с полчаса. Она ни разу не
перевернула страницы, и на ее помрачневшем лице все явственнее проступало
раздражение и р
...Закладка в соц.сетях
