Жанр: Любовные романы
Джейн Эйр
... сдвинуться с места.
Мы были на главной аллее, когда он остановился. Перед нами высился дом.
Подняв глаза, он окинул его таким взглядом, какого я никогда не видала у
него ни раньше, ни потом. Казалось, в этих больших глазах под черными
бровями схватились не на жизнь, а на смерть страдание, стыд, гнев,
нетерпение, презрение, ненависть. Это была неистовая борьба; но вот возникло
новое чувство и взяло верх. Во взгляде мистера Рочестера появилось что-то
жестокое и циничное, упрямое и решительное, оно укротило душевную бурю и
вернуло ему самообладание. Он продолжал:
— Я потому молчал несколько мгновений, мисс Эйр, что спорил со своей
судьбой, она стояла вон там, возле ствола, — ведьма, подобная одной из
тех, которые явились Макбету под Форесом.
Ты любишь Торнфильд
, — сказала она, подняв палец, и затем начертала в
воздухе зловещие письмена, которые протянулись вдоль всего дома, между
нижним и верхним рядом окон:
Что ж, люби его, если можешь, люби, если
смеешь
.
Я буду любить его, — ответил я, — и осмелюсь любить его!
— И сдержу свое слово, — добавил он упрямо, — я сломлю все
препятствия на пути к счастью, к добру — да, к добру! Я хочу стать
лучше, чем я был, чем я есть; и так же, как Левиафан сломал стрелу и копье
Иова, так же препятствия, которые другими считаются железом и сталью, станут
для меня соломой и гнилушками!
Тут к нему подбежала Адель со своим воланом.
— Уходи! — крикнул он резко. — Не приближайся ко мне, дитя,
ступай к Софи.
Затем мы продолжали прогулку молча, и я решилась напомнить ему о том, на чем
он так внезапно остановился.
— Вы что же, ушли с балкона, сэр, — спросила я, — когда
мадемуазель Варанс вошла в комнату?
Я ждала какой-нибудь резкости в ответ на неуместный вопрос, но он, наоборот,
вышел из своей угрюмой задумчивости, повернулся ко мне, и его лицо
прояснилось.
— О, я и забыл про Селину. Ну, продолжу, чтобы закончить... Когда я
увидел свою волшебницу в сопровождении кавалера, мне почудилось, что я слышу
возле себя шипение и что змея с зелеными глазами поднялась, извиваясь
бесчисленными кольцами на залитом лунным светом балконе, скользнула под мою
одежду и мгновенно нашла себе путь в самые глубины моего сердца. Как
странно, — воскликнул он, вдруг опять отвлекаясь от своего
рассказа, — как странно, что я выбрал именно вас своей наперсницей! И
еще более странно, что вы слушаете меня совершенно спокойно, словно это
самая обычная вещь на свете, чтобы мужчина, подобный мне, рассказывал всякие
истории о своей возлюбленной неискушенной, молодой девушке. Но последняя
странность объясняет первую; как я уже говорил вам, вы, с вашей
серьезностью, рассудительностью и тактом, прямо созданы, чтобы быть
хранительницей чужих тайн. Кроме того, я знаю, с какой чистой душой
соприкоснулся, знаю, что ваша душа не способна заразиться ничем дурным; у
вас совершенно своеобразный, единственный в своем роде ум. К счастью, я не
собираюсь осквернять его, — но если бы даже и хотел, он не воспринял бы
этой скверны. Чем больше мы будем общаться, тем лучше; я не могу погубить
вас, но зато вы можете исцелить меня.
После этого отступления он продолжал:
— Я остался на балконе.
Они, без сомнения, войдут в ее будуар, —
решил я, — надо подготовить им западню
. Просунув руку в открытую
дверь, я задернул гардины, оставив лишь небольшую щель, через которую мог
наблюдать. Затем притворил раму настолько, чтобы все же слышать шепот
любовников, и прокрался обратно к своему креслу. В эту минуту они вошли. Я
быстро приник к щели. Горничная Селины зажгла лампу, поставила ее на стол и
удалилась. Теперь они были мне видны совершенно отчетливо; они сбросили
плащи, и вот передо мной появилась Варанс, блистая атласом и
драгоценностями, — все это были, разумеется, мои дары, — и ее
спутник — молодой человек в офицерской форме. Я узнал в нем одного
кутилу виконта, глупого и порочного юношу, которого встречал в обществе и
которого не удосужился возненавидеть, так как слишком глубоко презирал.
Когда я узнал его, моя ревность утратила свое жало, ибо в то же мгновение
моя любовь к Селине была как бы потушена. Женщина, которая могла обманывать
меня с таким соперником, была недостойна моей любви, она вызывала лишь
презрение, — правда, в меньшей мере, чем я, позволивший себя обмануть
искательнице приключений.
Они принялись беседовать, и их разговор окончательно все разъяснил мне. Это
была фривольная, бессердечная, бессмысленная болтовня, которая могла скорее
утомить, чем взбесить слушателя. На столе лежала моя визитная карточка, что
и послужило для них поводом заговорить обо мне. Ни у одного из них не
хватило смелости и остроумия, чтобы метко высмеять меня. Они бранили меня со
всей мещанской грубостью, на какую были способны; особенно Селина, которая
довольно ехидно издевалась над моими физическими недостатками —
уродством
, как она говорила, — хотя обычно она восторгалась тем, что
называла моей
beaute male
. В этом Селина была полной противоположностью
вам: ведь вы при второй же встрече заявили мне совершенно категорически, что
я отнюдь не красавец. Меня сразу же поразил контраст...
Тут Адель снова подбежала к нам.
— Мсье, только что приходил Джон, он сказал, что здесь ваш управляющий
и хочет повидать вас.
— А, в таком случае я буду краток. Открыв дверь, я вошел и направился к
ним. Я заявил, что избавляю Селину от своего покровительства, и предложил ей
освободить дом; вручил кошелек с деньгами на необходимые расходы, пренебрег
слезами, истериками, мольбами, протестами, припадками и условился
встретиться с виконтом в Булонском лесу. На другое утро я имел удовольствие
увидеть его перед собой. Я всадил пулю в его тощее, хилое плечо, слабое, как
крылышко цыпленка, и уже думал, что раз навсегда покончил со всей этой
историей. Однако, к несчастью, Варанс за полгода перед тем подарила мне эту
девочку — Адель, которая была, по ее словам, моей дочерью; может быть,
это и так, хотя я не вижу в ее чертах никаких признаков столь мрачного
отцовства. Пилот больше похож на меня, чем она. Спустя несколько лет после
нашего разрыва Селина бросила ребенка на произвол судьбы и бежала с каким-то
музыкантом или певцом в Италию. Я в свое время отказался признать за Аделью
какие бы то ни было права на мою поддержку, не признаю их и сейчас, так как
не являюсь ее отцом. Но, услышав, что она покинута, я извлек ее из грязи
парижских трущоб и перевез сюда, чтобы она могла расти на здоровой почве
английского деревенского сада. А миссис Фэйрфакс нашла вас, чтобы
воспитывать ее. Но теперь вы знаете, что она незаконная дочь французской
танцовщицы, и вы, может быть, иначе отнесетесь к своей задаче и к своей
воспитаннице? Может быть, вы явитесь ко мне однажды и сообщите, что нашли
себе другое место и что я должен искать себе новую гувернантку и так далее?
Да?
— Нет. Адель не ответственна ни за грехи матери, ни за ваши. Я
привязалась к ней; а теперь, когда узнала, что она в известном смысле
сирота — мать ее бросила, а вы, сэр, от нее отрекаетесь, — моя
привязанность к ней станет еще крепче. Неужели я могла бы предпочесть какого-
нибудь избалованного ребенка из богатой семьи, ненавидящего свою
гувернантку, маленькой одинокой сиротке, которая относится ко мне, как к
другу?
— Ах, вот как вы на это смотрите! Ну, а теперь мне пора домой; и вам
тоже, уже темнеет.
Но я осталась еще на несколько минут с Аделью и Пилотом, побегала и сыграла
партию в волан. Когда я вошла в дом и сняла с девочки пальто и шляпу, я
посадила ее на колени и продержала целый час, разрешив ей болтать сколько
вздумается. Я даже не удерживала ее от того жеманства и тех легких
вольностей, к которым она была так склонна, когда чувствовала, что на нее
обращают внимание, и которые выдавали легкомыслие ее характера, вероятно
унаследованное от матери и едва ли присущее маленькой англичанке. Однако у
нее были и достоинства, и теперь я была склонна даже преувеличивать их. Но я
тщетно искала в ней какого-нибудь сходства с мистером Рочестером: ни своими
чертами, ни своим выражением — ничем это личико не напоминало его. И
мне было жаль: если бы удалось установить такое сходство, он больше уделял
бы ей внимания.
Лишь вечером, удалившись к себе в комнату, я подробно могла вспомнить все
рассказанное мне мистером Рочестером. Как он и отметил, сама эта история
была достаточно тривиальна. Страсть богатого англичанина к французской
танцовщице и ее измена — случай, довольно обычный в обществе. Но было
нечто, бесспорно, очень странное в том глубоком волнении, которое овладело
им, когда он попытался выразить свои теперешние чувства — радость,
вызванную решением отныне жить здесь, в этом старом доме, в этой местности.
С удивлением размышляла я над этим обстоятельством; но, сознавая, что
бессильна разгадать эту загадку в настоящую минуту, я постепенно отвлеклась
в сторону и задумалась над отношением хозяина ко мне самой. Мне казалось,
что его исповедь — это благодарность за мою скромность; так я и приняла
ее. В последнее время он стал относиться ко мне ровнее, чем вначале. Я
чувствовала, что никогда ему не мешаю; он больше не приветствовал меня с
ледяным высокомерием при случайных встречах и, казалось, бывал им рад.
Всегда у него находилось для меня ласковое слово, а иногда и улыбка. Если же
он приглашал меня к себе, то удостаивал сердечного приема, и я чувствовала,
что действительно развлекаю его и что эти вечерние беседы так же приятны
ему, как и мне.
Сама я говорила сравнительно мало, зато с наслаждением слушала его. Он был
общителен по природе; очевидно, ему нравилось рисовать перед неискушенной
слушательницей картины жизни и нравов (я имею в виду не те, где изображалась
бы порочная жизнь и постыдные нравы, но такие, которые уносили меня в
другой, более широкий мир, радовавший своей новизной); и я с радостью
воспринимала от него новые идеи и, представляя себе те эпизоды, о которых он
рассказывал мне, мысленно следовала за ним в неведомые области, которые он
раскрывал передо мной, никогда не удивляя и не смущая мой ум какими-либо
рискованными намеками.
Та непринужденность, с какой держался мистер Рочестер, постепенно ослабила
мою внутреннюю скованность; дружеская откровенность, корректная и сердечная,
с которой он подходил ко мне, привлекала меня к нему. Временами он казался
мне скорее родственником, чем хозяином. Иногда он опять впадал в свой
властный тон; но это меня не смущало: я знала, что это у него в характере. И
я была так счастлива, так удовлетворена новыми интересами, вошедшими в мою
жизнь, что перестала горевать о своем одиночестве, о том, что у меня нет
родных. Ущербный месяц моей судьбы словно вступил в новую фазу, белые листы
в моей жизни заполнялись. Я поздоровела и окрепла.
Казался ли мне теперь мистер Рочестер некрасивым? Нет, читатель: чувство
благодарности и множество других впечатлений, новых и приятных, делали его
лицо для меня самым желанным. Его присутствие в комнате согревало меня
больше, чем самый яркий огонь. Но я не забывала о его недостатках, — да
и не могла забыть, так как он слишком часто обнаруживал их передо мной. Он
был горд, насмешлив, резок со всеми ниже его стоящими. В глубине души я
знала, что та особая доброта, с какой он относится ко мне, не мешает ему
быть несправедливым и чрезмерно строгим к другим. На него находили странные,
ничем не объяснимые настроения. Сколько раз, когда он посылал за мной, я
находила его к библиотеке, где он сидел в одиночестве, положив голову на
скрещенные руки, и когда он поднимал ее, на его лице появлялось хмурое,
почти злобное выражение. Но я верила, что его капризы, его резкость и былые
прегрешения против нравственности (я говорю — былые, так как теперь он
как будто исправился) имели своим источником какие-то жестокие испытания
судьбы. Я верила, что от природы это человек с многообещающими задатками,
более высокими принципами и более чистыми стремлениями, чем те, которые
развились в нем в силу известных обстоятельств, воспитания или случайностей
судьбы. Мне чудилось, что он представляет собой превосходный материал, хотя
в настоящее время все его дарования казались заглохшими и заброшенными. Не
могу отрицать, что я скорбела его скорбью, какова бы она ни была, и многое
дала бы, чтобы смягчить ее.
Наконец я погасила свечу и легла в постель, но не могла заснуть, вспоминая
его взгляд, когда он остановился посреди аллеи и сказал, что перед ним
предстала его судьба и побуждала его дерзнуть и быть счастливым в
Торнфильде.
А почему бы и нет? — спрашивала я себя. — Что отталкивает его от
этих мест? Скоро ли он опять уедет? Миссис Фэйрфакс говорила, что он редко
живал в этом доме больше двух недель кряду, — а вот живет же он здесь
уже два месяца. Если он уедет, это внесет такую грустную перемену. Может
быть, его не будет весну, лето, осень. Какими безрадостными покажутся мне
солнечный свет и прекрасные дни!
Не знаю, забылась я после этих размышлений или нет, — во всяком случае,
я сразу же проснулась, услышав, как мне казалось, прямо над своей комнатой
какое-то смутное бормотание, странное и зловещее. Я пожалела, что погасила
свечу. Ночь была непроницаема, моя душа — угнетена. Я поднялась, села
на кровати, прислушалась: все было тихо.
Я попыталась снова заснуть, но мое сердце тревожно билось, и душевное
спокойствие было нарушено. Далеко внизу, в холле, часы пробили два. В это же
мгновение мне почудилось, что кто-то прикоснулся к моей двери, словно,
пробираясь ощупью по темному коридору, кто-то провел по ней рукой. Я
спросила:
Кто здесь?
Ответа не было. От страха меня охватил озноб.
Но тут я вспомнила, что это мог быть Пилот: когда забывали закрыть кухонную
дверь, он нередко пробирался к двери мистера Рочестера и ложился у порога.
Сколько раз утром я сама видела его там. Эта мысль несколько успокоила меня,
я легла. Тишина успокаивает, и так как во всем доме теперь царило глубокое
безмолвие, я снова задремала. Но в эту ночь мне, видимо, не было суждено
уснуть. Едва сон приблизился к моему изголовью, как он уже бежал, спугнутый
страшным происшествием.
Раздался сатанинский смех — тихий, сдавленный, глухой. Казалось, он
прозвучал у самой замочной скважины моей двери. Кровать находилась недалеко
от входа, и мне сначала почудилось, что этот дьявольский смех раздался
совсем рядом, чуть ли не у моего изголовья; я поднялась, огляделась, однако
ничего не увидела. Но вот зловещие звуки повторились: я поняла, что они
доносятся из коридора. Моим первым побуждением было вскочить и запереть
дверь на задвижку, а вторым — крикнуть:
Кто здесь?
Раздались какие-то
стоны, а затем шаги по коридору, направлявшиеся к лестнице, которая вела на
третий этаж. Недавно была сделана дверь, отделявшая ее от коридора. Я
услышала, как она открылась и закрылась, а затем все стихло.
Неужели это Грэйс Пул? — спрашивала я себя. — Она, верно,
одержима дьяволом!
Боясь долее оставаться одна, я решила пойти к миссис
Фэйрфакс. Поспешно набросила я платье и шаль, отодвинула задвижку и дрожащей
рукой открыла дверь. В коридоре горела свеча, она стояла на дорожке,
покрывавшей пол. Это обстоятельство меня поразило. Но еще больше я
удивилась, когда заметила, что в воздухе висит какая-то мгла, словно он
полон дыма. А когда я оглянулась вокруг, стараясь отыскать источник этой
синеватой мглы, то ощутила резкий запах гари.
Что-то скрипнуло, где-то приоткрылась дверь. Это была дверь мистера
Рочестера, и из нее клубами вырывался дым. Я уже не думала о миссис
Фэйрфакс, я не думала о Грэйс Пул и о ее таинственном смехе: в мгновение ока
я очутилась в комнате моего хозяина. Вокруг кровати вздымались языки
пламени, занавески уже пылали, а среди огня и дыма мистер Рочестер лежал без
движения, погруженный в глубокий сон.
— Проснитесь! Проснитесь! — крикнула я.
Я стала трясти его, но он только забормотал что-то и отвернулся к стене. От
дыма он лишился сознания. Нельзя было терять ни минуты — уже тлели
простыни. Я бросилась к тазу и кувшину. К счастью, оба оказались полны воды.
Я схватила их, вылила воду на кровать и на спящего, бросилась к себе в
комнату, принесла свой кувшин с водой, тоже вылила на кровать — и, с
божьей помощью, погасила огонь, пожиравший ее. Шипение гаснущего пламени и
звон разбитого кувшина, который я отшвырнула, вылив его содержимое, а
главное, ледяная ванна, в которой очутился мистер Рочестер, помогли ему,
наконец, очнуться. Хотя в комнате было темно, я знала, что он проснулся, так
как слышала, что он бормочет какие-то ругательства, недоумевая по поводу
своего пробуждения в луже ледяной воды.
— Что это, наводнение?!
— Нет, сэр, — отвечала я. — Но здесь был пожар. Вставайте,
прошу вас, вы залиты водой, я сейчас принесу свечу.
— Во имя всех фей в христианском мире, скажите, это вы, Джейн
Эйр? — спросил он. — Что вы сделали со мной, колдунья? Кто здесь в
комнате, кроме вас? Так вы решили утопить меня?
— Я принесу вам свечу, сэр. И, ради бога, вставайте. Кто-то задумал
черное дело: вам надо как можно скорее выяснить, кто и что.
— Ну вот, я и на ногах! Непременно принесите мне свечу, но подождите
две минуты, пока я надену на себя что-нибудь сухое... Да, вот мой халат. А
теперь бегите.
Я побежала и принесла свечу, которая все еще стояла в коридоре. Он взял ее у
меня, поднял и осмотрел кровать, всю почерневшую и опаленную, с намокшими
простынями, и лужи воды на ковре.
— Что это такое? Кто это сделал? — спросил он.
Я вкратце рассказала ему все, что мне было известно: странный смех,
услышанный мной в коридоре, шаги, поднимавшиеся на третий этаж, дым, запах
гари, который привел меня к нему в комнату, наконец пожар и то, как я
затушила его, вылив всю воду, какая была под рукой.
Он слушал нахмурившись; по мере того как я говорила, его лицо все больше
выражало озабоченность, но не удивление. Когда я смолкла, он заговорил не
сразу.
— Может быть, позвать миссис Фэйрфакс?
— Миссис Фэйрфакс? Нет. На кой черт ее звать! Что она может сделать? Пусть спит сном праведных.
— Тогда я позову Ли и разбужу Джона и его жену.
— Ничего подобного! Сидите смирно. У вас есть платок? Если вам холодно,
можете взять вон там мой плащ. Завернитесь в него и сядьте в кресло; вот я
укутаю вас. А теперь поставьте ноги на скамеечку, чтобы не замочить их. Я
вас покину на несколько минут; свечу возьму с собой. Сидите здесь до моего
возвращения; ведите себя тихо, как мышь. Мне нужно подняться на третий этаж.
Не забудьте: не двигайтесь и никого не зовите.
Мистер Рочестер вышел. Я следила за удаляющимся светом свечи. Он на цыпочках
прошел по коридору, почти беззвучно открыл дверь на лестницу, притворил ее
за собой, и свет исчез. Наступила полная темнота. Тщетно старалась я уловить
какие-нибудь звуки — я не слышала ничего. Прошло очень много времени,
усталость все больше овладевала мной. Несмотря на плащ, мне было холодно, к
тому же я не видела смысла в моем пребывании здесь, раз не надо было будить
остальных. Я уже намеревалась ослушаться мистера Рочестера, рискуя вызвать
его гнев, когда на стене коридора снова появился слабый отблеск свечи и
послышались его шаги, приглушенные ковром.
Надеюсь, это он, — подумала
я, — а не кто-нибудь еще
.
Он вернулся бледный и очень мрачный.
— Я все выяснил, — сказал он, ставя свечу на умывальник. —
Как я предполагал, так оно и есть.
— А именно, сэр?
Ответа не последовало: мистер Рочестер стоял, скрестив руки, глядя в пол.
Через несколько минут он каким-то странным тоном спросил:
— Я забыл, — вы говорили, что видели что-то, когда открыли дверь
своей комнаты?
— Нет, сэр, только свечу на полу.
— Но вы слышали странный смех? Вы ведь и раньше слышали такой смех или
что-то в этом роде?
— Да, сэр! У вас тут есть женщина-швея, ее зовут Грэйс Пул, — это
она так смеется. Странная особа!
— Совершенно верно, Грэйс Пул, — вы угадали. Она, как вы говорите,
действительно странная. Я обо всем этом подумаю. Но все-таки я рад, что вы
единственный человек, кроме меня, кто знает все подробности сегодняшнего
происшествия. Вы не болтливы; ничего не говорите об этом. Я сам объясню, что
здесь произошло (он указал на кровать). А теперь возвращайтесь в свою
комнату. Я прекрасно проведу ночь в библиотеке на диване. Сейчас около
четырех. Через два часа встанут слуги.
— Спокойной ночи, сэр, — сказала я, собираясь удалиться.
Мистер Рочестер казался удивленным, что было весьма
непоследовательно, — ведь он сам только что предложил мне уйти.
— Как! — воскликнул он. — Вы уже уходите от меня? И уходите
так?
— Вы же сами сказали, сэр.
— Но нельзя так сразу, не простившись, не сказав ни слова сочувствия и
привета... во всяком случае, не так резко и сухо... Ведь вы спасли мне
жизнь, вырвали меня у мучительной и ужасной смерти! И спокойно удаляетесь,
как будто бы мы чужие люди! Давайте хоть пожмем друг другу руки.
Он протянул мне руку, я дала ему свою. Он взял ее одной рукой, затем обеими.
— Вы спасли мне жизнь; мне приятно, что я именно перед вами в таком
огромном долгу. Больше я ничего не скажу. Я не перенес бы такого долга в
отношении никого другого. Но вы — иное дело. Ваше благодеяние для меня
не бремя, Джен.
Он смолк и посмотрел на меня. Какие-то слова почти ощутимо трепетали на его
устах, но голос ему не повиновался.
— Еще раз спокойной ночи, сэр! В данном случае не может быть и речи ни
о каком долге, благодеянии, бремени или обязательстве.
— Я знал, — продолжал он, — что вы когда-нибудь сделаете мне
добро, я видел это по вашим глазам, когда впервые встретил вас: их выражение
и улыбка недаром (он опять остановился)... недаром, — продолжал он
торопливо, — озарили радостью самые глубины моего сердца. Говорят, есть
врожденные симпатии; я слышал также о том, что существуют добрые гении; в
самой нелепой басне есть крупица правды. Ну, моя дорогая спасительница,
спокойной ночи!
Его голос был полон своеобразной силы, его взгляд — странного огня.
— Я рада, что не спала, — сказала я, собираясь уходить.
— Как, вы все-таки уходите?
— Мне холодно, сэр.
— Холодно? Да ведь вы стоите в луже! Тогда идите, Джен, идите! —
Но он все еще держал мою руку, и невозможно было высвободить ее.
Я сказала:
— Мне кажется, идет миссис Фэйрфакс.
— Ну, расстанемся.
Он отпустил мои пальцы, и я вышла.
Я легла в постель, но и подумать не могла о сне. До самого утра я носилась
по бурному и радостному морю, где волны тревог перемежались с волнами
радости. Минутами мне казалось, что я вижу по ту сторону кипящих вод какой-
то берег, сладостнее рая, и время от времени освежающий ветерок пробуждал
мои надежды и торжествующе нес мою душу к этому берегу; но я так и не могла
достигнуть его даже в воображении, ибо навстречу дул береговой ветер и
неустанно отгонял меня. Здравый смысл противостоял бреду, рассудок охлаждал
страстные порывы. Слишком взволнованная, чтобы предаться отдыху, я встала,
едва рассвело.
Глава XVI
После этой ночи, проведенной без сна, мне и хотелось и страшно было снова
увидеться с мистером Рочестером. Я жаждала услышать его голос, но боялась
встретиться с ним взглядом. Всю первую половину дня я ежеминутно ожидала его
появления; хотя он и был редким гостем в классной комнате, но все же иногда
забегал на минутку, и мне почему-то казалось, что в этот день он непременно
появится.
Однако утро прошло, как обычно: ничто не нарушило моих мирных занятий с
Аделью. Вскоре после завтрака я услышала какой-то шум в комнате рядом со
спальней мистера Рочестера, а затем голоса миссис Фэйрфакс, Ли и
кухарки — жены Джона, и даже грубоватый бас самого Джона. До меня
донеслись восклицания:
Какое счастье, что хозяин не сгорел в постели.
Опасно оставлять на ночь зажженную свечу!
—
Слава богу, что ...
Закладка в соц.сетях
