Жанр: Любовные романы
Джейн Эйр
...ального
благородного отца
. Лорд Ингрэм, как и его
сестры, очень высок. Как и они, он красив, но, подобно Мери, кажется вялым и
апатичным, точно рост заменил ему все: живость и горячность крови и даже ум.
Но где же мистер Рочестер?
Он входит последним. Я не смотрю на арку, но вижу его. Я стараюсь
сосредоточить свое внимание на спицах и петлях кошелька, который
вяжу, — мне хотелось бы думать только об этой работе и видеть только
серебряные бусинки и шелковые нитки, лежащие у меня на коленях. Однако я
отчетливо вижу его фигуру и невольно вспоминаю нашу последнюю встречу, после
того как я оказала ему то, что он назвал важной услугой, и он держал мою
руку в своей, наблюдая за мной взглядом, полным глубокого волнения, доля
которого относилась и ко мне! Как сблизил нас этот миг! Что же произошло с
тех пор, что встало между нами? Отчего теперь мы так далеки, так чужды друг
другу? Я не ждала, что он подойдет и заговорит со мной, поэтому нисколько не
удивилась, когда он даже не взглянув на меня, уселся в другом конце комнаты
и принялся беседовать с дамами.
Как только я убедилась, что его внимание занято ими и что я могу незаметно
смотреть на него, я невольно устремила на него свой взор. Мои глаза не
повиновались мне, они то и дело обращались в его сторону и останавливались
на нем. Смотреть на него доставляло мне глубокую радость — волнующую и
вместе с тем мучительную, драгоценную, как золото без примеси, но таящую в
себе острую боль. Удовольствие, подобное тому, какое должен испытывать
погибающий от жажды человек, который знает, что колодец, к которому он
подполз, отравлен, но все же пьет божественную влагу жадными глотками.
Должно быть, верна поговорка:
Не по хорошу мил, а по милу хорош
. Лицо
моего хозяина, бледное, смуглое, с угловатым массивным лбом, широкими,
черными как смоль бровями, глубоким взглядом, резким профилем и решительным,
суровым ртом — воплощение энергии, твердости и воли, — не могло
считаться красивым, если иметь в виду обычные каноны красоты, но мне оно
казалось более чем прекрасным, оно было для меня полно интереса и
неодолимого очарования, оно лишало меня власти над моими чувствами и
отдавало их во власть этого человека. Я не хотела любить его; читатель
знает, какие я делала усилия, чтобы вырвать из своей души первые побеги этой
любви; а теперь, при мимолетном взгляде на него, они снова ожили и мощно
зазеленели. Он заставил меня опять полюбить его, хотя сам, по-видимому, даже
не замечал меня.
Я сравнивала его с гостями. Что значило перед ним галантное изящество Линов,
томная элегантность лорда Ингрэма и даже военная осанка полковника Дэнта!
Что значило все это в сравнении с природным обаянием мистера Рочестера и его
внутренней силой! Меня нисколько не восхищали ни манеры их, ни осанка;
однако я вполне допускала, что большинство женщин сочло бы их
привлекательными, красивыми, внушительными. И они же сочли бы мистера
Рочестера угрюмым и некрасивым. Я видела улыбки его гостей, слышала их смех.
В мерцании свечей было, кажется, больше души, чем в этих улыбках; звон
колокольчика был содержательнее, чем этот смех. И я видела, как улыбался
мистер Рочестер: его суровые черты смягчились, в глазах вспыхнули блеск и
нежность, взгляд стал проникновенным и ласковым. Он говорил в эту минуту с
Луизой и Эми Эштон, и меня удивило, как равнодушно они отнеслись к его
взгляду, который как будто проникал в самую глубину души; я ожидала, что они
опустят глаза и что румянец окрасит их щеки, и с радостью отметила в них
всякое отсутствие волнения.
Он для них не то, что для меня, — думалось
мне, — между ними нет ничего общего, а между нами есть — я уверена
в этом; я чувствую, как меня влечет к нему, я понимаю тайный язык его
взглядов и движений. Хотя его богатство и положение в обществе и разделяют
нас, в моем уме и в моем сердце, в моей крови и в моих нервах есть нечто,
что меня роднит с ним. Неужели это я говорила себе всего несколько дней
назад, что мое дело — только получать от него жалованье? Неужели это я
запрещала себе видеть в нем что-либо иное, кроме опекуна моей ученицы? Это
было кощунством, надругательством над природой. Все добрые, честные, сильные
чувства моей души невольно устремляются к нему. Я знаю, что должна скрывать
свои переживания, что должна убить в себе всякую надежду, должна помнить,
что он не может любить меня, — ибо, говоря, что между нами есть какое-
то внутреннее родство, я вовсе не предполагаю, что наделена той же силой
влияния и той же способностью очаровывать, как и он. Я хочу только сказать,
что у нас одинаковые с ним вкусы и ощущения. И поэтому я должна то и дело
повторять себе, что мы разлучены навеки; но, пока я живу и мыслю, я не могу
не любить его
.
Подали кофе. Как только вошли мужчины, дамы защебетали, как птички. Разговор
становился все громче и веселей. Полковник Дэнт и мистер Эштон спорят о
политике; их жены внимают им. Гордые вдовы — леди Лин и леди
Ингрэм — любезно беседуют. Сэр Джордж (я забыла описать его наружность:
это очень высокий и розовощекий деревенский джентльмен) стоит перед диваном,
на котором расположились дамы, и, держа в руке чашку кофе, время от времени
вставляет слово. Мистер Фредерик Лин уселся позади Мери Ингрэм и показывает
ей книгу с великолепными гравюрами; она смотрит, улыбается, но сказать ей
нечего. Долговязый и флегматичный лорд Ингрэм стоит, скрестив руки, за
спинкой кресла, на которое уселась веселая и живая Эми Эштон. Время от
времени она поглядывает на него и трещит, как сорока; он нравится ей больше,
чем мистер Рочестер. Генри Лин поместился на скамеечке у ног Луизы. Адель
примостилась тут же. Он пытается говорить с девочкой по-французски, и Луиза
хохочет над его ошибками. Кто же будет парой Бланш Ингрэм? Она стоит у стола
одна, грациозно склонясь над альбомом. Видимо, она ждет, чтобы кто-нибудь
подошел к ней; но слишком долго ждать она не намерена. Она сама подыщет себе
собеседника.
Мистер Рочестер, поговорив с Эштонами, отходит к камину; теперь он один.
Бланш делает несколько шагов и становится против него.
— А мне казалось, мистер Рочестер, что вы не любите детей.
— Так оно и есть.
— Тогда ради чего вы взяли на себя заботу об этой куколке (она указала
на Адель)? Где вы ее подобрали?
— Я не подобрал ее, она была оставлена мне.
— Вам следовало отправить ее в школу.
— Я не мог сделать этого. Школы слишком дороги.
— Ну, вы, вероятно, держите для нее гувернантку. Я только что видела
здесь какую-то особу, — она ушла? Ах нет, она все еще сидит вон там, за
шторой. Вы, конечно, платите ей? По-моему, это стоит не дешевле, и вам в
результате приходится содержать двоих.
Я боялась, или, говоря по правде, надеялась, что упоминание обо мне заставит
мистера Рочестера хоть раз взглянуть в мою сторону, и невольно забилась
поглубже в угол. Но он даже не повернул головы.
— Я об этом не подумал, — сказал он равнодушно, глядя прямо перед
собой.
— Конечно, вы, мужчины, никогда не считаетесь ни с экономией, ни со
здравым смыслом. Вы бы послушали, что говорит мама насчет гувернанток: у нас
с Мери, когда мы были маленькими, их перебывало по крайней мере с десяток.
Одни были отвратительны, другие смешны. И каждая по-своему несносна. Ведь
правда, мама?
— Что ты сказала, мое сокровище?
Молодая особа, представлявшая собой это сокровище, повторила свой вопрос с
надлежащим пояснением.
— Ах, моя дорогая, не упоминай о гувернантках! Одно это слово уже
действует мне на нервы. Бестолковость, вечные капризы!.. Поверьте, я была
просто мученицей! Слава богу, эта пытка кончилась.
Тут миссис Дэнт наклонилась к благочестивой даме и что-то шепнула ей на ухо.
По ответу я поняла, что миссис Дэнт напомнила ей о присутствии здесь одной
из представительниц этой проклятой породы.
— Тем лучше, — заявила леди. — Надеюсь, это послужит ей на
пользу. — И добавила тише, но достаточно громко, чтобы я
слышала: — Я сразу обратила на нее внимание. Ведь я отличная
физиономистка и читаю на ее лице все недостатки этой породы.
— Какие же это недостатки, мадам? — громко спросил мистер
Рочестер.
— Я вам на ухо скажу, какие, — ответила она и трижды
многозначительно качнула своим тюрбаном.
— Но мое любопытство пройдет, оно жаждет удовлетворения именно сейчас.
— Спросите у Бланш, она ближе к вам, чем я.
— О, не отсылай его ко мне, мама. Я могу сказать обо всем этом племени
только одно: они несносны! Правда, я не слишком от них пострадала и скорее
старалась им сама насолить. Какие проделки мы с Теодором устраивали над
нашей мисс Уилсон, и миссис Грейс, и мадам Жубэр! Мери была слишком большой
соней, чтобы участвовать в таких шалостях. Особенно смешно было с мадам
Жубэр. Мисс Уилсон была жалким, болезненным существом, слезливым и
ничтожным, и она не стоила того, чтобы с ней бороться, а миссис Грэйс была
груба и бесчувственна, на нее ничто не действовало. Но бедная мадам Жубэр!
Как сейчас вижу ее ярость, когда мы, бывало, окончательно выведем ее из
себя — разольем чай, раскрошим на полу хлеб с маслом, начнем
подбрасывать книги к потолку и оглушительно стучать линейкой по столу и
каминными щипцами по решетке. Теодор, ты помнишь это веселое время?
— Да, конечно, помню, — грассируя, отозвался лорд Ингрэм. —
Бедная старушенция обычно кричала:
Ах, гадкие дети!
А тогда мы начинали
читать ей нотации за то, что она дерзает учить таких умных детей, как мы, а
сама так невежественна.
— Да, я помню. А потом, Тедо, я помогала тебе изводить твоего учителя,
этого бедного мистера Вининга, ходячую проповедь, как мы его звали. Он и
мисс Уилсон осмелились влюбиться друг в друга, — по крайней мере мы с
Тедо так решили. Нам удалось подметить нежные взгляды и вздохи, которые
казались нам признаками de la belle passion, и все скоро узнали о нашем
открытии. Мы воспользовались им для того, чтобы выжить их из нашего дома.
Мамочка, как только узнала об этой истории, усмотрела в ней безнравственные
тенденции. Разве не так, леди мать?
— Разумеется, душа моя, и я была права. Поверь, существует тысяча
причин, по которым любовные интрижки между гувернантками и учителями не
могут быть допущены ни на мгновение ни в одном порядочном доме. Во-первых...
— Помилосердствуй, мама, избавь нас от перечислений. Право же, мы сами
все это знаем: опасность дурного примера для невинных детских душ,
рассеянность влюбленных — и отсюда пренебрежение своими обязанностями;
затем взаимное их понимание и поддержка, а отсюда дерзость, мятеж и полный
беспорядок. Я права, баронесса Ингрэм из Ингрэм-парка?
— Мой чистый ангел, ты права, как всегда.
— Тогда не о чем больше и говорить. Давайте переменим тему.
Эми Эштон, которая не слышала или не обратила внимания на этот приказ,
заявила своим кротким голоском маленькой девочки:
— А мы с Луизой тоже дразнили нашу гувернантку, но она была так добра,
что все решительно переносила. Ничем нельзя ее было вывести из себя. Она
никогда на нас не сердилась. Ведь верно, Луиза?
— Никогда! Мы могли делать что угодно: шарить в ее столе или рабочей
корзинке, все перевернуть вверх дном в ее ящиках. Она была так добродушна,
что давала нам все, чего бы мы ни попросили.
— Ну, — заметила мисс Ингрэм с саркастической усмешкой, —
кажется, все теперь займутся воспоминаниями о своих гувернантках. Во
избежание этого я еще раз предлагаю другую тему. Мистер Рочестер, вы
поддерживаете меня?
— Сударыня, я поддерживаю вас в этом, как и во всем остальном.
— Тогда беру дальнейшее на себя. Сеньор Эдуардо, вы нынче в голосе?
— Донна Бианка, если вы прикажете, я буду в голосе.
— А тогда, сеньор, слушайтесь моего королевского приказа —
приведите в готовность ваши легкие и другие вокальные органы, чтобы служить
моим желаниям.
— Кто не захочет быть Риччио при столь божественной Мери?
— Бросьте вашего Риччио! — воскликнула она, тряхнув кудрями и
направляясь к роялю. — Я считаю, что скрипач Давид был препротивным
субъектом, черный Босвел нравится мне гораздо больше. По-моему, мужчина
ничего не стоит, если в нем нет чего-то дьявольского. Пусть история говорит
что угодно, но, мне кажется, он был как раз таким диким, неистовым героем
злодейского типа, какому я согласилась бы отдать свою руку.
— Джентльмены, вы слышите? Кто из вас больше всего похож на
Босвела? — воскликнул мистер Рочестер.
— Я бы сказал, что, пожалуй, вы, — отозвался полковник Дэнт.
— Клянусь честью, я вам чрезвычайно благодарен! — отозвался мистер
Рочестер.
Мисс Ингрэм, с горделивой грацией усевшись за рояль, расправила вокруг себя
пышные складки своей белоснежной одежды и заиграла бравурное вступление.
Вместе с тем она продолжала говорить. Очевидно, она была сегодня в ударе. Ее
речи и выражение лица были предназначены, казалось бы, для того, чтобы не
только вызывать восхищение, но прямо-таки ослеплять своих слушателей.
Сегодня она, видимо, собиралась показать себя особенно бесшабашной и смелой.
— О, мне так надоели наши теперешние молодые люди! — восклицала
Бланш, исполняя оглушительные пассажи на рояле. — Бедные, ничтожные
существа, которые не смеют шага сделать за решетку папиного парка и даже до
решетки боятся дойти без маминого позволения и охраны. Это люди, которые
только и заняты своим красивым лицом, белыми руками и маленькими ногами. Как
будто настоящему мужчине нужна красота! Как будто очарование не является
исключительным преимуществом женщины, ее законным достоянием и наследием!
Некрасивая женщина — это просто оскорбление природе. От мужчин же
требуется только одно — сила и решительность. Пусть их девизом будет
охота, стрельба, война, — все остальное вздор. Будь я мужчиной, мой
девиз был бы именно таков.
— Когда я решу выйти замуж, — продолжала она, сделав паузу, хотя
никто ей не возражал, — я найду себе такого мужа, который не будет
соперничать со мной в красоте, а скорее будет оттенять ее. Я не потерплю
соперника у своего престола, моя власть должна быть безраздельна; я хочу,
чтобы он любовался только мной, а не собственным отражением в зеркале. А
теперь, мистер Рочестер, пойте, я буду вам аккомпанировать.
— Повинуюсь.
— Вот песенка корсара. Вы знаете теперь мое отношение к корсарам.
Поэтому спойте ее con spirite.
— Приказания, исходящие из уст мисс Ингрэм, кажется, воспламенили бы
стакан снятого молока.
— Берегитесь! Если вы не сумеете мне угодить, я пристыжу вас, показав,
как нужно исполнять такие вещи.
— Вы хотите выдать мне премию за неспособность? Теперь я уж наверное
провалюсь.
— Ну, смотрите! Если вы это сделаете нарочно, я вам назначу
соответствующее наказание.
— Мисс Ингрэм должна быть снисходительна, так как она может возложить
наказание, превышающее человеческие силы.
— Объясните, что это значит? — приказала молодая дама.
— Извините меня, сударыня, никаких объяснений здесь не нужно. Чуткость
должна подсказать вам, что ваша нахмуренная бровь уже является серьезнейшим
наказанием.
— Пойте, — снова приказала Бланш и заиграла громкий аккомпанемент.
Теперь я могу ускользнуть
, — решила я. Но звуки, раздавшиеся вслед за
тем, заставили меня остановиться. Миссис Фэйрфакс говорила, что у мистера
Рочестера прекрасный голос, — и действительно, у него был глубокий,
мощный бас, в который он вкладывал особое чувство, особую выразительность.
Этот голос проникал в сердце и странно волновал. Я подождала, пока последний
глубокий и полный звук замер и снова зажурчал прерванный на мгновение
разговор. Тогда я выбралась из своего уголка и вышла через боковую дверь,
которая, к счастью, находилась поблизости. Я очутилась в узеньком коридоре,
ведущем в холл. Сделав несколько шагов, я заметила, что у меня развязалась
ленточка туфли, и чтобы завязать ее, опустилась на колено на ковер у
подножия лестницы. В это время за мной открылась дверь из столовой. Кто-то
из мужчин вышел оттуда. Я торопливо поднялась и очутилась лицом к лицу с
мистером Рочестером.
— Как вы поживаете? — спросил он.
— Очень хорошо, сэр.
— Отчего вы не подошли и не поговорили со мной в гостиной?
Мне казалось, что я могла задать ему тот же вопрос; но я не осмелилась и
просто сказала:
— Я не решилась беспокоить вас, так как вы, видимо, были заняты, сэр.
— Что вы делали в мое отсутствие?
— Ничего особенного, занималась, как обычно, Аделью.
— И стали гораздо бледней, чем были. Я увидел это с первого же взгляда.
Что случилось?
— Решительно ничего, сэр.
— Вы не простудились в ту ночь, когда едва не утопили меня?
— Ничуть.
— Вернитесь в гостиную, вы убегаете слишком рано.
— Я устала, сэр.
Он с минуту смотрел на меня.
— И чем-то огорчены, — сказал он. — Чем? Расскажите мне!
— Ничем, решительно ничем. Я не огорчена.
— А я утверждаю, что огорчены. И настолько, что еще одно слово — и
на ваших глазах выступят слезы, — видите, они уже появились, сверкают,
и вот уже одна капля катится по щеке. Если бы у меня было время и я бы не
опасался, что какой-нибудь сплетник слуга пройдет здесь, я бы все-таки
добился от вас, в чем дело. Ну, на сегодня отпускаю вас. Но имейте в виду,
что, пока здесь мои гости, я хочу, чтобы вы появлялись в гостиной каждый
вечер; таково мое желание, пожалуйста, не пренебрегайте им. А теперь идите и
пришлите Софи за Аделью. Спокойной ночи, моя... — он смолк, прикусил
губу и торопливо вышел.
Глава XVIII
Дни в Торнфильдхолле проходили весело и в суете. Как отличались они от
первых трех месяцев, которые я провела под этой крышей, полных тишины,
однообразия и уединения! Казалось, отсюда изгнаны все печальные чувства,
забыты все мрачные воспоминания. Везде была жизнь, все было полно движения.
Нельзя было пройти по коридору, раньше столь тихому, или войти в одну из
парадных комнат, раньше столь пустынных, не встретив хорошенькую камеристку
или элегантного камердинера.
Кухня, буфетная, людская, столовая, вестибюль — всюду было полно людей,
а гостиные пустели только тогда, когда голубое небо и волшебный солнечный
свет чудесного весеннего дня звали гостей в парк. Но даже когда погода
испортилась и дождь зарядил на несколько дней, это не повлияло на настроение
гостей. Домашние развлечения стали только более оживленными и
разнообразными, вследствие того, что прогулкам на открытом воздухе был
положен конец.
В первый вечер, когда решили переменить программу, я была крайне озадачена:
все заговорили об игре в шарады, а я, по своему невежеству, не понимала, что
это значит. Были призваны слуги, обеденные столы передвинуты, свечи
перенесены, стулья расставлены полукругом перед аркой. Мистер Рочестер и
другие джентльмены отдавали распоряжения, а дамы порхали вверх и вниз по
лестницам, то и дело слышались звонки, которыми они призывали своих
горничных. Была приглашена миссис Фэйрфакс и запрошена о том, какие имеются
в доме запасы одежды, шалей и всякого рода декоративных тканей. Были
осмотрены гардеробы на третьем этаже, и горничные притащили вниз груды
парчовых платьев, атласных камзолов, черных шелковых плащей и кружевных
жабо; часть вещей была отобрана и отнесена в гостиную.
Тем временем мистер Рочестер снова пригласил дам и теперь отбирал некоторых
из них в свою группу.
— Мисс Ингрэм, конечно, пойдет ко мне. — Затем он выбрал обеих
барышень Эштон и миссис Дэнт. Он взглянул на меня: я случайно оказалась
неподалеку, так как застегивала миссис Дэнт расстегнувшийся браслет.
— А вы будете играть? — спросил он.
Я отрицательно покачала головой, очень опасаясь, как бы мистер Рочестер не
вздумал настаивать; но он этого не сделал и разрешил мне спокойно вернуться
на мое обычное место.
Мой хозяин и его группа скрылись за драпировкой. Остальное общество, по
указанию полковника Дэнта, расселось на стульях, расставленных полукругом.
Один из джентльменов, мистер Эштон, видимо, заметив меня в углу, предложил
пригласить и меня в их компанию. Но леди Ингрэм запротестовала:
— Нет, — услышала я ее слова. — Разве вы не видите, что она
слишком глупа?
Вскоре зазвонил колокольчик, и занавес поднялся. В глубине высилась крупная
фигура сэра Джорджа Лина (которого мистер Рочестер также пригласил в свою
группу), закутанная в белую простыню. Перед ним на столе лежала большая
раскрытая книга. Рядом стояла Эми Эштон, в плаще мистера Рочестера, и также
держала в руках книгу. Кто-то незримый весело названивал в колокольчик.
Тогда Адель (которая потребовала, чтобы ее тоже включили в игру) выбежала
вперед и разбросала на полу цветы из корзины, висевшей у нее на руке. Но вот
появилась величественная мисс Ингрэм, во всем белом, с длинной вуалью на
голове и в венке из роз. Рядом с ней выступал мистер Рочестер; они вдвоем
приблизились к столу и опустились на колени; миссис Дэнт и Луиза Эштон,
также одетые в белое, стали позади. Последовала церемония в виде пантомимы,
в которой нетрудно было узнать церемонию брачного обряда. Когда он был
окончен, полковник Дэнт и его группа посовещались шепотом, и затем полковник
возгласил:
— Брайд!
Мистер Рочестер поклонился, и занавес был опущен.
Наступил довольно длинный перерыв, затем занавес снова поднялся. Перед
зрителями открылась более тщательно подготовленная сцена. Как я уже
упоминала, из столовой в гостиную вели две ступеньки. И вот примерно на
расстоянии ярда от них мы увидели большой мраморный бассейн, в котором я
узнала одну из достопримечательностей нашей оранжереи; бассейн этот обычно
стоял окруженный тропическими растениями, и в нем плавали золотые рыбки.
Очевидно, доставить сюда это громоздкое сооружение стоило немалых трудов.
На полу возле бассейна сидел мистер Рочестер, в одежде из восточных тканей и
с тюрбаном на голове. Его темные глаза, смуглая кожа и резкие черты как
нельзя больше соответствовали такому костюму: он выглядел настоящим
восточным эмиром, героем экзотической легенды. Затем появилась мисс Ингрэм.
На ней было также восточное одеяние — широкий алый шарф опоясывал ее
бедра, на голове был вышитый платок, ее чудесные руки были обнажены до плеч;
одной рукой она грациозно поддерживала на голове кувшин. Ее фигура, черты
лица, весь ее облик наводили на мысль об иудейской принцессе патриархальных
времен, и таковую она, видимо, и должна была изображать.
Она приблизилась к бассейну и склонилась над ним, словно желая наполнить
кувшин, затем снова поставила его на голову. Но вот сидевший возле бассейна
обратился к ней с просьбой. Она поспешно опустила руку с кувшином и дала ему
напиться. Тогда он вынул из-за пазухи шкатулку, открыл ее и извлек оттуда
драгоценные браслеты и серьги. Женщина изобразила удивление и восторг.
Преклонив колена, он сложил сокровища к ее ногам. Она взглядом и жестами
выразила недоверие и радость. Незнакомец надел браслеты на ее руки и вдел
серьги ей в уши. Это были Елеазар и Ревекка; не хватало только верблюдов.
И снова группа отгадывающих склонилась друг к другу головами. Очевидно, они
не могли решить, какое слово или слог изображены в этой сцене. Тогда
полковник Дэнт попросил представить целое. Занавес снова опустился.
Когда он поднялся в третий раз, открылась только часть гостиной, остальное
пространство было скрыто ширмой, задрапированной какой-то грубой темной
материей. Мраморный бассейн исчез. На его месте стоял деревянный стол и
кухонная табуретка. Все это освещалось тусклым светом фонаря, так как свечи
были погашены.
На этом мрачном фоне выделялась фигура человека; он сидел, стиснув руки на
коленях и опустив глаза. Я узнала мистера Рочестера, хотя его лицо было
загримировано и одежда в беспорядке (рубаха свисала с одного плеча, словно
была порвана во время драки), а выражение отчаяния и злобы и растрепанные,
торчащие волосы действительно изменили его лицо до неузнаваемости. Когда он
сделал движение, звякнула цепь: на его руках были
...Закладка в соц.сетях
