Жанр: Любовные романы
Джейн Эйр
...ога. По обе стороны ее широко и вольно раскинулись поля, где уже
бродил скот; а маленькие коричневые птички, порой трепыхавшиеся в кустах,
были похожи на блеклые листья, которые забыли упасть.
Дорога, ведшая в Хэй, непрерывно поднималась в гору. Пройдя половину пути, я
присела на ступеньку изгороди, которой огорожено было поле. Я закуталась в
плащ и сунула руки в муфту, так что мне не было холодно, хотя морозило все
сильнее: это доказывала толстая корка льда, покрывавшая тропинку, по которой
еще недавно, после внезапной оттепели, стекал ручеек. С моего места мне
хорошо был виден весь Торнфильд; подо мной, в центре долины, высился серый
массив дома с зубчатыми стенами: он резко выделялся на фоне рощицы с черными
грачиными гнездами. Я сидела до тех пор, пока среди деревьев не опустилось
солнце, пунцовое и ясное. Тогда я повернула на восток.
Над холмом стояла луна; она была еще бледна, как облачко, но быстро
становилась все ярче и поднималась все выше, озаряя деревню, которая
тянулась по верху холма, полускрытая деревьями, и посылала в небо голубые
струйки дыма из своих многочисленных труб. До нее оставалась еще миля, но в
глубокой тишине уже доносились ко мне несложные звуки ее жизни. Мой слух
улавливал также ропот ручьев, текущих где-то в ущельях и оврагах; по ту
сторону Хэя было много возвышенностей, и, конечно, там были ручьи: в
прозрачной вечерней тишине доносилось их журчание — не только самых
близких, но и самых отдаленных.
И вдруг в тихий ропот и журчание, такие далекие и вместе с тем такие
отчетливые, ворвались иные звуки: раздался громкий топот, какой-то
металлический лязг, заглушившие мягкий лепет струй; не так ли на картине
кряжистый утес или мощные извилины старого дуба, выступив отчетливо и резко,
вдруг закроют от вас и лазурный холм вдали, и солнечный горизонт, и
жемчужные облака, где краски неуловимо переходят одна в другую.
Шум доносился с дороги: видимо, приближалась лошадь. Ее еще не видно было за
поворотом, но топот становился все громче. Я быстро поднялась со ступеньки,
однако дорога была здесь слишком узка, и пришлось снова сесть, чтобы лошадь
могла пройти. В те дни я была молода, и какие только фантастические образы,
то смутные, то ослепительные, не волновали мое воображение! Среди прочего
вздора в моей душе жили и далекие воспоминания о детских сказках; и когда
они снова всплывали, юность придавала им ту силу и живость, каких не знает
детство. Пока я ожидала в сумерках появления лошади, все более
приближавшейся, мне вспомнились некоторые из сказок Бесси, где фигурировал
дух, известный жителям Северной Англии под названием Гитраша: он появляется
в образе коня, мула или большой собаки и бегает по пустынным дорогам, иногда
настигая запоздалых путников, — так же как сейчас меня настигала эта
лошадь.
Она была уже совсем рядом, но я все еще не видела ее. И вдруг, кроме топота,
я услышала шорох, и из кустов выбежала огромная собака, резко выделявшаяся
на фоне бурого орешника своей черной с белым шерстью. Она в точности
соответствовала воплощению Гитраша, как его описывала Бесси: существо,
похожее на льва, с длинной шерстью и крупной головой. Пес спокойно пробежал
мимо, даже не обратив на меня загадочного собачьего взора, как мне и
представлялось заранее. Позади шла лошадь, очень крупная; на ней сидел
всадник. Появление человеческого существа — всадника — сразу же
рассеяло чары. Никто никогда не ездил верхом на Гитраше, он всегда появлялся
один; духи же, насколько я понимала, хотя и могли принимать образ
бессловесного животного, вряд ли соблазнились бы оболочкой обыкновенного
человека. Нет, это был не Гитраш, а просто путник, спешивший в Милкот
ближайшей дорогой. Он миновал меня, и я продолжала идти вперед, но, сделав
несколько шагов, обернулась: я услышала, что лошадь скользит по обледенелой
тропинке. Путник воскликнул:
Этого еще не хватало!
, и тут же лошадь
грохнулась. Я остановилась. Конь и всадник лежали на земле. Собака подбежала
и, убедившись, что и всадник и лошадь беспомощны, начала лаять так громко,
что вечерние холмы отозвались звонким эхом на этот басистый лай, неожиданно
гулкий и мощный. Она обнюхала поверженного всадника, и его коня, а затем
подбежала ко мне, — ведь это все, что она могла сделать: кругом не было
никого, чтобы просить о помощи. И я вняла ее молчаливой мольбе и подошла к
всаднику, который силился выпутаться из стремян. Судя по его энергичным
движениям, он, видимо, не очень пострадал при падении; все же я не
удержалась и спросила его:
— Вы ушиблись, сэр?
Кажется, он выругался, но я и сейчас в этом не уверена; во всяком случае, он
пробормотал что-то и не сразу ответил.
— Не могу ли я вам чем-нибудь помочь? — снова спросила я.
— Отойдите куда-нибудь подальше, — ответил он наконец и
приподнялся, сначала встав на колени, а затем во весь рост. После этого
раздался грохот скользящих копыт, стук и звон, сопровождаемые понуканием
всадника, а также лаем и прыжками пса, и я невольно отступила как можно
дальше. Однако мне не хотелось уходить, не увидев результата этих усилий.
Наконец попытки увенчались успехом: лошадь снова стала на ноги, а собака
успокоилась после приказа хозяина:
Куш, Пилот!
Тогда путник, наклонившись,
стал ощупывать свое колено и ступню, словно проверяя их целость; видимо, он
все же испытывал боль, ибо схватился за ступеньку, с которой я только что
поднялась, и сел на нее.
Мне очень хотелось быть ему полезной или по крайней мере проявить внимание,
и я опять подошла к нему.
— Если вы ушиблись, сэр, и вам нужна помощь, я могу сходить в
Торнфильдхолл или Хэй.
— Благодарю вас, я и так обойдусь! Кости у меня целы, просто
вывих, — и он, снова приподнявшись, сделал попытку стать на ноги,
однако это движение вызвало у него болезненное
ой!
.
Еще не окончательно стемнело, да и луна светила все ярче, так что я видела
его совершенно отчетливо. На нем был плащ для верховой езды с меховым
воротником и стальными застежками. Фигуру его было трудно рассмотреть, но он
казался среднего роста и широкоплеч. Лицо смуглое, черты суровые, лоб
массивный. Глаза под густыми сросшимися бровями горели гневным упрямством.
Уже не юноша, он, пожалуй, еще не достиг средних лет, — ему могло быть
около тридцати пяти. Я не чувствовала перед ним ни страха, ни особой
робости. Будь он романтическим молодым героем, я бы не отважилась надоедать
ему расспросами и навязывать свои услуги, но я, вероятно, еще не видела
красивых юношей и, уж конечно, ни с одним не говорила. В теории я
преклонялась перед красотой, галантностью, обаятельностью; но если бы я
встретила все эти достоинства, воплощенными в мужском образе, я бы сразу
поняла, что такой человек не найдет во мне ничего притягательного, и бежала
бы от него, как от огня или молнии, которые скорее пугают, чем влекут к
себе.
Если бы незнакомец улыбнулся мне и добродушно ответил, когда я обратилась к
нему, если бы отклонил мою просьбу с приветливой благодарностью, — я,
может быть, пошла бы дальше, не возобновив своих вопросов; но его сердитый
вид и резкий тон придали мне смелости. Корда он сделал мне знак уйти, я
осталась на месте и заявила:
— Я ни в коем случае не могу бросить вас здесь, сэр, в такой поздний
час, на пустынной дороге; по крайней мере пока вы не окажетесь в силах сесть
на лошадь.
Когда я сказала это, он поднял глаза. До сих пор он едва ли хоть раз
взглянул на меня.
— Вам самой давно пора быть дома, — сказал он, — если ваш дом
по соседству. Откуда вы взялись?
— Вон оттуда, снизу. И я ничуть не боюсь, — ведь светит луна; я с
удовольствием сбегаю в Хэй, если хотите; да мне и нужно туда на почту —
отправить письмо.
— Вы живете там, внизу? Вы хотите сказать — вон в том доме с
башнями? — спросил он, указывая на Торнфильдхолл, залитый ярким лунным
светом и тем резче выделявшийся на фоне лесов, которые издали казались
сплошной темной массой.
— Да, сэр.
— А чей это дом?
— Мистера Рочестера.
— Вы знаете мистера Рочестера?
— Нет, я его никогда не видела.
— Разве он не живет там?
— Нет.
— А вы знаете, где он теперь?
— Нет, не знаю.
— Вы не прислуга в доме, это ясно. Вы... — Он остановился, окинув
взглядом мою одежду, которая была, как всегда, очень проста: черный
мериносовый плащ и черная касторовая шляпка; и то и другое не надела бы даже
камеристка знатной дамы. Он, видимо, затруднялся решить, кто же перед ним. Я
помогла ему:
— Я гувернантка.
— Ах, гувернантка, — повторил он. — Черт побери, я и забыл!
Гувернантка! — и снова принялся рассматривать меня. Минуты через две он
поднялся со ступеньки, но едва сделал движение, как лицо его снова
исказилось от боли.
— Я не стану посылать вас за помощью, — сказал он, — но вы
сами можете мне помочь, если будете так добры.
— Хорошо, сэр.
— У вас нет зонтика, которым я мог бы воспользоваться как тростью?
— Нет.
— Тогда постарайтесь взять мою лошадь и подвести ее ко мне. Вы не
боитесь?
Сама я побоялась бы коснуться лошади, но так как мне было предложено это
сделать, пришлось послушаться. Положив свою муфту на ограду, я подошла к
рослому коню и попыталась схватить его за уздечку, однако лошадь была
горячая и не давала мне приблизиться. Я делала все новые попытки, но тщетно.
При этом я смертельно боялась ее передних копыт, которыми она непрерывно
била. Путник ждал, наблюдая за мной; наконец он рассмеялся.
— Да, уж я вижу, — сказал он, — гора отказывается идти к
Магомету! Поэтому все, что вы можете сделать, это помочь Магомету подойти к
горе.
Я приблизилась к нему.
— Извините меня, — сказал он, — необходимость заставляет меня
воспользоваться вашей помощью.
Его рука тяжело легла на мое плечо, и, весьма ощутительно надавив на него,
путник доковылял до своей лошади. Как только ему удалось взять в руки
уздечку, он сразу же подчинил себе коня и вскочил в седло, делая при этом
ужасные гримасы, так как вывихнутая щиколотка причиняла ему при каждом
движении резкую боль.
— Ну вот, — сказал он; и я видела, что он уже не кусает себе
губы. — Дайте мне мой хлыст, вон он лежит возле изгороди.
Я поискала хлыст и подала ему.
— Благодарю вас, а теперь бегите с вашим письмом в Хэй и возвращайтесь как можно скорее домой.
Он коснулся лошади шпорами, она взвилась на дыбы, затем поскакала галопом.
Собака бросилась следом, и все трое быстро исчезли из виду, —
Я подобрала свою муфту и зашагала дальше. Эпизод был закончен и уже отошел в
прошлое; в нем не было ничего значительного, ничего романтического и,
пожалуй, ничего интересного; и все же он внес какое-то разнообразие хотя бы
в один час моей бесцветной жизни. Кто-то нуждался в моей помощи и попросил
ее; я ее оказала. Мне удалось что-то сделать, и я была рада этому; и хотя
услуга эта была ничтожной и случайной, все же я имела возможность
действовать, а я так устала от своего однообразного существования. Это новое
лицо было как новая картина в галерее моей памяти, оно резко отличалось от
всех хранившихся там образов: во-первых, это было лицо мужчины; во-вторых,
оно было смуглое, решительное и суровое. И это лицо все еще стояло перед
моими глазами, когда я вошла в Хэй и бросила письмо в почтовый ящик. Я
видела это лицо перед собой, пока спускалась под гору, торопясь домой. Дойдя
до изгороди, я приостановилась, словно ожидая, что опять услышу на дороге
топот копыт, увижу всадника в плаще и большого ньюфаундлендского пса,
похожего на Гитраша. Но передо мной лишь темнела изгородь и серебристая
подстриженная ива безмолвно возносила свою стройную вершину навстречу лучам
луны. Я ощущала только легчайшее дуновение ветра, проносившегося за милю
отсюда между деревьями, обступившими Торнфильд. И когда я посмотрела вниз,
туда, откуда доносился этот непрерывный шелест, мой взгляд невольно отметил
одно из окон фасада, в котором трепетал огонек. Это напомнило мне о том, что
уже поздно, и я поспешила домой.
Мне не хотелось возвращаться в Торнфильд: переступить через его порог —
значило вернуться домой, в стоячее болото; опять бродить по безмолвному
холлу, подниматься по мрачной лестнице, сидеть в своей одинокой комнатке, а
затем беседовать с безмятежной миссис Фэйрфакс и проводить длинные зимние
вечера только с ней, с ней одной — одна мысль об этом была способна
погасить то легкое возбуждение, которое было вызвано моей прогулкой, и снова
сковать мои силы цепями однообразного и слишком тихого существования,
безмятежность и спокойствие которого я уже переставала ценить. Как полезно
было бы мне тогда очутиться среди бурь и треволнений необеспеченной жизни,
чтобы тоска по тишине и миру, которые меня сейчас так угнетали, пришли ко
мне как результат сурового и горького опыта; да, это было мне так же
необходимо, как долгая прогулка человеку, засидевшемуся в слишком удобном
кресле.
У ворот я помедлила, помедлила и на лужайке перед домом. Я ходила взад и
вперед по мощеной аллее; ставни стеклянной входной двери были прикрыты, и я
не могла заглянуть внутрь. Казалось, и взор мой и душа влеклись прочь от
этого мрачного здания, от этой серой громады, полной темных
закоулков, — таким оно по крайней мере мне тогда представлялось, —
к распростертому надо мною небу, к этому голубому морю без единого облачка.
Луна торжественно поднималась все выше, ее лик словно парил над холмами, из-
за которых она показалась; и они отступали все дальше и дальше вниз, тогда
как она стремилась к зениту, в неизмеримые и неизведанные бездны полуночного
мрака. А за ней следовали трепетные звезды; при виде их мое сердце задрожало
и горячее побежала в жилах кровь. Но иногда достаточно пустяка, чтобы
возвратить нас на землю: в холле пробили часы, и это заставило меня
оторваться от луны и звезд; я открыла боковую дверь и вошла.
В холле было полутемно, горела только бронзовая лампа высоко под потолком;
на нижних ступеньках дубовой лестницы лежал теплый красноватый
отблеск, — он падал из большой столовой, раздвижные двери которой были
открыты; в камине жарко пылал огонь, бросая яркие блики на мраморную
облицовку и медную каминную решетку, на пышные пунцовые шторы и полированную
мебель; он озарял также и расположившуюся перед камином группу. Но едва я
успела взглянуть на нее, едва до меня донеслись веселые голоса, среди
которых мне послышался и голос Адели, как дверь уже захлопнулась.
Я поспешила в комнату миссис Фэйрфакс; здесь тоже топился камин, но свечи не
были зажжены, и хозяйка отсутствовала. Зато перед камином важно уселся
большой, черный с белым, пес, совершенно такой же, как встреченный мною на
дороге Гитраш. Он настолько был похож на того пса, что я невольно
произнесла:
Пилот!
— и собака поднялась, подошла и стала обнюхивать
меня. Я погладила ее, а она помахала пушистым хвостом. Но животное все еще
казалось мне каким-то фантастическим существом, я не могла представить себе,
откуда оно взялось. Позвонив, я попросила, чтобы принесли свечу; кроме того,
мне хотелось узнать, что у нас за гость. Вошла Ли.
— Откуда эта собака?
— Она прибежала за хозяином.
— За кем?
— За хозяином, за мистером Рочестером. Он только что приехал.
— Да что вы? И миссис Фэйрфакс у него?
— Да, и мисс Адель. Они все в столовой, а Джона послали за врачом. С
хозяином случилось несчастье: его лошадь упала, и он вывихнул себе ногу.
— Лошадь упала на дороге в Хэй?
— Да, когда он спускался с холма. Она поскользнулась на обледеневшей
тропинке.
— А... Принесите мне, пожалуйста, свечу, Ли.
Ли принесла свечу, а за ней следом вошла миссис Фэйрфакс, повторившая мне ту
же новость. Она добавила, что мистер Картер, врач, уже прибыл и находится
сейчас у мистера Рочестера. Затем она вышла распорядиться относительно чая,
а я поднялась наверх, чтобы раздеться.
Глава XIII
По требованию врача мистер Рочестер рано лег в этот вечер и поздно поднялся
на следующее утро, А когда наконец сошел вниз, то сразу же занялся делами:
явился его управляющий и кое-кто из арендаторов.
Нам с Аделью пришлось освободить библиотеку. Она служила теперь приемной для
посетителей. В одной из комнат наверху затопили камин, я перенесла туда наши
книги и устроила там классную комнату. В это же утро мне пришлось убедиться,
что Торнфильд стал иным. В доме уже не царила тишина, как в церкви: через
каждый час или два раздавался стук в парадную дверь или звон колокольчика, в
холле слышались шаги и разнообразные голоса, — ручеек из внешнего мира
заструился через наш дом, ибо этот дом обрел хозяина. Что касается
меня — так он мне нравился больше.
В этот день нелегко было заниматься с Аделью. Она то и дело выбегала из
комнаты и, перегнувшись через перила, высматривала, не видно ли где мистера
Рочестера, и то и дело изобретала предлоги, чтобы сойти вниз, но я
подозревала, что у нее одна цель — библиотека, где ее отнюдь не желали
видеть; а когда я, наконец, рассердилась и велела ей сидеть смирно, она
продолжала все время болтать о своем друге, monsieur Edouard Fairfax de
Rochester, как она его называла (я до сих пор не знала всех его имен), строя
предположения относительно тех подарков, какие он ей привез: он, видимо,
вчера вечером намекнул ей, что, когда из Милкота приедет его багаж, она
найдет там коробку, содержимое которой будет для нее небезынтересно.
— А это значит, — продолжала она по-французски, — что там
есть подарок для меня, а может быть, и для вас, мадемуазель. Он спросил
меня, как зовут мою гувернантку. Говорит:
Это такая маленькая особа,
худенькая и бледненькая?
Я сказала, что да, такая. Ведь это же правда,
мадемуазель?
Мы с моей ученицей, как обычно, обедали в комнате миссис Фэйрфакс; во вторую
половину дня пошел снег, и мы остались в классной комнате. В сумерки я
разрешила Адели убрать книги и сойти вниз, ибо, судя по тишине и по тому,
что никто не звонил у парадного входа, можно было предположить, что мистер
Рочестер, наконец, свободен. Оставшись одна, я подошла к окну, но ничего не
было видно — снег и сумерки образовали плотную пелену и скрыли от глаз
даже кусты на лужайке. Я опустила штору и вернулась к камину.
Вглядываясь в причудливый пейзаж, возникший из пылающих углей и пепла, я
старалась уловить в нем сходство с виденным мною изображением
Гейдельбергского замка на Рейне, когда вошла миссис Фэйрфакс. С ее
появлением рассеялись мрачные мысли, которые уже подстерегали меня,
воспользовавшись моим одиночеством.
— Мистеру Рочестеру будет очень приятно, если вы и ваша ученица придете
сегодня вечером пить чай в гостиную, — сказала она. — Он был так
занят весь день, что не мог пригласить вас к себе раньше.
— А в котором часу будет чай? — осведомилась я.
— О, в шесть часов. В деревне он ведет правильный образ жизни. Самое
лучшее, если вы переоденетесь сейчас же. Я пойду с вами и помогу вам. Вот
вам свеча.
— Разве необходимо переодеваться?
— Да, лучше бы. Я всегда к вечеру переодеваюсь, когда мистер Рочестер
дома.
Эта церемония показалась мне несколько претенциозной, однако я вернулась к
себе и вместо черного шерстяного надела черное шелковое платье; это было мое
лучшее платье, и притом единственная смена, если не считать светло-серого,
которое, по моим ловудским понятиям о туалетах, я считала слишком нарядным и
годным лишь для высокоторжественных случаев.
— Сюда нужно брошку, — сказала миссис Фэйрфакс.
У меня было лишь одно украшение — жемчужная брошка, которую мне
подарила на память мисс Темпль. Я приколола ее, и мы сошли вниз. Не имея
привычки к общению с посторонними, я чувствовала себя особенно смущенной
оттого, что предстану перед мистером Рочестером после столь официального
вызова. Я предоставила миссис Фэйрфакс войти в столовую первой и спряталась
за нее, когда мы проходили через комнату; затем, миновав арку с опущенной
драпировкой, я вошла в элегантную гостиную.
На столе стояли две зажженные восковые свечи и еще две — на камине. В
тепле и свете ослепительно пылавшего камина растянулся Пилот, а рядом с ним
стояла на коленях Адель. На кушетке, слегка откинувшись назад, полулежал
мистер Рочестер, его нога покоилась на валике; он смотрел на Адель и на
собаку. Пламя ярко освещало все его лицо. Я сразу же узнала в нем вчерашнего
незнакомца, — это были те же черные густые брови, тот же массивный
угловатый лоб, казавшийся квадратным в рамке темных волос, зачесанных набок.
Я узнала его резко очерченный нос, скорее характерный, чем красивый,
раздувающиеся ноздри, говорившие о желчности натуры, жесткие очертания губ и
подбородка, — да, все это носило, несомненно, отпечаток угрюмости. Его
фигура — он был теперь без плаща — соответствовала массивной
голове; не отличаясь ни высоким ростом, ни изяществом, он все же был сложен
превосходно, ибо при широких плечах и груди имел стройный стан.
Мне казалось, что мистер Рочестер заметил, как мы вошли, но, может быть, не
хотел это обнаружить, ибо не поднял головы, когда мы приблизились.
— Вот мисс Эйр, сэр, — сказала миссис Фэйрфакс с присущим ей
спокойствием.
Он поклонился, все еще не отводя глаз от ребенка и собаки.
— Пусть мисс Эйр сядет, — сказал он. И в его чопорном и
принужденном поклоне, в нетерпеливых, однако вежливых интонациях его голоса
было что-то, как бы говорившее: какое мне, черт побери, дело до того, здесь
мисс Эйр или нет! В данную минуту я нисколько не расположен ее видеть.
Я села, и мое смущение исчезло. Безукоризненно вежливый прием вызвал бы,
вероятно, во мне чувство неловкости. Я бы не сумела ответить на него с
подобающей изысканной любезностью; но эта своенравная резкость снимала с
меня всякие обязательства, спокойствие же и самообладание, наоборот, давали
мне преимущество над ним. Кроме того, в эксцентричности его поведения было
что-то неожиданное и вызывающее. И мне было интересно посмотреть, как он
будет держаться дальше.
Впрочем, он продолжал вести себя так, как вел бы себя истукан, то есть не
двигался и не говорил. Миссис Фэйрфакс, видимо, находила, что кто-нибудь
должен же быть любезен, и начала говорить сама — как обычно, очень
ласково и, как обычно, одни банальности. Она выразила мистеру Рочестеру
сочувствие по поводу того, что ему весь день докучали делами и что у него
такая невыносимая боль, и заметила напоследок, что надо быть очень
терпеливым и осторожным, если он хочет скорее поправиться.
— Сударыня, я попросил бы чашку чая, — был единственный ответ,
последовавший на эту тираду.
Она торопливо позвонила и, когда Ли принесла чайный прибор, принялась с
хлопотливым усердием расставлять чашки. Мы с Аделью перешли к столу, однако
хозяин остался на кушетке.
— Будьте добры, передайте мистеру Рочестеру его чашку, —
обратилась ко мне миссис Фэйрфакс, — как бы Адель не пролила.
Я исполнила ее просьбу. Когда он брал чашку из моих рук, Адель, видимо,
решила, что настала подходящая минута и надо напомнить и обо мне.
— А ведь в вашем чемодане, мсье, наверное есть подарок и для мисс Эйр?
— О каких подарках ты говоришь? — сердито спросил он. — Вы
разве ожидали подарки, мисс Эйр? Вы любите получать подарки? — и он
испытующе посмотрел мне в лицо своими темными, злыми и недоверчивыми
глазами.
— Право, не знаю, сэр. У меня в этом отношении мало опыта, но обычно
считается, что получать подарки очень приятно.
— Обычно считается? А что вы думаете?
— Мне, вероятно, понадобилось бы некоторое время, сэр, чтобы дать вам
удовлетворительный ответ. Ведь подарки бывают разные, и тут надо еще
поразмыслить, прежде чем ответить.
— Вы, мисс Эйр, не так простодушны, как Адель: она откровенно требует
от меня подарка, вы же действуете исподтишка.
— У меня меньше уверенности в моих правах, чем у Адели, она может
опираться на права давнего знакомства и на силу обычая: она утверждает, что
вы всегда ей дарили игрушк
...Закладка в соц.сетях
