Жанр: Любовные романы
Джейн Эйр
...о раз приходилось мне делить между двумя
претендентками драгоценный кусочек серого хлеба, который мы получали в пять
часов! Отдав третьей претендентке по крайней мере половину моего кофе, я
проглатывала остаток вместе с тайными слезами, вызванными мучительным
голодом.
В эти зимние месяцы особенно унылы бывали воскресенья. Нам приходилось
плестись за две мили в брокльбриджскую церковь, где служил наш патрон.
Выходили мы уже озябшие, а до места добирались совершенно окоченевшие: во
время утренней службы руки и ноги у нас немели от стужи. Возвращаться домой
обедать было слишком далеко, и мы получали между двумя службами такую же
крошечную порцию мяса и хлеба, какая нам полагалась за обедом.
По окончании вечерней службы мы возвращались домой открытой холмистой
дорогой; резкий ветер дул с севера, с заснеженных холмов и буквально обжигал
нам лицо.
Я вспоминаю, как мисс Темпль быстро и легко шагала вдоль нашей унылой
вереницы, плотно завернувшись в свой шотландский плащ, полы которого трепал
ветер, и ободряла нас словом и примером, призывая идти вперед, подобно
храбрым солдатам
. Другие учительницы, бедняжки, были обычно слишком
угнетены, чтобы поддерживать нас.
Как мечтали мы, возвращаясь, о свете и тепле яркого камина! Но малышам и в
этом было отказано: перед обоими каминами немедленно выстраивался двойной
ряд взрослых девушек, а позади них, присев на корточки, жались друг к другу
малыши, пряча иззябшие руки под передники.
Небольшим утешением являлся чай, во время которого полагалась двойная порция
хлеба — то есть целый ломоть вместо половины — и, кроме того,
восхитительная добавка в виде тончайшего слоя масла. Мы мечтали об этом
удовольствии от воскресенья до воскресенья. Обычно мне удавалось сохранить
для себя лишь половину этого роскошного угощения, остальное я неизменно
должна была отдавать.
В воскресенье вечером мы обычно читали наизусть отрывки из катехизиса, а
также V, VI и VII главы от Матфея и слушали длинную проповедь, которую нам
читала мисс Миллер; она судорожно зевала, не скрывая утомления. Сон
настолько овладевал младшими девочками, что они валились со своих скамеек и
их поднимали полумертвыми от усталости. Помогало одно: бедняжек выталкивали
на середину комнаты и заставляли стоя дослушать проповедь до конца. Иногда
ноги у них подкашивались, и они, обессилев, опускались на пол; тогда старшие
девочки подпирали их высокими стульями.
Я еще ни разу не упомянула о посещениях мистера Брокльхерста. Надо сказать,
что этот джентльмен отсутствовал почти весь первый месяц моего пребывания в
Ловуде; может быть, он продолжал гостить у своего друга викария. Во всяком
случае, в его отсутствие я была спокойна. Мне незачем говорить о том, почему
я так боялась его. Но в конце концов он явился.
Однажды, после обеда (я находилась в Ловуде уже свыше трех недель), я
сидела, держа в руках аспидную доску, и размышляла над трудным примером на
деление, как вдруг, рассеянно подняв глаза, я увидела, что мимо окна прошла
какая-то фигура. Я почти инстинктивно узнала этот тощий силуэт; и когда две
минуты спустя вся школа, включая и преподавательниц, поднялась en masse, мне
незачем было искать глазами того, кого так приветствовали. Кто-то большими
шагами прошел через классную комнату, и возле мисс Темпль — она тоже
поднялась — вырос тот самый черный столб, который так грозно взирал на
меня, стоя на предкаминном коврике в Гейтсхэде. Я пугливо покосилась на
него. Да, я не ошиблась: это был мистер Брокльхерст, в застегнутом на все
пуговицы пальто, еще больше подчеркивавшем его рост и худобу.
У меня были свои причины опасаться его приезда: я слишком хорошо помнила
ехидные намеки, которые ему делала миссис Рид по поводу моего характера, а
также обещание мистера Брокльхерста поставить мисс Темпль и других
учительниц в известность относительно порочности моей натуры. Все это время
я с ужасом вспоминала его угрозу и каждый день с трепетом ждала этого
человека, сообщение которого о моей прошлой жизни должно было навеки
заклеймить меня как дурную девочку. И вот теперь он был здесь.
Он стоял возле мисс Темпль и что-то тихонько говорил ей на ухо. Я нисколько
не сомневалась, что он рассказывает ей, какая я испорченная, и с мукой
следила за ее взглядом, ожидая каждую минуту, что ее черные глаза обратятся
на меня с отвращением и гневом. Я старалась вслушаться в его шепот, и так
как сидела тут же неподалеку, то мне удалось разобрать большую часть того,
что он говорил. То, что я услышала, на несколько мгновений вернуло мне
спокойствие.
— Я полагаю, мисс Темпль, что нитки, которые я закупил в Лоутоне, можно
пустить в дело, они пригодятся для коленкоровых рубашек, и я подобрал к ним
иголки. Пожалуйста, не забудьте сказать мисс Смит, что я не записал
штопальные иголки, но ей на той неделе пришлют несколько пачек; и,
пожалуйста, чтобы она ни в каком случае не выдавала каждой ученице больше
чем по одной: если давать им по нескольку, они будут небрежничать и
растеряют все. И потом, сударыня, я хотел бы, чтобы с шерстяными чулками
обращались поаккуратнее. Когда я здесь был в последний раз, я пошел на
огород и осмотрел белье, висевшее на веревках; там было много очень худо
заштопанных чулок: дыры на них доказывают, что они чинятся редко и небрежно.
Он замолчал.
— Ваши указания будут исполнены, сэр, — ответила мисс Темпль.
— И потом, сударыня, — продолжал он, — прачка доложила мне,
что вы разрешили некоторым воспитанницам переменить за неделю два раза рюшки
на воротниках. Это слишком часто, — согласно правилам, они могут менять
их только однажды.
— Случай был вполне законный, сэр. Агнес и Катарина Джонстон в тот
четверг получили приглашение на чашку чая к своим друзьям в Лоутон, и когда
они уходили, я разрешила им переменить рюшки.
Мистер Брокльхерст кивнул.
— Ну, один раз — куда ни шло! Но, пожалуйста, чтобы это не
повторялось слишком часто. И потом есть еще одно обстоятельство, крайне меня
удивившее: принимая отчет от экономки, я обнаружил, что за две недели
воспитанницам был дважды выдан второй завтрак, состоявший из хлеба и сыра.
Как это могло произойти? Я еще раз пересмотрел устав и нашел, что там нет
никакого упоминания о втором завтраке. Кто ввел это новшество, кто его
разрешил?
— Это я распорядилась, сэр, — отозвалась мисс Темпль, —
завтрак был так дурно приготовлен, что воспитанницы не могли его есть, а я
не рискнула оставить их голодными до обеда.
— Разрешите мне, сударыня, заметить вам следующее: вы понимаете, что
моя цель при воспитании этих девушек состоит в том, чтобы привить им
выносливость, терпение и способность к самоотречению. Если их и постигло
маленькое разочарование в виде испорченного завтрака — какого-нибудь
пересоленного или недосоленного блюда, то это испытание отнюдь не следовало
смягчать, предлагая им взамен более вкусное кушанье; поступая так, вы просто
тешите их плоть, а значит — извращаете в корне основную цель данного
благотворительного заведения; наоборот, всякий такой случай дает нам лишний
повод для того, чтобы укрепить дух воспитанниц, научить их мужественно
переносить земные лишения. Очень уместна была бы небольшая речь; опытный
воспитатель воспользовался бы таким поводом для того, чтобы упомянуть о
страданиях первых христиан, о пытках, которые переносили мученики, и,
наконец, о призыве господа нашего Иисуса Христа, предложившего своим
ученикам взять свой крест и идти за ним; о его наставлениях, что не единым
хлебом жив человек, но каждым словом, исходящим из уст божьих; о его
божественном утешении:
Если вы жаждете или страждете во имя мое, благо вам
будет
. О сударыня, вложив хлеб и сыр вместо пригоревшей овсянки в уста этих
детей, вы, может быть, и накормили их бренную плоть, но не подумали о том,
какому голоду вы подвергли их бессмертные души!
Мистер Брокльхерст снова сделал паузу, видимо взволнованный собственным
красноречием. Когда он заговорил, мисс Темпль опустила взор; теперь же она
смотрела прямо перед собой, и ее лицо, и обычно-то бледное, постепенно
становилось таким же холодным и неподвижным, как мрамор, и рот ее был сжат
так, что, казалось, только резец скульптора может открыть его.
Тем временем мистер Брокльхерст, стоя возле камина с заложенными за спину
руками, величественно рассматривал воспитанниц. Вдруг он заморгал, как будто
ему что-то попало в глаз, и, обернувшись, сказал торопливее, чем говорил до
сих пор:
— Мисс Темпль, мисс Темпль, что это за девочка с кудрявыми волосами?
Рыжие волосы, сударыня, и кудрявые, вся голова кудрявая! — И, подняв
трость, он указал на ужаснувшую его воспитанницу, причем его рука дрожала.
— Это Джулия Северн, — отозвалась мисс Темпль очень спокойно.
— Джулия Северн или кто другой, сударыня, но по какому праву она
разрешает себе ходить растрепой? Как смеет она так дерзко нарушать все
правила и предписания этого дома, этого благочестивого заведения? Да у нее
на голове целая шапка кудрей!
— Волосы у Джулии вьются от природы, — ответила мисс Темпль еще
спокойнее.
— От природы! Но мы не можем подчиняться природе, — я хочу, чтобы
эти девочки стали детьми Милосердия; и потом, зачем такие космы? Я повторял
без конца мое требование, чтобы волосы были зачесаны скромно и гладко. Мисс
Темпль, эту девушку надо остричь наголо. Завтра же у вас будет парикмахер! Я
вижу, что и у других девушек волосы длиннее, чем полагается, — вон у
той высокой; скажите ей, пусть повернется затылком. Пусть весь первый класс
встанет и обернется лицом к стене.
Мисс Темпль провела носовым платком по губам, словно стирая невольную
улыбку. Однако она отдала приказание, и девушки, наконец поняв, что от них
требуется, выполнили его. Я слегка откинулась назад, и мне были видны с моей
парты взгляды и гримасы, которыми они сопровождали этот маневр. Жаль, что
мистер Брокльхерст не видел их: возможно, он тогда понял бы, что, сколько бы
он ни трудился над внешней оболочкой, внутренний мир девочек был от него
бесконечно далек.
В течение пяти минут рассматривал он оборотную сторону этих живых медалей,
затем изрек, — и слова его прозвучали как смертный приговор:
— А космы следует остричь!
Мисс Темпль, видимо, что-то ему возразила.
— Сударыня, — продолжал он, — я служу владыке, царство
которого не от мира сего. И моя миссия — умерщвлять в этих девушках
вожделения плоти, научить их сохранять стыдливость и скромность, а не
умащать свои волосы и рядиться в пышные одежды; каждая из этих молодых особ
носит косы, и их, конечно, заплело тщеславие; всех их, повторяю я, нужно
остричь... Вы только подумайте о том, сколько времени они теряют...
Здесь мистера Брокльхерста прервали: в комнату вошли гости, это были три
дамы. Им следовало бы прийти несколько раньше и выслушать его проповедь об
одежде, ибо они были пышно разряжены в бархат, шелк и меха. На двух
молоденьких (красивые девушки лет шестнадцати-семнадцати) были входившие
тогда в моду касторовые шляпки, украшенные страусовыми перьями, а из-под
этих изящных головных уборов ниспадали на шею густые пряди тщательно завитых
волос; пожилая дама куталась в дорогую бархатную шаль, обшитую горностаем, а
на лбу у нее красовались фальшивые локоны.
Это были барышни Брокльхерст с матерью; мисс Темпль встретила их и проводила
на почетные места. Они, видимо, приехали вместе с достоуважаемым мистером
Брокльхерстом и производили в верхних комнатах самый тщательный обыск, пока
он беседовал о делах с экономкой, выспрашивал прачку и поучал директрису.
Теперь они обрушились со всевозможными упреками и замечаниями на мисс Смит,
которой было поручено наблюдение за бельем и надзор за спальнями. Но у меня
не было времени вслушиваться в то, что они говорят, — другое отвлекло и
приковало мое внимание.
Прислушиваясь к речам мистера Брокльхерста и мисс Темпль, я не забыла
принять меры для собственной безопасности. Решив, что самое лучшее
оставаться незамеченной, я притворилась чрезвычайно углубленной в свою
задачу и держала доску так, чтобы заслонить ею лицо. Может быть, меня и не
заметили бы, но моя доска вдруг выскользнула у меня из рук и упала на
пол, — раздался ужасный, предательский треск. Все взоры обратились ко
мне; теперь я знала, что все погибло, и, наклонившись, чтобы подобрать
осколки доски, приготовилась к худшему. Оно не замедлило разразиться.
— Какая неосторожная девочка! — сказал мистер Брокльхерст и сейчас
же добавил: — Кстати — это новая воспитанница. — Я не успела
перевести дыхание, как он уже продолжал: — Я должен сказать по поводу
нее несколько слов. — Затем, возвысив голос, — каким громким он
показался мне! — заявил: — Пусть девочка, разбившая доску, выйдет
вперед.
Своими силами я бы не могла подняться, все мои члены точно онемели; но две
взрослые девушки, сидевшие по бокам, поставили меня на ноги и подтолкнули
навстречу грозному судье, а мисс Темпль ласково подвела меня к нему и
ободряюще шепнула:
— Не бойся, Джен, я видела, что ты не нарочно; ты не будешь наказана.
Но этот ласковый шепот вонзился в мое сердце, как кинжал.
Еще минута, и она будет считать меня низкой лицемеркой
, — подумала я;
и мое сердце забилось от приступа страшного гнева против таких людей, как
господа Риды, Брокльхерсты и компания: я ведь не Элен Бернс.
— Принесите вон тот стул, — сказал мистер Брокльхерст, указывая на
очень высокий стул, с которого только что встала одна из старших девушек;
стул был принесен. — Поставьте на него эту девочку.
Кто-то поставил меня на стул. Кто, не помню: я ничего не сознавала; я только
видела, что стою на одном уровне с носом мистера Брокльхерста и что этот нос
в двух шагах от меня, а подо мною волнуются оранжевые и лиловые шелка и
целое облако серебристых перьев.
Мистер Брокльхерст пристально посмотрел на меня и откашлялся.
— Сударыни, — сказал он, обращаясь к своему семейству, — мисс
Темпль, наставницы и дети! Вы видите эту девочку?
Конечно, они видели; я чувствовала, что все глаза устремлены на меня, и они,
точно зажигательные стекла, обжигают мою кожу.
— Смотрите, она еще молода и кажется обычным ребенком. Бог, по своему
милосердию, дал ей ту же оболочку, какую он дал всем нам; она не отмечена
никаким уродством. Кто мог бы предположить, что отец зла уже нашел в ней
слугу и помощника? Однако, к моему прискорбию, я должен сказать, что это
так.
Наступила пауза, во время которой я почувствовала, что мне уже удается
сдержать дрожь, сотрясавшую все мои члены: ведь так или иначе суда не
избежать, а испытание нужно вынести с твердостью.
— Дорогие дети! — продолжал с пафосом проповедник. — Это
печальный, это горестный случай! Но мой долг предупредить вас, ибо девочка,
которая могла бы быть одной из смиренных овец господних на самом деле —
отверженная, это не член верного стада, она втерлась в него. Она —
враг. Берегитесь ее, остерегайтесь следовать ее примеру; если нужно —
избегайте ее общества, исключите ее из ваших игр, держитесь от нее подальше.
А вы, наставницы, следите за ней: наблюдайте за каждым ее движением,
взвешивайте каждое слово, расследуйте каждый поступок, наказывайте плоть,
чтобы спасти душу, — если только спасение возможно, ибо это дитя (мой
язык едва мне повинуется), этот ребенок, родившийся в христианской стране,
хуже любой маленькой язычницы, которая молится Браме и стоит на коленях
перед Джаганатом... Эта девочка — лгунья!
Затем последовала десятиминутная пауза, в течение которой я, уже овладев
собой, наблюдала, как вся женская половина семьи Брокльхерстов извлекла из
карманов носовые платки и прижала их к глазам, причем мамаша качала головой,
а обе барышни шептали:
Какой ужас!
Мистер Брокльхерст продолжал:
— Все это я узнал от ее благодетельницы, той благочестивой и
милосердной дамы, которая удочерила ее, сироту, воспитала, как собственную
дочь, и за чью доброту и великодушие этот злосчастный ребенок отплатил такой
черной, такой жестокой неблагодарностью, что в конце концов ее добрейшая
покровительница была вынуждена разлучить ее с собственными детьми, чтобы эта
девочка своим порочным примером не осквернила их чистоту; она прислана сюда
для исцеления, как в старину евреи посылали своих больных к озеру Вифезда. И
вы, наставницы и директриса, прошу вас, — не давайте водам застаиваться
и загнивать вокруг нее.
После этого риторического заключения мистер Брокльхерст застегнул верхние
пуговицы пальто и пробормотал что-то, обращаясь к своему семейству; дамы
встали, поклонились мисс Темпль, и вот знатные гости выплыли из комнаты.
Дойдя до двери и обернувшись, мой обличитель сказал:
— Пусть она еще полчаса стоит на стуле. И пусть с ней сегодня никто не
разговаривает.
И вот я стояла на этом возвышении; еще несколько минут назад мне казалось
постыдным стоять посреди комнаты, а теперь я была как бы пригвождена к
позорному столбу. Мои чувства трудно описать; но когда они нахлынули на
меня, подступая к горлу и прерывая мое дыхание, одна из девочек встала и
прошла мимо меня; на ходу она подняла на меня глаза. Какой странный свет был
в них! Как пронизывал их лучистый взгляд! Сколько новых, высоких чувств
пробудилось во мне! Как будто мученик или герой, пройдя мимо рабы или
обреченной жертвы, передал ей часть своей силы. Я подавила подступавшие
рыдания, подняла голову и решительно выпрямилась. Элен Бернс, подойдя к мисс
Смит, задала ей какой-то нелепый вопрос относительно своей работы, выслушала
замечание по поводу неуместности этого вопроса и тут же вернулась на место;
но, снова проходя мимо меня, она мне улыбнулась. Какая это была улыбка! Теперь-
то я понимаю, что в этой улыбке отразился ее незаурядный ум и высокое
мужество; улыбка преобразила ее резкие черты — худенькое личико,
запавшие серые глаза, и на них лег отблеск какой-то ангельской доброты, хотя
в это самое время на руке Элен Бернс красовалась
повязка неряхи
и всего
лишь час тому назад я слышала, как мисс Скетчерд отчитывала ее, обещая
посадить на хлеб и воду за то, что Элен, переписывая упражнение, закапала
его чернилами. Таково несовершенство человеческой природы! Ведь и на солнце
есть пятна, но глаза людей, подобных мисс Скетчерд, способны видеть только
мелкие изъяны и слепы к яркому блеску небесных светил.
Глава VIII
Полчаса еще не успели истечь, как часы пробили пять; воспитанницы были
отпущены и пошли в столовую пить чай. Тогда я осмелилась слезть со стула. В
комнате царил глубокий сумрак. Я забилась в уголок и села на пол. Та
волшебная сила, которая до сих пор поддерживала меня, стала иссякать,
наступила реакция, и охватившая меня скорбь была так непреодолима, что я
упала ниц и зарыдала. Элен Бернс уже не было подле меня, ничто меня не
поддерживало; предоставленная самой себе, я дала волю слезам, и они оросили
доски пола, на которых я лежала. Я так старалась быть послушной, я хотела
так много сделать в Ловуде: найти друзей, заслужить уважение и любовь! И я
уже достигла известных успехов: как раз в это утро я была переведена в число
первых учениц; мисс Миллер похвалила меня; мисс Темпль одобрительно
улыбнулась, она обещала заняться со мной рисованием и дать мне возможность
изучать французский язык, если я в течение двух ближайших месяцев буду
делать такие же успехи. Мои соученицы относились ко мне благожелательно,
сверстницы обращались, как с равной, и никто не оскорблял меня. И вот я
лежала здесь, растоптанная и опозоренная! Удастся ли мне когда-нибудь
подняться?
Никогда!
— решила я и страстно пожелала себе смерти. В то время как
я, рыдая, бормотала это пожелание, кто-то приблизился ко мне. Я подняла
голову, — снова возле меня была Элен Бернс, в этой длинной пустой
комнате угасающий свет камина смутно озарил ее фигурку. Она принесла мне
кофе и хлеба.
— Ну-ка, поешь немного, — сказала она.
Но я отодвинула от себя и хлеб и кофе: мне казалось, что я подавлюсь первым
же глотком и первой крошкой хлеба. Элен, вероятно, смотрела на меня с
удивлением; я никак не могла овладеть собой, сколько ни старалась, и
продолжала громко рыдать. Тогда она села рядом со мной на пол, охватила
колени руками и положила на них голову. В таком положении она просидела
долго, безмолвная, как изваяние. Я первая заговорила:
— Элен, Элен, как ты можешь сидеть с девочкой, которую все считают
лгуньей?
— Неправда, Джен! Только восемьдесят человек слышали, что тебя так
назвали. А в мире сотни миллионов людей.
— Но какое мне дело до миллионов? Те восемьдесят, которых я знаю,
презирают меня.
— Джен, ты, право же, ошибаешься: наверно, никто в нашей школе не
презирает и не ненавидит тебя; наоборот, я уверена, что многие тебя очень
жалеют.
— Как они могут жалеть меня после того, что сказал мистер Брокльхерст?
— Мистер Брокльхерст не бог; он даже не почтенный, всеми уважаемый
человек. Здесь его не любят, да он ничего и не сделал, чтобы заслужить
любовь. Вот если бы он обращался с тобой, как со своей любимицей, тогда у
тебя нашлось бы много врагов, и явных и тайных; но ведь это не так, и
большинство девочек, наверно, охотно посочувствовали бы тебе, если бы только
смели. Может быть, учительницы и старшие день-два будут к тебе холоднее, но
в душе они расположены к тебе; старайся по-прежнему хорошо вести себя, и эти
чувства проявятся тем сильнее, чем больше они были скрыты. Кроме того,
Джен... — Она остановилась.
— Ну что, Элен? — сказала я, взяв ее за руку. Она нежно стала
растирать мои пальцы, чтобы согреть их, и продолжала:
— Если весь мир будет ненавидеть тебя и считать тебя дурной, но ты
чиста перед собственной совестью, ты всегда найдешь друзей.
— Да, Элен! Я понимаю, главное — знать, что я не виновата; но
этого недостаточно: если никто не будет любить меня, лучше мне умереть. Я не
вынесу одиночества и ненависти, Элен. Чтобы заслужить любовь твою, или мисс
Темпль, или еще кого-нибудь, кого я действительно люблю, я согласилась бы,
чтобы мне сломали руку или бык забодал меня. Я охотно бы стала позади
брыкающейся лошади, чтобы она ударила меня копытом в грудь...
— Успокойся, Джен! Ты слишком заботишься о любви окружающих. Ты слишком
горячо все принимаешь к сердцу. Творец, создавший твое тело и вдохнувший в
него жизнь, дал тебе более твердую опору, чем твое слабое
я
или чем
подобные тебе слабые создания. Кроме нашей земли, кроме человеческого рода,
существует незримый мир, царство духов. Этот мир окружает нас, он повсюду; и
духи оберегают нас, их дело — стоять на страже; и хотя бы мы умирали от
стыда и горя, хотя бы нас окружало презрение и ненависть угнетала бы
нас, — ангелы видят наши мучения, они скажут, что мы не виноваты (если
это действительно так; а я знаю, что ты невиновна и что низкое обвинение
мистера Брокльхерста исходит от миссис Рид; сразу же увидела по твоим
горящим глазам, по твоему чистому лбу, что у тебя правдивая душа). А бог
только ждет, когда наш дух отделится от плоти, чтобы увенчать нас всей
полнотою награды. Зачем же поддаваться отчаянию, если жизнь недолга, а
смерть — верный путь к счастью и свету?
Я молчала. Элен успокоила меня, но в этом покое была какая-то неизъяснимая
печаль. Я чувствовала веяние скорби в ее словах, но не могла понять, откуда
эта скорбь. А когда она замолчала, ее дыхание стало учащенным и она
закашлялась коротким, сухим кашлем, я мгновенно забыла о собственном горе,
охваченная смутной тревогой за нее.
Положив голову на плечо Элен, я обняла ее; она привлекла меня к себе, и мы
сидели молча. Но это продолжалось недолго, ибо в комнате появился кто-то
третий. Ветер прогнал тяжелые тучи, и ярко засияла полная луна; ее луч, упав
в одно из окон, осветил и нас и приближавшуюся к нам фигуру, в которой мы
узнали мисс Темпль.
— Я ищу тебя, Джен Эйр, — сказала она, — я хочу, чтобы ты
зашла ко мне в комнату; а раз здесь Элен Бернс, пусть зайдет и она.
Мы встали и, следуя за нашей наставницей, прошли по лабиринту коридоров и
поднялись по лестнице.
В ее комнате ярко горел камин и было очень уютно. Мисс Темпль предложила
Элен Бернс сесть в низенькое кресло у ками
...Закладка в соц.сетях
