Жанр: Любовные романы
Джейн Эйр
...о их выследили и остановили. Мисс Рид выследила их; я думаю, это
она из зависти; а теперь они с сестрой живут как кошка с собакой, вечно
ругаются.
— Ну, а Джон Рид?
— О, дела у него не так хороши, как бы хотелось его маме. Он поступил
было в университет, да его оттуда исключили — так, что ли, говорят?
Потом его дяди хотели, чтобы он стал адвокатом и изучал право, но он такой
беспутный молодой человек, никогда из него толку не выйдет, по-моему.
— А как он выглядит?
— Мистер Джон очень высокий. Некоторые считают, что он хорош собой, но
у него ужасно толстые губы.
— А миссис Рид?
— Миссис располнела и с лица ничего, но только в душе она неспокойна:
ее огорчает поведение мистера Джона. Он пропасть денег транжирит.
— Это она вас послала сюда, Бесси?
— Конечно, нет! Мне самой уже давно хотелось повидать вас; и когда я
узнала, что от вас было письмо и что вы собираетесь уехать куда-то далеко, я
решила — поеду и взгляну на нее, пока она еще близко.
— Боюсь, что вы разочаровались во мне, Бесси. — Я сказала это
смеясь, ибо заметила, что взгляд Бесси, хотя и почтительный, не выражал
никакого восхищения.
— Нет, мисс Джен, не то чтобы... Вы очень элегантны, настоящая леди. А
большего я от вас и не ожидала: вы и ребенком не были красавицей.
Я улыбнулась ее искренним словам. Я чувствовала, что она права, но,
сознаюсь, меня немного огорчил этот отзыв: в восемнадцать лет всякая девушка
хочет нравиться, и сознание, что у нее неблагодарная внешность, не может
быть ей особенно приятно.
— Но я уверена, что вы очень умная, — продолжала Бесси, стараясь
меня утешить. — Чему вы научились? Вы умеете играть на рояле?
— Немного.
В комнате стоял рояль. Бесси открыла его и попросила меня сесть и что-нибудь
сыграть. Я исполнила один-два вальса, и она с энтузиазмом заявила:
— Нашим барышням так не сыграть! Я всегда была уверена, что вы
способнее ко всякому учению, чем они! А рисовать вы умеете? Да?
— Вот один из моих рисунков, над камином.
Это был пейзаж, сделанный акварелью. Я подарила его директрисе в
благодарность за ее любезное посредничество; она вставила картину в рамку и
под стекло.
— Но это же очень красиво, мисс Джен! Лучше не нарисовал бы и наш
учитель рисования, не говоря уже о самих барышнях, которым до этого далеко,
как до неба. А по-французски вы тоже научились?
— Да, Бесси, я читаю и говорю по-французски.
— И умеете вышивать и шить?
— Умею.
— О, да вы стали действительно настоящей леди, мисс Джен! Я всегда была
уверена, что так будет. Вы сами пробьетесь в жизни, без всяких
родственников. Вот о чем я хотела спросить вас: вы когда-нибудь слышали о
родных вашего отца, мисс Эйр?
— Никогда.
— Вы знаете, миссис всегда говорила, что они бедные и простые. Может
быть, они и бедные, но я уверена, что они такие же благородные, как и Риды.
Один раз, лет семь тому назад, в Гейтсхэд приезжал какой-то мистер Эйр и
хотел повидать вас; миссис сказала, что вы в школе, за пятьдесят миль от
нашего дома. Он, видно, был очень огорчен, так как не мог дольше
задерживаться. Мистер Эйр уезжал куда-то за границу, и судно должно было
уйти из Лондона через день-два. На вид он настоящий джентльмен, и я думаю,
что это был брат вашего отца.
— А куда же он ехал, Бесси?
— На какой-то остров, за тысячу миль, где вино делают. Мне буфетчик
объяснил...
— На Мадейру? — догадалась я.
— Да, да, вот именно, — он так назвал.
— Значит, он уехал?
— Да; он и нескольких минут не пробыл у нас. Миссис держалась с ним
очень гордо. Она потом называла его:
Этот паршивый торговец
. Мой Роберт
предполагает, что он торгует вином.
— Очень возможно, — ответила я, — а может быть, он агент или
служащий винодельческой фирмы.
Мы с Бесси пробеседовали о старине больше часа, затем она ушла. Я виделась с
нею в течение нескольких минут на другое утро в Лоутоне, когда дожидалась
дилижанса. Мы окончательно простились перед дверью гостиницы
Герб
Брокльхерстов
и разошлись в разные стороны: она направилась к вершине
холма, чтобы там дождаться оказии для возвращения в Гейтсхэд; я села в
дилижанс, которому предстояло отвезти меня в неведомые окрестности Милкота,
где меня ждали другие обязанности и другая жизнь.
Глава XI
Новая глава романа похожа на новое действие в пьесе. И когда я на этот раз
отдерну перед тобой занавес, читатель, вообрази себе комнату в милкотской
гостинице
Георг
, оклеенную безвкусными обоями, какие обычно бывают в
гостиницах; вообрази ковер под стать обоям, обычную мебель, украшения над
камином, олеографии на стенах и среди них обязательные портреты Георга III и
принца Уэльского, а также картину, изображающую смерть генерала Вольфа. Все
это освещает керосиновая лампа, висящая посередине потолка, и яркий огонь
камина, возле которого я сижу в плаще и шляпке; моя муфта и зонтик лежат на
столе, и я стараюсь распрямить свои иззябшие и онемевшие члены, скованные
шестнадцатичасовым путешествием в холодный октябрьский день. Я выехала из
Лоутона в четыре утра, а часы в Милкоте только что пробили восемь.
Но хотя тебе и покажется, читатель, что я чувствую себя в этой комнате очень
уютно, на самом деле душа моя неспокойна. Я ожидала, что, когда приеду на
место, здесь меня кто-нибудь встретит, и, спускаясь по деревянным ступенькам
лестницы, которую служитель гостиницы приставил к дилижансу для моего
удобства, надеялась, что услышу свою фамилию и увижу экипаж, готовый отвезти
меня в Торнфильд. Однако ничего подобного не случилось, и когда я
осведомилась у слуги, не спрашивал ли кто-нибудь мисс Эйр, я получила
отрицательный ответ. Поэтому мне оставалось только попросить в гостинице
отдельную комнату. И вот я ждала в тревоге, осаждаемая всевозможными
сомнениями и страхами.
Какое мучительное ощущение для юного существа — почувствовать себя
совершенно одиноким в мире, покинутым на произвол судьбы, терзаться
сомнениями — удастся ли ему достичь той гавани, в которую оно
направляется, сознавать, что возвращение, по многим причинам, уже
невозможно. Правда, это ощущение смягчалось присущим каждому приключению
очарованием, и меня согревало пламя гордости; но затем страх снова заслонял
эти чувства; и когда по истечении получаса я все еще была одна, страх
возобладал над всем. Наконец я заставила себя позвонить.
— Есть тут по соседству имение под названием Торнфильд? — спросила
я слугу, который явился на мой звонок.
— Торнфильд? Не слыхал, сударыня. Я сейчас спрошу в ресторане. —
Он исчез, но возвратился немедленно.
— Ваша фамилия Эйр, мисс?
— Да.
— Там вас дожидаются.
Я вскочила, взяла свою муфту, зонтик и поспешила в коридор. Перед открытой
дверью стоял какой-то человек, а на озаренной уличными фонарями мостовой я
смутно различила очертания одноконного экипажа.
— Это, наверно, ваш багаж? — сказал человек отрывисто, увидев меня
и указывая на мой чемодан, который стоял на полу коридора.
— Да.
Он погрузил мой чемодан в экипаж, нечто вроде небольшой кареты; я тоже села
в нее. Когда кучер закрывал дверцу, я спросила, далеко ли до Торнфильда.
— Миль шесть будет.
— А сколько мы проедем?
— Примерно часа полтора.
Он захлопнул дверцу, взобрался на козлы, и мы тронулись в путь. Мы ехали не
спеша, и у меня было достаточно времени для размышлений. Я радовалась, что
приближается конец моему путешествию, и, откинувшись на спинку этого
удобного, хотя и скромного экипажа, отдалась своим мечтам.
Вероятно, — думала я, — судя по простоте экипажа и кучера, миссис
Фэйрфакс не очень богатая женщина. Тем лучше; я уже жила среди богатых людей
и была очень несчастна. Интересно, одна ли миссис Фэйрфакс в доме с этой
девочкой? Если это так и она хоть сколько-нибудь приветлива, я уверена, что
мы поладим: во всяком случае, я буду стараться. Как жаль, что такие старания
не всегда приводят к цели. В Ловуде я приняла решение стараться, была ему
верна и добилась хороших результатов; но я слишком живо помню, как все мои
попытки угодить миссис Рид встречали с ее стороны только насмешки. Дай бог,
чтобы миссис Фэйрфакс не оказалась второй миссис Рид; впрочем, если это и
случится, я не обязана оставаться у нее. В самом крайнем случае я снова
поищу себе места. Интересно, далеко ли мы отъехали?
Я опустила окно и выглянула наружу. Милкот был позади; судя по обилию огней,
это был большой город, гораздо больше Лоутона. Сейчас, насколько я могла
судить, мы проезжали обширный выгон, но кругом были разбросаны отдельные
дома. Я видела, что мы находимся в совершенно иной местности, чем
Ловуд, — более многолюдной, но менее живописной, более оживленной, но
менее романтической.
Дороги были грязны, ночь туманна. Кучер почти все время ехал шагом, и
полтора часа, наверно, растянулись до двух; наконец он обернулся ко мне и
сказал:
— Ну, теперь недалеко и до Торнфильда.
Я снова выглянула в окно; мы проезжали мимо церкви: я увидела на фоне неба
очертания приземистой колокольни, колокола которой как раз вызванивали
четверть. Я увидела также на склоне холма узкую полоску огней, — это
был, вероятно, поселок или деревенька. Минут десять спустя кучер слез и
открыл ворота: мы въехали, и они захлопнулись за нами. Мы медленно поднялись
по аллее и скоро очутились перед домом. В одном окне сквозь занавески
пробивался свет, все остальные были темны. Лошадь остановилась у подъезда. Я
вышла из экипажа и вступила в дом.
Дверь отперла горничная.
— Прошу вас следовать за мной, сударыня, — сказала она.
Через большой квадратный холл со множеством высоких дверей она проводила
меня в комнату, ярко освещенную свечами и пламенем камина, и я в первую
минуту была почти ослеплена, таким резким показался мне этот свет после
темноты, окружавшей меня в течение двух часов; когда я к нему привыкла, моим
глазам представилась приветливая картина.
Вообразите себе маленькую уютную комнату; у жаркого камина круглый стол; в
старинном кресле с высокой спинкой сидит самая чистенькая и аккуратная
старушка, какую только можно себе представить, в чепце, черном шелковом
платье и белоснежном кисейном переднике, — в точности такая, какой я
рисовала себе миссис Фэйрфакс, только менее представительная и более
кроткая. Старушка вязала. У ее ног, мурлыча, сидела большая кошка. Словом,
это был совершенный идеал домашнего уюта. Трудно было вообразить более
успокаивающую встречу для вновь прибывшей молодой гувернантки; здесь вас не
угнетало никакое великолепие, не смущала никакая пышность. Когда я вошла,
старая дама торопливо и радушно поднялась мне навстречу.
— Ну, как вы себя чувствуете, моя дорогая? Боюсь, что вы очень устали с
дороги. Джон ведь везет так медленно, и вы, наверное, озябли? Подойдите к
огню.
— Миссис Фэйрфакс, вероятно? — спросила я.
— Да, вы угадали. Садитесь же.
Она проводила меня к самому креслу, затем начала разматывать мой шарф и
развязывать ленты шляпки; я попросила ее не беспокоиться.
— О, какое же тут беспокойство; ваши руки, наверно, совсем онемели от
холода. Ли, приготовьте поскорей горячий грог и несколько сандвичей; вот вам
ключи от кладовой.
И она извлекла из кармана чрезвычайно внушительную связку ключей и вручила
их горничной.
— Пододвигайтесь же к камину, — продолжала она. — Вы ведь
привезли с собой ваш багаж, дорогая?
— Да, сударыня.
— Я сейчас прикажу отнести его к вам в комнату, — сказала она и
суетливо вышла.
Она обращается со мной, как с гостьей, — подумала я. — Вот не
ожидала такого приема! Я предполагала встретить холодность и чопорность! Что-
то я не слышала, чтобы так обходились с гувернанткой; однако радоваться еще
рано
.
Она вернулась, сама убрала со стола свое вязанье и несколько книг, чтобы
освободить место для подноса, который принесла Ли, и принялась меня угощать.
Я была смущена тем, что оказалась предметом такого внимания, какого мне до
сих пор никто не оказывал, и притом со стороны особы, в подчинении у которой
я должна была находиться. Но так как она сама, видимо, не придавала этому
никакого значения, я решила, что лучше спокойно принять ее любезность.
— Я буду иметь удовольствие видеть сегодня вечером мисс
Фэйрфакс? — спросила я, подкрепившись.
— Что вы говорите, моя дорогая? Я глуховата... — отозвалась старая
дама, приближая свое ухо к моим губам.
Я повторила свой вопрос несколько отчетливей.
— Мисс Фэйрфакс? О, вы, наверно, имеете в виду мисс Варанс? Фамилия
вашей будущей ученицы — Варанс.
— Вот как! Значит, это не ваша дочь?
— Нет, я одинока.
Я охотно продолжила бы этот первый разговор, спросив, какая же связь между
нею и мисс Варанс, но вспомнила, что невежливо задавать слишком много
вопросов. Кроме того, я знала, что постепенно все выяснится само собой.
— Я так рада, — продолжала она, садясь против меня и беря кошку на
колени, — я так рада, что вы, наконец, приехали; будет очень приятно
жить не одной. Жизнь здесь имеет, конечно, свои прелести. Торнфильд —
прекрасный старинный дом, но он уже давно запущен, хотя и сохранил прежнее
величие; а все-таки в зимнее время тоскуешь и в самых пышных хоромах. Ли,
конечно, хорошая девушка, а Джон и его жена вполне достойные люди, —
но, видите ли, ведь это все-таки слуги, и с ними нельзя общаться, как с
равными: нужно соблюдать расстояние, иначе потеряешь авторитет. В течение
прошлой зимы (это была очень суровая зима, если помните, — то снег
идет, то дождь и ветер), от ноября до февраля, мы здесь не видели никого,
кроме мясника да почтальона, и я просто себе места не находила в одинокие
долгие вечера. Правда, Ли мне иногда читала вслух, но, думаю, бедную девушку
это только стесняло. Весной и летом здесь, конечно, лучше: совсем другое
дело, когда светит солнце и дни такие длинные. А потом, в начале осени,
приехала маленькая Адель Варанс с няней, ребенок сразу вносит в дом
оживление; теперь еще вы приехали, и будет совсем весело.
Мне стало тепло на сердце от слов этой достойной старушки; я придвинула свое
кресло поближе к ней и высказала искреннее пожелание, чтобы мое общество
оказалось для нее таким приятным, как она надеялась.
— Но нынче я не дам вам сидеть поздно, — сказала она, — уже
двенадцатый час, а вы были в пути весь день и, наверно, очень устали. Если
ноги у вас согрелись, я провожу вас в вашу спальню. Я приказала приготовить
вам комнату рядом с моей; правда, она небольшая, но, я думаю, вам там будет
лучше, чем в одном из этих больших парадных покоев: в них только мебель
красивая, но они такие пустые, унылые, я сама там никогда не сплю.
Я поблагодарила ее за внимание и, так как действительно чувствовала себя
утомленной после длинного путешествия, выразила готовность уйти к себе. Она
взяла свечу, и я последовала за ней. Проверив, заперта ли входная дверь, и
вынув ключ из замка, она стала подниматься по лестнице. Ступени и перила
были дубовые; окно над лестницей — высокое, с цветными стеклами; и это
окно, и длинный коридор, в который выходили двери спален, напоминали скорее
церковь, чем жилой дом. На лестнице и в коридоре было холодно, как в
подвале, и веяло пустотой и одиночеством; поэтому я была рада, когда наконец
очутилась в своей комнате — небольшой и обставленной в самом обычном
современном стиле.
Миссис Фэйрфакс пожелала мне спокойной ночи, я заперла дверь и осмотрелась;
приветливый вид этой маленькой комнаты сгладил впечатление от пустого
унылого холла, огромной неосвещенной лестницы и длинного холодного коридора.
И я поняла, что после целого дня физической усталости и душевного напряжения
я, наконец, достигла безопасной пристани. Сердце мое исполнилось радости, и
я опустилась на колени возле кровати, вознося горячую благодарность тому,
кого надлежало благодарить, и не позабыла, перед тем как подняться с колен,
попросить, чтобы он ниспослал мне свою помощь и на моем дальнейшем пути и
чтобы я оказалась достойной дарованной мне милости, которой еще ничем не
заслужила. В эту ночь мне представлялось, что мое ложе не имеет шипов и что
в моей комнате не таится никаких страхов. Усталая и довольная, я быстро и
крепко заснула. Когда я проснулась, был уже день.
Солнце светило сквозь голубые ситцевые занавески, и моя комната показалась
мне особенно веселой и приветливой с ее оклеенными обоями стенами и ковром
на полу; все это было так мало похоже на захватанные оштукатуренные стены
Ловуда и голые доски его полов, что я сразу почувствовала прилив бодрости.
Ведь юность очень чувствительна к внешним впечатлениям. Я подумала, что
новая жизнь для меня уже началась и что в ней будут не только огорчения и
трудности, но также удовольствия и радости. Мне казалось, что перемена
обстановки и появление новых надежд оживляют во мне все мои силы и
способности. Я не могу сказать в точности, чего я ожидала, но чего-то
приятного: может быть, не сегодня и не через месяц, но когда-нибудь, в
неопределенном будущем.
Я встала и тщательно оделась. Несмотря на вынужденную скромность — все
мои туалеты отличались крайней простотой, — я от природы любила
изящество, не в моих привычках было пренебрегать своим внешним видом и тем
впечатлением, которое я произвожу: напротив, я всегда старалась выглядеть
как можно лучше, чтобы хоть в какой-то мере удовлетворить свое стремление к
красоте. Иногда я сожалела о том, что недостаточно красива. Мне хотелось,
чтобы у меня были румяные щеки, точеный нос и маленький алый ротик, хотелось
быть высокой, стройной и хорошо сложенной; мне казалось большим несчастьем,
что я такая маленькая, бледная, что черты у меня неправильные и резкие.
Откуда взялись эти желания и сожаления? Трудно сказать, я и сама не знала,
откуда они. И вот я причесалась как можно тщательнее, надела свое черное
платье — увы, оно имело квакерский вид, но зато сидело
прекрасно, — пришила новую белую манишку и решила, что у меня
достаточно респектабельная внешность, чтобы предстать перед миссис Фэйрфакс,
и что моя ученица по крайней мере не испугается меня. Раскрыв окно и
проверив, все ли в порядке на моем туалетном столике, я вышла.
Я миновала длинный, застланный дорожкой коридор и спустилась по гладким и
скользким дубовым ступеням, затем вошла в холл. Здесь я задержалась на
несколько минут и занялась осмотром картин на стенах (на одной, как я помню,
был изображен угрюмый мужчина в кирасе, а на другой — дама с
напудренными волосами и жемчужным ожерельем вокруг шеи), бронзовой лампы,
свисавшей с потолка, и больших стенных часов, потемневших от времени, в
футляре с причудливой резьбой. Все казалось мне здесь чрезвычайно
торжественным и внушительным, — но ведь я еще так мало видела в жизни.
Дверь холла, до половины застекленная, оказалась открытой; я переступила ее
порог. Было чудесное осеннее утро. Солнце ласково освещало разноцветную
листву рощ и все еще зеленые поля. Выйдя на лужайку, я обернулась, чтобы
взглянуть на фасад дома. Дом был трехэтажный, не слишком большой, но
внушительный: не замок вельможи, а усадьба джентльмена. Зубчатые стены
придавали ему особенно живописный вид. Каменный серый фасад четко выделялся
на фоне деревьев парка, унизанных черными грачиными гнездами, обитатели
которых носились вокруг. Они летали над лужайкой и деревьями и опускались на
большую поляну, отделенную от парка только разрушенной оградой. Вдоль нее
стоял ряд огромных, мощных деревьев — ветвистых, узловатых и
величественных, точно дубы; это был особый вид боярышника, и я сразу поняла,
почему Торнфильд назван так. Дальше тянулись холмы, они были не так высоки и
круты, как в Ловуде, и не казались барьером, отделяющим усадьбу от
остального мира; все же их склоны были тихи и пустынны, и цепь этих холмов,
окружая Торнфильд, придавала ему ту уединенность, которой нельзя было
ожидать в местности, столь близкой к оживленному Милкоту. По склону одного
из холмов карабкалась деревенька, крыши которой были осенены большими
деревьями. Церковь стояла ближе к усадьбе. Ее старинная колокольня
выглядывала из-за небольшого пригорка между домом и воротами.
Я все еще наслаждалась этим мирным видом и приятной свежестью утреннего
воздуха, все еще прислушивалась к крику грачей и любовалась старинным
фасадом дома, размышляя о том, как должна была чувствовать себя здесь
одинокая скромная старушка, какой была миссис Фэйрфакс, когда она сама
появилась на пороге.
— Вы уже встали? — сказала она. — Да вы, я вижу, ранняя
птичка.
Я подошла к ней, она приветливо поздоровалась со мной и поцеловала меня в
щеку.
— Ну, как вам нравится Торнфильд? — спросила она. Я сказала, что
очень нравится.
— Да, — продолжала она, — красивое место; но я боюсь, что
если мистер Рочестер не надумает окончательно здесь поселиться или хотя бы
чаще наезжать сюда, все придет в упадок: такие дома и парки требуют
постоянного присутствия хозяина.
— Мистер Рочестер? — воскликнула я. — Кто же это?
— Владелец Торнфильда, — спокойно отозвалась она. — Разве вы
не знали, что его зовут Рочестер?
Конечно, не знала, я никогда о нем не слышала. Но старая дама, видимо,
считала, что это должно быть известно всем и каждому.
— А я думала, что Торнфильд принадлежит вам.
— Мне? Господь с вами, дитя мое! Что это вам вздумалось! Мне! Да я
только экономка, домоправительница. Правда, я в родстве с Рочестерами по
женской линии, или, вернее, муж был с ними в родстве; он был священником в
Хэе — вон в той маленькой деревушке на холме — и служил в церкви,
что возле ворот. Мать мистера Рочестера была урожденная Фэйрфакс и
троюродная сестра моего мужа. Но я никогда не злоупотребляла этим
родством, — для меня это не имеет никакого значения, я считаю себя
обыкновенной домоправительницей. Мой хозяин всегда вежлив, а больше мне
ничего не нужно.
— А девочка, моя ученица?
— Мистер Рочестер ее опекун; он поручил мне найти для нее гувернантку.
Он, видимо, хочет, чтобы девочка воспитывалась здесь. Да вон и она со своей
bonne, как она называет няню.
Итак, вот решение загадки: приветливая и добрая вдова вовсе не важная дама,
а такая же подчиненная, как и я. От этого она не стала мне менее мила.
Наоборот, я ощутила еще большую радость. Равенство между нами было подлинным
равенством, а не только результатом ее снисходительности; тем лучше — я
могла чувствовать себя еще свободнее.
В то время, как я размышляла об этом открытии, на лужайке показалась
маленькая девочка, за ней спешила ее няня. Я стала рассматривать свою
воспитанницу, которая сначала, видимо, не заметила меня; она была совсем
дитя, хрупкая, не старше семи-восьми лет; бледное, с мелкими чертами личико,
и необыкновенно густые локоны, спадающие до пояса.
— С добрым утром, мисс Адель, — сказала миссис Фэйрфакс. —
Подойдите сюда и познакомьтесь с мисс Эйр; она будет учить вас, чтобы вы
стали со временем образованной молодой особой.
Девочка приблизилась.
— Это моя гувернантка? — спросила она по-французски, указывая на
меня и обращаясь к своей няне, которая ответила:
— Ну да, конечно.
— Они иностранки? — спросила я с изумлением, услышав французскую
речь.
— Няня француженка, а Адель родилась во Франции и, насколько я знаю,
впервые уехала оттуда шесть месяцев назад. Когда девочка появилась здесь,
она совсем не умела говорить по-английски, но теперь уже немного научилась.
Я-то плохо понимаю ее, она слишком путает французский с английским, но вы
ее, наверно, поймете.
К счастью, я имела возможность учиться французскому языку у настоящей
француженки, — я никогда не упускала случая поболтать с мадам
Пьеро, — кроме того, все последние семь лет каждый день учила наизусть
французские стихи и всячески трудилась над приобретением правильного
произношения, т
...Закладка в соц.сетях
