Жанр: Любовные романы
Грозовой перевал
...минут
десять.
- Хотел бы я, чтобы она себя так чувствовала, - ответил он, - злая,
жестокая девчонка!
Гэртон никогда меня не трогает, он ни разу в жизни не ударил меня. А мне было
сегодня лучше
- и вот... - Голос его дрогнул, он всхлипывал.
- Я тебя не ударила! - пробормотала Кэти и прикусила губу, не давая воли
новому
взрыву чувств.
Линтон стонал и вздыхал, точно в сильном страдании, и тянул так с четверть
часа;
нарочно, видно, чтобы привести в отчаяние свою сестру, потому что каждый раз,
когда он
улавливал ее приглушенное всхлипывание, в его голосе звучала новая боль и
волнение.
- Мне жаль, что я причинила тебе вред, Линтон, - сказала она наконец, не
выдержав
терзания. - Но со мной ничего бы не сделалось от такого легкого толчка, и я не
думала, что он
может повредить тебе. Но ведь он тебе не очень повредил - не очень, Линтон? Не
могу же я
уйти домой с мыслью, что сделала тебе зло. Отвечай же! Говори со мной!
- Я не могу говорить с тобой, - прошептал он. - Ты так сильно толкнула
меня, что
теперь я не усну всю ночь, задыхаясь от кашля. Если бы и с тобой так бывало, ты
бы знала, что
это такое, но ты будешь преспокойно спать, пока я тут мучаюсь один-одинешенек.
Хотел бы я
посмотреть, как бы ты сама проводила такие страшные ночи! - И он громко
расплакался от
жалости к самому себе.
- Если страшные ночи для вас - привычное дело, - сказала я, - значит, не
из-за
барышни вам не спиться; не приди она вовсе, вы спали бы ничуть не лучше.
Впрочем, так это
или не так, она больше не станет вас тревожить, и, может быть, вам будет
покойнее, когда мы
уйдем.
- Уйти мне? - спросила печально Кэтрин, склоняясь над ним. - Ты хочешь,
чтобы я
ушла, Линтон?
- Ты не можешь изменить того, что сделала, - ответил он сердито,
отшатнувшись от
нее, - или изменишь только к худшему: разволнуешь, и у меня поднимется жар.
- Значит, мне лучше уйти? - повторила она.
- Во всяком случае, оставь меня в покое, - сказал он, - не переношу, когда
ты много
говоришь.
Она медлила и еще несколько томительных минут не сдавалась на мои уговоры
уйти; но
так как он не заговаривал и не глядел на нее, она в конце концов направилась к
двери, и я за
ней. Нас заставил вернуться громкий стон. Линтон сполз с кресла и нарочно бился
на полу
перед огнем, точно скверный избалованный ребенок, решивший доставлять всем
вокруг как
можно больше огорчений и тревоги. По всему поведению мальчишки я сразу поняла
его натуру
и видела, что было бы безумием потакать ему. Но мисс Кэтрин не разобралась: она
в ужасе
кинулась назад, стала на колени, и плакала, и ласкала его, и уговаривала, покуда
он не утих,
потому что стал задыхаться, никак не из сожаления, что огорчил ее.
- Я положу его на кушетку, - сказала я, - и пусть катается по ней, сколько
ему угодно:
не век же нам стоять и смотреть. Надеюсь, вы теперь убедились, мисс Кэти, что не
тот вы
человек, который может его исцелить, и что причина его болезни не в нежных
чувствах к вам.
Ну его совсем! Идем. Как только он увидит, что рядом нет никого, кто стал бы
обращать
внимание на его дурь, он будет рад полежать спокойно.
Она положила подушку ему под голову, поднесла ему воды; он оттолкнул стакан
и
беспокойно заерзал на подушке, точно это был камень или полено. Кэти попробовала
положить
ее удобней.
- Так я не могу, - сказал он. - Слишком низко голове.
Кэтрин принесла вторую подушку и положила их одна на другую.
- А так слишком высоко, - заворчал неугомонный.
- Как же мне устроить? - спросила она в отчаянии.
Он свесился к ней, когда она стояла возле кушетки, пригнув одно колено, и
не нашел
ничего лучшего, как опереться на ее плечо.
- Нет, так не годится! - сказала я. - Хватит с вас подушки, мастер Хитклиф.
Барышня
и так потратила на вас слишком много времени: мы больше не можем сидеть тут и
пяти минут.
- Можем, можем! - оборвала меня Кэти. - Теперь он хороший и терпеливый. Он
понял
наконец, что этой ночью я буду куда несчастней его, если поверю, что ему стало
хуже из-за
моего прихода, и что я не посмею поэтому прийти еще раз. Скажи правду, Линтон, -
я ведь и в
самом деле больше не должна приходить, если причинила тебе вред.
- Ты можешь приходить, чтоб лечить меня, - ответил он, - ты должна
приходить,
потому что ты в самом деле причинила мне вред: очень большой - ты это знаешь!
Когда вы
пришли, я не был так плох, как сейчас, - ведь не был?
- Но вы сами себя довели до беды плачем и капризами.
- Ничего я тебе не сделала, - сказала его двоюродная сестра. - Во всяком
случае,
теперь мы будем друзьями. И я тебе нужна: ты хочешь, чтобы я иногда навещала
тебя, правда?
- Я же сказал, что хочу, - ответил он нетерпеливо. - Сядь на кушетку и дай
мне
опереться на твои колени. Так мама сидела со мной - целыми днями. Сиди тихо и не
разговаривай, но можешь спеть мне песню, если умеешь петь; или читай наизусть
какую-нибудь длинную интересную балладу - из тех, которым ты обещала меня
научить;
можно и какой-нибудь рассказ. Но лучше балладу. Начинай.
Кэтрин прочитала самую длинную, какую знала на память. Это занятие очень
понравилось обоим. Линтон захотел прослушать вторую балладу и затем еще одну, не
считаясь
с моими настойчивыми возражениями. Так у них тянулось, пока часы не пробили
двенадцать и
мы услышали со двора шаги Гэртона, вернувшегося пообедать.
- А завтра, Кэтрин? Ты придешь сюда завтра? - спросил Хитклиф-младший,
удерживая
ее за платье, когда она нехотя поднялась.
- Нет, - вмешалась я, - ни завтра, ни послезавтра.
Но Кэтрин, видно, дала другой ответ, потому что лицо у Линтона просветлело,
когда она
наклонилась и что-то шепнула ему на ухо.
- Завтра вы не придете и не думайте, мисс! - начала я, когда мы вышли во
двор. - И не
мечтайте!
Она улыбнулась.
- Ох, я приму верные меры, - продолжала я. - Тот замок починят, а больше вы
никаким путем не улизнете.
- Я могу перелезть через ограду, - рассмеялась она. - Мыза - не тюрьма,
Эллен, и ты
при мне не тюремщик. А кроме того, мне без малого семнадцать лет, я взрослая. И
я уверена,
что Линтон быстро поправится, если мне дадут за ним ухаживать. Я старше его, ты
же знаешь,
и умнее: я не так ребячлива. Я очень скоро научусь направлять его, куда захочу -
исподволь,
лаской. Он красивый, славный мальчик, если ведет себя хорошо. В моих руках он
станет просто
прелесть какой! Мы никогда не будем ссориться - ведь не будем? - когда привыкнем
друг к
другу. Он тебе нравится, Эллен?
- Нравится?! - вскричала я. - Молокосос, заморыш, да еще с прескверным
характером.
К счастью, как полагает мистер Хитклиф, он не доживет до совершеннолетия. Я даже
не
уверена, дотянет ли он до весны. Если нет, не велика потеря для его семьи. И
счастье для нас,
что отец забрал его к себе: чем мягче бы с ним обращались, тем он становился бы
назойливей и
эгоистичней. Я рада, что он вам не достанется в мужья, мисс Кэтрин.
Кэтрин помрачнела, услышав эти мои слова. Такой небрежный разговор о его
близкой
смерти оскорбил ее чувства.
- Он моложе меня, - ответила она после довольно долгого раздумья. - Значит,
жить
ему дольше, чем мне, - и он будет, он должен жить, пока я жива! Он сейчас такой
же крепкий,
каким был, когда его только что привезли на север, в этом я уверена. Он
простудился, как папа,
вот и все. Ты говоришь, что папа выздоровеет, - почему же не выздороветь и ему?
- Хорошо, хорошо! - сказала я. - В конце концов нам не о чем беспокоиться.
Слушайте, мисс, и запомните, а я свое слово держу: если вы попытаетесь еще раз
пойти на
Грозовой Перевал со мною или без меня, я все расскажу мистеру Линтону, и, пока
он не
разрешит, ваша дружба с двоюродным братом возобновляться не должна.
- Она уже возобновилась, - проговорила угрюмо Кэти.
- Ну, так ей будет положен конец! - сказала я.
- Посмотрим! - был ответ; и она пустилась вприпрыжку, оставив меня плестись
позади.
Мы обе явились домой раньше обеденного часа, мой господин думал, что мы
гуляли в
парке, и потому не спросил объяснения нашей отлучки. Едва войдя в дом, я
поспешила
переобуться, но на Перевале я слишком долго просидела в мокрых башмаках, и это
не прошло
мне даром. На другое утро я слегла и три недели была не способна исполнять свои
обязанности:
беда, ни разу до той поры не случавшаяся со мной и, добавлю с благодарностью, ни
разу после.
Моя маленькая госпожа была просто ангел - сидела со мною, ухаживала и
подбадривала
меня в моем одиночестве: меня сильно угнетало, что я не могу встать. Это нелегко
для
хлопотливой, деятельной женщины; но мне все же грех было жаловаться. Мисс
Кэтрин, как
только выходила из комнаты мистера Линтона, появлялась у моей постели. Свой день
она
делила между нами двумя: ни минуты на развлечения; ела наспех, забросила учение,
игры и
превратилась в самую нежную сиделку. Какое же горячее было у нее сердце, если,
так любя
отца, она так много давала и мне! Я сказала, что свой день она делила между
нами; но господин
мой рано удалялся на покой, а мне обычно после шести не нужно было ничего, так
что своими
вечерами она располагала полностью. Бедняжка! Ни разу я не подумала, чем она там
занимается одна после чая. И хотя, когда она забегала ко мне сказать "спокойной
ночи", я
нередко замечала свежий румянец на ее щеках и ее покрасневшие пальчики, я и
помыслить не
смела, что краска вызвана быстрой ездой по полям, на холоду: воображала сдуру,
что тут виной
жаркий огонь в библиотеке.
24
Через три недели я смогла выйти из своей комнаты и двигаться по дому. И в
первый
вечер, когда мы снова сидели вдвоем, я попросила Кэтрин почитать мне вслух,
потому что глаза
у меня ослабели. Мы расположились в библиотеке, так как мистер Линтон уже лег
спать. Кэти
согласилась, как показалось мне, довольно неохотно; и подумав, что ей
неинтересны книги,
которые нравятся мне, я предложила ей почитать что-нибудь по ее собственному
выбору. Она
взяла одну из своих самых любимых книг и читала без перерыва около часа; потом
пошли
вопросы:
- Эллен, ты не устала? Ты, может быть, легла бы? Опять расхвораешься, если
поздно
засидишься, Эллен.
- Нет, нет, дорогая, я не устала, - отвечала я каждый раз.
Видя, что я не поддаюсь, она попробовала другим путем показать мне, что это
занятие ей
не по вкусу. Вопросы сменились зевками, потягиванием. Затем я услышала:
- Я устала, Эллен.
- Так бросьте читать, поболтаем, - ответила я.
Но разговор и вовсе не клеился: она ерзала и вздыхала и поглядывала на свои
часы - до
восьми, и наконец ушла к себе в комнату, одолеваемая сном, - если судить по ее
скучному,
тяжелому взгляду и по тому, как она усиленно терла глаза. На второй вечер она
оказалась и
вовсе нетерпеливой; а на третий вечер, проведенный опять в моем обществе, она
сослалась на
головную боль и покинула меня. Ее поведение показалось мне подозрительным; и,
просидев
довольно долго одна, я решила пойти спросить, не полегчало ли ей, и предложить,
чтобы она,
чем сидеть наверху в потемках, сошла бы лучше вниз и полежала на диване. Барышни
не
оказалось ни наверху, ни внизу. Слуги уверяли, что не видели ее. Я послушала у
дверей
мистера Эдгара: там было тихо. Тогда я вернулась в ее комнату, загасила свечку и
села у окна.
Ярко светил месяц; снег, сверкая, покрывал землю, и мне подумалось, что,
может быть,
Кэти взбрело на ум выйти в сад освежиться. Я разглядела чью-то фигуру,
пробиравшуюся
вдоль ограды парка с внутренней стороны; но это была не моя молодая госпожа:
когда фигура
вступила в полосу света, я узнала одного из наших конюхов. Он стоял довольно
долго, глядя на
проезжую дорогу; потом быстро пошел прочь, точно что-то усмотрев, и тут же
показался опять,
ведя на поводу лошадку нашей барышни. А затем я увидела и ее: она только что
сошла с седла
и шагала рядом. Конюх, крадучись, повел преданного ему пони по траве в конюшню.
Кэти
вошла через стеклянную дверь в гостиную и бесшумно проскользнула наверх, в свою
комнату,
где я ее поджидала. Она осторожно прикрыла за собой дверь, сняла облепленные
снегом
башмаки, развязала ленты шляпы и уже хотела, не подозревая, что ее проследили,
снять с себя
накидку, когда вдруг я встала и объявилась. Она окаменела от неожиданности:
невнятно
пробормотала что-то и застыла.
- Моя дорогая мисс Кэтрин, - начала я, слишком живо помня ее недавнюю
доброту,
чтобы сразу обрушиться с укорами, - куда вы ездили верхом в такой поздний час? И
к чему вы
пытаетесь обманывать меня, выдумывая небылицы? Где вы были? Говорите.
- В парке, в дальнем конце, - сказала она, запинаясь. - Ничего я не
выдумываю!
- И больше нигде? - спросила я.
- Нигде, - был неуверенный ответ.
- Ох, Кэтрин! - сказала я сокрушенно. - Вы знаете сами, что вы поступаете
дурно,
иначе вы не стали бы говорить мне неправду. Это меня огорчает. Лучше бы мне
болеть три
месяца, чем слушать, как вы плетете заведомую ложь.
Она кинулась ко мне и, разразившись слезами, повисла у меня на шее.
- Ах, Эллен, я так боюсь, что ты рассердишься, - сказала она. - Обещай не
сердиться,
и ты узнаешь всю правду: мне и самой противно скрывать.
Мы уселись рядышком в нише окна; я уверила Кэти, что не стану браниться,
какова бы ни
оказалась ее тайна; я, конечно, и без того уже, все угадала; и она начала:
- Я была на Грозовом Перевале, Эллен, и с тех пор, как ты заболела, я туда
ездила
неизменно каждый день; пропустила только три вечера в самом начале и два, когда
ты стала
поправляться. Я давала Майклу книга с картинками, чтоб он седлал мне каждый
вечер Минни и
отводил ее назад в конюшню: ты его тоже, смотри, не ругай. Я приезжала на
Перевал к
половине седьмого и сидела там обычно до половины девятого, а потом во весь опор
домой! Я
ездила не ради удовольствия: часто мне там весь вечер бывало прескверно. Изредка
я
чувствовала себя счастливой: может быть, раз в неделю. Я думала сперва, что
будет нелегкой
задачей убедить тебя, чтобы ты мне позволила сдержать слово: ведь когда мы
уходили, я
обещала Линтону прийти на другой день опять. Но назавтра ты не сошла вниз, так
что
обошлось без хлопот. Пока Майкл днем чинил замок в калитке парка, я взяла у него
ключ и
рассказала, как мой двоюродный брат просит меня навещать его, потому что он
болен и не
может приходить на Мызу, и как папа не хочет, чтобы я туда ходила. И тогда же
договорилась с
Майклом насчет пони. Он любит читать; и он собирается в скором времени взять
расчет и
жениться; вот он и предложил, чтоб я ему давала почитать книги из библиотеки, а
он будет
делать для меня, что я хочу. Но я предпочитала давать ему мои собственные, и они
ему
нравились больше.
Когда я пришла во второй раз, Линтон как будто приободрился, и Зилла (их
ключница)
убрала нам комнату и развела огонь и сказала, что мы можем делать, что хотим,
потому что
Джозеф на молитвенном собрании, а Гэртон Эрншо ушел с собаками (стрелять фазанов
в
нашем лесу, как я узнала после). Она угостила меня подогретым вином и пряником и
казалась
удивительно добродушной; и мы сидели у огня, Линтон в кресле, а я в маленькой
качалке, и
смеялись и болтали так весело, и так много нашлось у нас, о чем поговорить: мы
придумывали,
куда мы будем ходить и что мы будем делать летом. Но лучше мне не пересказывать,
ты все
равно объявишь, что все это глупости.
Все ж таки однажды мы чуть не поссорились. Он сказал, что жаркий июльский
день
лучше всего проводить так: лежать с утра до вечера на вереске средь поля, и
чтобы пчелы сонно
жужжали в цветах, а жаворонки пели бы высоко над головой, и чтобы все время ярко
светило
солнце и небо сияло, безоблачно-синее. Таков его идеал райского блаженства. А я
нарисовала
ему свой: качаться на зеленом шелестящем дереве, когда дует западный ветер и
быстро
проносятся в небе яркие белые облака, и не только жаворонки, но и дрозды, и
скворцы, и
малиновки, и коноплянки звенят наперебой со всех сторон, и вересковые поля
стелются вдали,
пересеченные темными прохладными ложбинами; рядом зыблется высокая трава и ходит
волнами на ветру; и леса, и шумные ручьи, и целый мир, пробужденный, неистовый
от веселья!
Линтон хотел, чтобы все лежало в упоении покоя; а я - чтобы все искрилось и
плясало в
пламенном восторге. Я сказала ему, что его рай - это что-то полуживое; а он
сказал, что мой
- это что-то пьяное. Я сказала, что я в его раю заснула бы, а он сказал, что в
моем он не мог бы
дышать, и стал вдруг очень раздражительным. Наконец мы согласились на том, что
испытаем и
то и другое, когда будет подходящая погода; а затем расцеловались и стали опять
друзьями.
Просидев тихонько еще час, я обвела глазами всю большую комнату с ее
гладким
незастланным полом и подумала, как здесь будет хорошо играть, если отодвинуть
стол. И вот я
попросила Линтона позвать Зиллу, чтоб она помогла нам - и мы поиграем в жмурки;
пусть она
нас ловит: понимаешь, Эллен, как, бывало, мы с тобой. Он не захотел: в этом,
сказал он, мало
удовольствия, но согласился поиграть со мной в мяч. Мы нашли два мяча в шкафу, в
груде
старых игрушек - волчков, и обручей, и ракеток, и воланов. Один был помечен
буквой "К",
другой буквой "Х"; я хотела взять себе с буквой "К", потому что это могло
означать "Кэтрин".
А "Х" годилось для "Хитклиф" - его фамилии; но у "Х" стерлась завитушка, и
Линтону не
понравилось. Я все время выигрывала, он опять рассердился и закашлялся и
вернулся в свое
кресло. Все же в тот вечер он легко приходил снова в хорошее настроение: ему
полюбились
две-три милые песенки - твои песенки, Эллен; и когда я собралась уходить, он
просил и
умолял меня прийти опять на следующий вечер, и пришлось мне пообещать. Мы с
Минни
летели домой, легкие как ветер; и всю ночь до утра я видела во сне Грозовой
Перевал и моего
милого двоюродного брата.
На другой день мне было грустно: отчасти оттого, что тебе стало хуже,
отчасти же
потому, что хотелось, чтобы папа знал про мои прогулки и одобрял их. Но после
чая взошла
луна, и, когда я поехала, мрак был пронизан светом. "У меня будет еще один
счастливый
вечер", - думала я про себя; и что меня радовало вдвойне - у моего милого
Линтона тоже. Я
проехала их сад и хотела обогнуть дом, когда этот Эрншо встретил меня, взял у
меня поводья и
велел мне пройти с главного входа. Он потрепал Минни по загривку, назвал ее
славной
лошадкой - и видно было, что он хочет, чтобы я поговорила с ним. Но я ему только
велела
оставить мою лошадь в покое, а не то она его лягнет. Он ответил со своим грубым
выговором,
что от этого "большой беды для него не будет", и покосился, ухмыляясь, на ее
ноги. Тут мне
почти что захотелось, чтобы Минни показала ему себя; но он пошел открывать дверь
и, когда
поднимал засов, посмотрел на надпись над нею и сказал с какой-то глупой смесью
застенчивости и важности:
- Мисс Кэтрин! Я теперь могу прочитать эту штуку!
- Чудеса! - воскликнула я. - Что ж, послушаем... Вы, значит, поумнели!
Он, запинаясь, по слогам, протянул имя - "Гэртон Эрншо".
- А цифры? - сказала я, чтоб его подбодрить, потому что он запнулся - и ни
с места.
- А их я еще не умею разбирать, - ответил он.
- Эх, глупая голова! - сказала я, весело рассмеявшись над его провалом.
Дурак глазел на меня, и на губах у него блуждала ухмылка, а над глазами
нависла туча -
точно он и сам не знал, не следует ли и ему рассмеяться вместе со мною, -
означают ли мои
слова милую дружественность, или же - как было на деле - презрение. Я разрешила
его
сомнения, снова приняв строгий вид и приказав ему удалиться, потому что пришла я
не к нему,
а к Линтону. Он покраснел (я это разглядела при лунном свете), снял руку с
засова и побрел
прочь - воплощение уязвленного тщеславия. Он, кажется, вообразил, что,
научившись
разбирать по складам свое имя, сравнился в совершенствах с Линтоном, и был
крайне поражен,
что я думаю иначе.
- Постойте, мисс Кэтрин! - перебила я. - Не стану бранить вас, дорогая, но
тут мне
ваше поведение не нравится. Если бы вы не забывали, что Гэртон вам такой же
двоюродный
брат, как и мистер Хитклиф, вы почувствовали бы, как неправильно вы отнеслись к
нему. Во
всяком случае, его желание сравняться с Линтоном надо признать благородным
честолюбием;
и, вероятно, он начал учиться не только ради того, чтобы похвастаться: я
уверена, вы еще
раньше заставили его устыдиться своего невежества, и он захотел исправить это и
заслужить
вашу похвалу. Осмеять его первую, не совсем успешную попытку - разве так вы его
воспитаете? Если бы вы росли в его условиях, думаете, вы были бы менее грубой?
Он был
таким же умным и живым ребенком, как вы; и мне больно, что теперь его презирают
из-за того,
что этот низкий Хитклиф так несправедливо обошелся с ним!
- Ну-ну, Эллен, уж не собираешься ли ты заплакать? - воскликнула она,
удивившись,
что я так близко принимаю это к сердцу. - Подожди, ты сейчас узнаешь, затем ли
он стал
учиться грамоте, чтобы заслужить мою похвалу, и стоило ли быть любезной с этим
невежей. Я
вошла; Линтон лежал на скамейке и привстал, чтобы со мной поздороваться.
- Я сегодня болен, Кэтрин, милая моя, - сказал он, - так что разговаривай
ты, а я буду
слушать. Подойди и сядь подле меня. Я был уверен, что ты не нарушишь слова, и я
опять
возьму с тебя обещание, пока ты не ушла.
Я теперь знала, что не должна его волновать, потому что он болен; говорила
мягко, не
задавала вопросов и старалась ничем не раздражать его. Я принесла ему несколько
моих книг
- самых лучших; он попросил меня почитать ему вслух, и я раскрыла было книгу,
когда
Эрншо распахнул настежь дверь: пораздумав, решил обидеться! Он подошел прямо к
нам,
схватил Линтона за руку и вытащил его из кресла.
- Ступай в свою комнату! - сказал он еле внятно, - так его душило
бешенство; и лицо
у него словно вспухло и перекосилось. - И ее забери с собой, раз она пришла
только к тебе:
вам не удастся выжить меня отсюда. Убирайтесь оба!
Он осыпал нас руганью и, не дав Линтону опомниться, прямо-таки выбросил его
в кухню,
а когда я пошла за ним, он стиснул кулак - видно, в сильном желании прибить
меня. В первое
мгновение я испугалась и обронила одну из книг; а он, поддав ногой, швырнул ее
мне вслед и
захлопнул дверь. Я услышала злобный трескучий смешок около печки и, обернувшись,
увидела
этого мерзкого Джозефа. Он стоял, потирая свои костлявые руки, и трясся.
- Я так и знал, что он вас выставит! Замечательный парень! У него
правильное чутье: он
знает... н-да, он знает не хуже меня, кто тут будет хозяином... хе-хе-хе! Вот он
и шуганул вас,
как надо! Хе-хе-хе!
- Куда нам идти? - спросила я у своего брата, не обращая внимания на
издевки старика.
Линтон побелел и весь дрожал. В эту минуту он был совсем не мил, Эллен.
Какое там не
мил - он был страшен. Его худое большеглазое лицо все перекосилось в дикой и
бессильной
ярости. Он схватился за ручку двери и рванул ее: дверь оказалась заперта с той
стороны.
- Впусти, или я тебя убью! Впусти, или я тебя убью! - не говорил он, а
прямо визжал:
- Черт! Дьявол!.. Я тебя убью... Убью!
Джозеф опять засмеялся своим квакающим смехом.
- Эге, это уже папаша, - хрипел он, - это папаша! В нас всегда есть
понемногу от
обоих. Ничего, Гэртон, мальчик мой, не бойся!.. Ему до тебя не добраться!
Я взяла Линтона за руки и попробовала оттащить его; но он завизжал так
отчаянно, что я
не посмела настаивать. Наконец его крики захлебнулись в страшном кашле: изо рта
у него
хлынула кровь, и он упал на пол. Одурев от ужаса, я выбежала во двор, стала
звать во весь
голос Зиллу. Вскоре она услышала меня: она доила коров в сарае за амбаром и,
бросив свою
работу, поспешила ко мне и спросила, что мне нужно. Я не могла объяснить -
перехватило
горло, - притащила ее в кухню и оглядываюсь, куда делся Линтон. Эрншо пришел
посмотреть,
каких он наделал бед, и теперь вел несчастного наверх. Мы с Зиллой пошли вслед
за ним по
лестнице; но на верхней площадке он остановил меня и сказал, что мне входить
нельзя и чтоб я
шла домой. Я закричала, что он убил Линтона и что я непременно войду к брату.
Тогда Джозеф
запер дверь и объявил, что я "ничего такого сделать не посмею", и спросил, уж не
такая же ли я
сроду сумасшедшая, как и мой братец? Я стояла и плакала, пока ключница не вышла
от
Линтона. Она сказала, что ему немного лучше, но что шум и крики мешают ему, и
чуть ли не
силком уволокла меня в столовую.
Эллен, я готова была рвать на себе волосы! Я так плакала и рыдала, что
почти ничего не
видела; а этот негодяй, которому ты так соболезнуешь, стоял и пялил на меня
глаза и то и дело
шикал на меня, чтоб я не плакала, и приговаривал, что он ни в чем не виноват. В
конце концов,
напуганный моими угрозами, что я скажу папе и его посадят в тюрьму и повесят, он
сам начал
всхлипывать и поспешил выйти, чтобы скрыть свое трусливое волнение. Но я еще не
избавилась от него: когда они все-таки принудили меня уйти и я отъехала уже
ярдов на сто от
ворот, он вдруг выступил из темноты на дорогу и, схватив Минни под уздцы,
остановил меня.
- Мисс Кэтрин, я очень огорчен, - заговорил он, - но, право, нехорошо...
Я полоснула его кнутом, подумав, что он, пожалуй, способен убить меня. Он
выпустил
узду, бросив мне вслед отвратительное ругательство, и я в полуобмороке понеслась
домой.
В тот вечер я не зашла к тебе сказать "спокойной ночи" и на следующий день
не поехала
на Грозовой Перевал, - а мне отчаянно хотелось поехать; но я была необыкновенно
взволнована и то страшилась вдруг услышать, что Линтон умер, то пугалась мысли о
встрече с
Гэртоном. На третий день я набралась храбрости или, во всяком случае, не
выдержала
неизвестности и снова улизнула из дому. Я выбралась в пять часов и пошла пешком,
надеясь,
что, быть может, мне удастся проникнуть незамеченной в дом и подняться в комнату
Линтона.
Однако собаки дали знать о моем приближении. Меня приняла Зилла и, сказав, что
"мальчик
отлично поправляется", проводила меня в маленькую, чистую, убранную коврами
комнату, где,
к своей невыразимой радости, я увидела лежавшего на диванчике Линтона, а в руках
у него -
одну из моих книг. Но он битый час не хотел ни говорить со мной, Эллен, ни
взглянуть на меня
- такой уж у него несчастный характер. И что меня совсем убило: к
...Закладка в соц.сетях
