Жанр: Любовные романы
Грозовой перевал
...я него сделал, как для
него старался,
он пошел и вырыл лучшие смородинные кусты в саду! - И тут старик разохался без
удержу,
сокрушаясь о горьких своих обидах и неблагодарности юного Эрншо, вступившего на
гибельный путь.
- Дурень пьян? - спросил Хитклиф. - Гэртон, ведь он винит тебя?
- Да, я выдернул два-три кустика, - ответил юноша, - но я собирался
высадить их в
другом месте.
- А зачем тебе понадобилось их пересаживать? - сказал хозяин.
Кэтрин вздумалось вмешаться в разговор.
- Мы захотели посадить там цветы, - крикнула она. - Вся вина на мне, потому
что это
я его упросила.
- А вам-то какой дьявол позволил тронуть тут хоть палку? - спросил ее
свекор в
сильном удивлении. - И кто приказывал тебе, Гэртон, слушаться ее? - добавил он,
обратившись к юноше.
Тот молчал, как немой; за него ответила двоюродная сестра:
- Вы же не откажете мне в нескольких ярдах земли для цветника, когда сами
забрали всю
мою землю!
- Твою землю, наглая девчонка? У тебя ее никогда не было, - сказал Хитклиф.
- И мои деньги, - добавила она, смело встретив его гневный взгляд и
надкусив корку
хлеба - остаток своего завтрака.
- Молчать! - вскричал он. - Доедай - и вон отсюда!
- И землю Гэртона и его деньги, - продолжала безрассудная упрямица. - Мы с
Гэртоном теперь друзья, и я все ему о вас расскажу!
Хозяин, казалось, смутился: он побелел и встал, глядя на нее неотрывно
взглядом
смертельной ненависти.
- Если вы меня ударите, Гэртон ударит вас, - сказала она, - так что лучше
вам сесть.
- Если Гэртон не выпроводит тебя из комнаты, я его одним пинком отправлю в
ад, -
прогремел Хитклиф. - Проклятая ведьма! Ты посмела заявить, что поднимешь его на
меня?
Вон ее отсюда! Слышишь? Вышвырнуть ее на кухню!.. Я ее убью, Эллен Дин, если ты
позволишь ей попасться мне хоть раз на глаза!
Гэртон шепотом уговаривал Кэти уйти.
- Тащи ее прочь! - яростно крикнул хозяин. - Ты еще тут стоишь и
разговариваешь? - И он подошел, чтобы самому выполнить свой приказ.
- Больше он не станет, злой человек, подчиняться вам, - сказала Кэтрин. - И
скоро он
будет так же ненавидеть вас, как я.
- Тише, не надо! - забормотал с укоризной юноша, - я не хочу слышать, как
вы с ним
так разговариваете. Довольно!
- Но вы не позволите ему бить меня? - крикнула она.
- Уходите, - прошептал он серьезно.
Было уже поздно. Хитклиф схватил ее.
- Нет, ты уходи! - сказал он Гэртону. - Ведьма окаянная! Она раздразнила
меня - и в
такую минуту, когда это для меня нестерпимо. Я раз навсегда заставлю ее
раскаяться!
Он запустил руку в ее волосы. Эрншо пробовал высвободить их, убеждая
хозяина не бить
ее на этот раз. Черные глаза Хитклифа пылали - казалось, он готов был разорвать
Кэтрин на
куски; я собралась с духом, хотела прийти к ней на выручку, как вдруг его пальцы
разжались.
Теперь он ее держал уже не за волосы, а за руку у плеча и напряженно смотрел ей
в лицо.
Потом прикрыл ладонью ее глаза, минуту стоял, словно стараясь прийти в себя, и,
снова
повернувшись к Кэтрин, сказал с напускным спокойствием:
- Учитесь вести себя так, чтоб не приводить меня в бешенство, или когданибудь
я в
самом деле убью вас! Ступайте с миссис Дин и сидите с ней. И смотрите - чтоб
никто, кроме
нее, не слышал ваших дерзостей. Что же касается Гэртона Эрншо, то, если я увижу,
что он
слушает вас, я его отошлю, и пусть ищет, где заработать свой хлеб. Ваша любовь
сделает его
отверженцем и нищим... Нелли, убери ее, и оставьте меня, все вы! Оставьте меня!
Я увела свою молодую госпожу: она была слишком рада, что дешево отделалась,
и не
стала противиться. Остальные последовали за нами, а мистер Хитклиф до самого
обеда сидел в
столовой один. Я присоветовала Кэтрин пообедать наверху; но, как только он
заметил, что ее
место пустует, он послал меня за ней. Он не говорил ни с кем из нас, ел очень
мало и сразу
после обеда ушел, предупредив, что не вернется до вечера.
Новоявленные друзья, пока его не было, расположились в доме , и я слышала,
как Гэртон
сурово оборвал свою двоюродную сестру, когда та попробовала раскрыть, как
поступил ее
свекор с Хиндли. Юный Эрншо сказал, что не допустит ни одного слова в осуждение
хозяина.
Пусть он дьявол во плоти - ничего не значит: он, Гэртон, все равно будет стоять
за него горой;
и пусть уж лучше она ругает его самого, как раньше, чем принимается за мистера
Хитклифа.
Кэтрин сперва разозлилась на это. Но он нашел средство заставить ее придержать
язык: он
спросил, как бы ей понравилось, если б он стал худо говорить о ее отце. Тогда
она поняла, что
Эрншо считает себя оскорбленным, когда чернят его хозяина; что он привязан к
нему слишком
крепкими узами, каких не разорвут никакие доводы рассудка, - цепями, выкованными
привычкой, и жестоко было бы пытаться их разбить. Она показала доброту своего
сердца,
избегая с этого часа жаловаться на Хитклифа или выражать свою неприязнь к нему;
и она
призналась мне, что сожалеет о своей попытке поселить вражду между ним и
Гэртоном: в
самом деле, мне кажется, Кэти с тех пор никогда в присутствии двоюродного брата
не
проронила ни слова против своего угнетателя.
Когда это небольшое разногласие уладилось, они стали опять друзьями, и были
оба - и
ученик и учительница - как нельзя более прилежны в своих разнообразных занятиях.
Управившись с работой, я зашла посидеть с ними; и так мне было любо и отрадно
смотреть на
них, что я не замечала, как проходит время. Вы знаете, они оба для меня почти
как родные дети.
Я долго гордилась одною, а теперь у меня явилась уверенность, что и другой
станет
источником такой же радости. Его честная, горячая натура и природный ум быстро
стряхнули с
себя мрак невежества и приниженности, в котором его воспитали, а искренние
похвалы со
стороны Кэтрин, поощряя юношу, побуждали его удвоить усердие. По мере того как
просветлялся ум, светлело и лицо, и от этого внешность Гэртона стала
одухотвореннее и
благородней. Я едва могла себе представить, что предо мной тот самый человек,
которого я
увидела в памятный день, когда нашла нашу маленькую барышню на Грозовом Перевале
после
ее поездки к Пенистон-Крэгу.
Пока я любовалась ими и они трудились, надвинулись сумерки, а с ними пришел
и хозяин.
Он застал нас врасплох, войдя с главного хода, и не успели мы поднять головы и
взглянуть на
него, он уже увидел всю картину - как мы сидим втроем. Что ж, рассудила я, не
было еще
никогда более приятного и безобидного зрелища; и это будет вопиющий срам, если
он станет
бранить их. Красный отблеск огня горел на их склоненных головах и освещал их
лица,
оживленные жадным детским интересом, потому что, хоть ему было двадцать три, а
ей
восемнадцать, им обоим еще предстояло узнать и перечувствовать много
неизведанного: ни в
нем, ни в ней еще не выявились, даже не возникли, чувства, свойственные трезвой
разочарованной зрелости.
Они вместе подняли глаза на мистера Хитклифа. Вы, может быть, не замечали
никогда,
что глаза у них в точности те же, и это глаза Кэтрин Эрншо. У второй Кэтрин нет
других черт
сходства с первой - кроме разве широкого лба и своеобразного изгиба ноздрей,
придающего
ей несколько высокомерный вид, хочет она того или нет. У Гэртона сходство идет
дальше. Оно
всегда удивляло нас, а в тот час казалось особенно разительным, оттого что его
чувства были
разволнованы и умственные способности пробуждены к необычной деятельности. Уж не
это ли
сходство обезоружило мистера Хитклифа? Он направился к очагу в явном
возбуждении; но оно
быстро опало, когда он взглянул на юношу - или, вернее сказать, приняло другой
характер, -
потому что Хитклиф все еще был возбужден. Он взял у Гэртона книгу из рук и
посмотрел на
раскрытую страницу; потом вернул, ничего не сказав, только сделав невестке знак
удалиться.
Ее товарищ не долго медлил после нее, и я тоже поднялась, чтоб уйти, но хозяин
попросил меня
остаться.
- Не жалкое ли это завершение, скажи? - заметил он, поразмыслив минуту о
той сцене,
которой только что был свидетелем. - Не глупейший ли исход моих отчаянных
стараний? Я
раздобыл рычаги и мотыги, чтоб разрушить два дома, я упражнял свои способности,
готовясь к
Геркулесову труду! И когда все готово и все в моей власти, я убеждаюсь, что у
меня пропала
охота сбросить обе крыши со стропил. Старые мои враги не смогли меня одолеть.
Теперь бы
впору выместить обиду на их детях. Это в моих силах, и никто не может помешать
мне. Но что
пользы в том? Мне не хочется наносить удар; не к чему утруждать себя и подымать
руку.
Послушать меня, так выходит, что я хлопотал все время только затем, чтобы в
конце концов
явить замечательное великодушие. Но это далеко не так: я просто утратил
способность
наслаждаться разрушением - а я слишком ленив, чтоб разрушать впустую.
Нелли, близится странная перемена: на мне уже лежит ее тень. Я чувствую так
мало
интереса к своей повседневной жизни, что почти забываю есть и пить. Те двое, что
вышли
сейчас из комнаты, - только они еще сохраняют для меня определенную предметную
сущность, представляются мне явью, и эта явь причиняет мне боль, доходящую до
смертной
муки. О девчонке я не буду говорить, и думать о ней не желаю! Я в самом деле не
желаю ее
видеть: ее присутствие сводит меня с ума. А он - он вызывает во мне другие
чувства; и все же,
если б я мог это сделать, не показавшись безумцем, я бы навсегда удалил его с
глаз. Ты,
пожалуй, решила бы, что я и впрямь схожу с ума, - добавил он, силясь улыбнуться,
- если б я
попробовал описать тебе все представления, которые он пробуждает или воплощает,
тысячу
воспоминаний прошлого. Ведь ты не разболтаешь того, что я тебе скажу; а мой ум
всегда так
замкнут в себе, что меня наконец берет искушение выворотить его перед другим
человеком.
Пять минут тому назад Гэртон мне казался не живым существом, а
олицетворением моей
молодости. Мои чувства к нему были так многообразны, что невозможно было
подступиться к
нему с разумной речью. Во-первых, разительное сходство с Кэтрин - оно так
страшно
связывает его с нею! Ты подумаешь, верно, что это и должно всего сильней
действовать на мое
воображение, - но на деле в моих глазах это самое второстепенное: ибо что же для
меня не
связано с нею? Что не напоминает о ней? Я и под ноги не могу взглянуть, чтоб не
возникло
здесь на плитах пола ее лицо! Оно в каждом облаке, в каждом дереве - ночью
наполняет
воздух, днем возникает в очертаниях предметов - всюду вокруг меня ее образ!
Самые
обыденные лица, мужские и женские, мои собственные черты - все дразнит меня
подобием.
Весь мир - страшный паноптикум, где все напоминает, что она существовала и что я
ее
потерял. Так вот, Гэртон, самый вид его был для меня призраком моей бессмертной
любви,
моих бешеных усилий добиться своих прав; призраком моего унижения и гордости
моей, моего
счастья и моей тоски...
Безумие пересказывать тебе мои мысли; но пусть это поможет тебе понять,
почему, как ни
противно мне вечное одиночество, общество Гэртона не дает мне облегчения, а
скорей отягчает
мою постоянную муку; и это отчасти объясняет мое безразличие к тому, как он
ладит со своей
двоюродной сестрой. Мне теперь не до них.
- Но что разумели вы под "переменой", мистер Хитклиф? - сказала я,
встревоженная
его тоном; хотя, на мой суд, ему не грозила опасность ни умереть, ни сойти с
ума. Он был
крепок и вполне здоров, а что касается рассудка, так ведь с детских лет он любил
останавливаться на темных сторонах жизни и предаваться необычайным фантазиям.
Быть
может, им владела мания, предметом которой являлся утраченный кумир; но по всем
другим
статьям ум его был так же здоров, как мой.
- Этого я не знаю, пока она не настала, - сказал он. - Сейчас я только
предчувствую
ее.
- А нет у вас такого чувства, точно вы заболеваете? - спросила я.
- Нет, Нелли, нет, - ответил он.
- Вы не боитесь смерти? - продолжала я.
- Боюсь ли? Нет! - возразил он. - У меня нет ни страха, ни предчувствия
смерти, ни
надежды на нее. Откуда бы? При моем железном сложении, умеренном образе жизни и
занятиях, не представляющих опасности, я должен - и так оно, верно, и будет -
гостить на
земле до тех пор, покуда голова моя не поседеет добела. И все-таки я больше не
могу тянуть в
таких условиях! Я принужден напоминать себе, что нужно дышать... Чуть ли не
напоминать
своему сердцу, чтоб оно билось! Как будто сгибаешь тугую пружину - лишь по
принуждению
я совершаю даже самое нетрудное действие, когда на него не толкает меня моя
главная забота;
и лишь по принуждению я замечаю что бы то ни было, живое или мертвое, когда оно
не связано
с одной всепоглощающею думой. У меня только одно желание, и все мое существо,
все
способности мои устремлены к его достижению. Они были устремлены к нему так
долго и так
неуклонно, что я убежден: желание мое будет достигнуто - и скоро, потому что оно
сожрало
всю мою жизнь. Я весь - предчувствие его свершения. От моих признаний мне не
стало легче,
но, может быть, они разъяснят некоторые без них неразъяснимые повороты в
состоянии моего
духа, проявляющиеся с недавних пор. О боже! Как долго идет борьба, скорей бы
кончилось!
Он зашагал по комнате, бормоча про себя страшные вещи, покуда я и сама не
склонилась
к мысли, которой будто бы держался Джозеф: к мысли, что совесть превратила
сердце его
хозяина в ад земной. Я спрашивала, чем же это кончится. Раньше Хитклиф редко
хотя бы
внешним своим видом выдавал это свое душевное состояние, однако я давно уже не
сомневалась, что оно стало для него обычным; так он и сам утверждал; но никто на
свете по
всему его поведению не догадался бы о том. Ведь вот и вы не догадывались, мистер
Локвуд,
когда виделись с ним, - а в ту пору, о которой я рассказываю, мистер Хитклиф был
точно
таким же, как тогда: только еще более склонен к уединению да, пожалуй, еще
неразговорчивей
на людях.
34
После этого вечера мистер Хитклиф несколько дней избегал встречаться с нами
за столом,
однако он не хотел попросту изгнать Гэртона и Кэти. Его смущала такая полная
уступка своим
чувствам, - уж лучше, считал он, самому держаться подальше; есть раз в сутки
казалось ему
достаточным для поддержания жизни.
Однажды ночью, когда в доме все улеглись, я услышала, как он спустился вниз
и вышел с
парадного. Прихода его я не слышала, а наутро убедилась, что его все еще нет.
Это было в
апреле: погода держалась мягкая и теплая, трава такая была зеленая, какой только
может она
вырасти под ливнями и солнцем, и две карликовые яблоньки под южными окнами
стояли в
полном цвету. После завтрака Кэтрин уговорила меня вынести кресло и сесть со
своей работой
под елками возле дома. И она подластилась к Гэртону, который уже совсем
оправился после
того несчастного случая, чтоб он вскопал и разделал ее маленький цветник,
перенесенный по
жалобе Джозефа в дальний конец сада. Я мирно радовалась весенним запахам вокруг
и
чудесной мягкой синеве над головой, когда моя молодая госпожа, убежавшая было к
воротам
надергать первоцвета для бордюра, вернулась лишь с небольшою охапкой и объявила
нам, что
идет мистер Хитклиф. "И он говорил со мной", - добавила она в смущении.
- Что же он сказал? - полюбопытствовал Гэртон.
- Велел мне поскорей убраться, - ответила она. - Но он был так непохож на
себя, что я
все-таки немного задержалась - стояла и смотрела на него.
- А что? - спросил тот.
- Понимаете, он был ясный, почти веселый. Нет, какое "почти"! Страшно
возбужденный, и дикий, и радостный! - объясняла она.
- Стало быть, ночные прогулки его развлекают, - заметила я притворно
беспечным
тоном, но в действительности удивленная не меньше, чем она. И спеша проверить,
правильны
ли ее слова, потому что не каждый день представлялось нам такое зрелище - видеть
хозяина
радостным, - я подыскала какой-то предлог и пошла в дом. Хитклиф стоял в дверях,
он был
бледен и дрожал, но глаза его и вправду сверкали странным веселым блеском,
изменившим
самый склад его лица.
- Не желаете ли позавтракать? - спросила я. - Вы, верно, проголодались,
прогуляв всю
ночь. - Я хотела выяснить, где он был, но не решалась спрашивать напрямик.
- Нет, я не голоден, - ответил он, отворотив лицо и говоря почти
пренебрежительно,
как будто поняв, что я пытаюсь разгадать, почему он весел.
Я растерялась: меня брало сомнение, уместно ли сейчас приставать с
назиданиями.
- Нехорошо, по-моему, бродить по полям, - заметила я, - когда время лежать
в
постели; во всяком случае, это неразумно в такую сырую пору. Того и гляди
простынете или
схватите лихорадку. С вами творится что-то неладное.
- Ничего такого, чего бы я не мог перенести, - возразил он, - и перенесу с
великим
удовольствием, если вы оставите меня в покое. Входите и не докучайте мне.
Я подчинилась и, проходя, заметила, что он дышит учащенно, по-кошачьи.
"Да! - рассуждала я про себя. - Не миновать нам болезни. Не придумаю, что
он такое
делал".
В полдень он сел с нами обедать и принял из моих рук полную до краев
тарелку, точно
собирался наверстать упущенное за время прежних постов.
- Я не простужен, не в лихорадке, Нелли, - сказал он, намекая на мои
давешние
слова, - и готов воздать должное пище, которую вы мне преподносите.
Он взял нож и вилку и собрался приступить к еде, когда у него точно вдруг
пропала охота.
Он положил прибор на стол, устремил пронзительный взгляд в окно, потом встал и
вышел. Нам
видно было, как он прохаживался по саду, пока мы не отобедали, и Эрншо сказал,
что пойдет и
спросит, почему он не стал есть; он подумал, что мы чем-то обидели хозяина.
- Ну что, придет он? - спросила Кэтрин, когда ее двоюродный брат вернулся.
- Нет, - ответил тот, - но он не сердится; он, кажется, в самом деле чем-то
чрезвычайно доволен. Только я вывел его из терпения, дважды с ним заговорив, и
он тогда
велел мне убраться к вам: его удивляет, сказал он, как могу я искать другого
общества, кроме
вашего.
Я поставила его тарелку в печь на рашпер, чтоб не простыла еда; а часа
через два, когда
все ушли, он вернулся в дом, нисколько не успокоившись: та же неестественная
радость
(именно, что неестественная) сверкала в глазах под черными его бровями, то же
бескровное
лицо и острые зубы, которые он обнажал время от времени в каком-то подобии
улыбки; и он
трясся всем телом, но не так, как другого трясет от холода или от слабости, а
как дрожит
натянутая струна, - скорее трепет, чем дрожь.
"Спрошу-ка я, что с ним такое, - подумала я, - а то кому же спросить?" И я
начала:
- Вы получили добрую весть, мистер Хитклиф? Вы так возбуждены!
- Откуда прийти ко мне доброй вести? - сказал он. - А возбужден я от
голода. Но,
похоже, я не должен есть.
- Ваш обед ждет вас, - ответила я, - почему вы от него отказываетесь?
- Сейчас мне не хочется, - пробормотал он торопливо. - Подожду до ужина. И
раз
навсегда, Нелли: прошу тебя предупредить Гэртона и остальных, чтоб они держались
от меня
подальше. Я хочу, чтоб меня никто не беспокоил - хочу один располагать этой
комнатой.
- Что-нибудь приключилось у вас, что вы их гоните? - спросила я. - Скажите
мне,
почему вы такой странный, мистер Хитклиф? Где вы были этой ночью? Я спрашиваю не
из
праздного любопытства, а ради...
- Ты спрашиваешь из самого праздного любопытства, - рассмеялся он. - Но я
отвечу.
Этой ночью я был на пороге ада. Сегодня я вижу вблизи свое небо. Оно перед моими
глазами
- до него каких-нибудь три фута! А теперь тебе лучше уйти. Ты не увидишь и не
услышишь
ничего страшного, если только не станешь за мной шпионить.
Подметя очаг и стерев со стола, я вышла, озадаченная, как никогда.
В тот день он больше не выходил из дому, и никто не нарушал его уединения,
пока, в
восемь часов, я не почла нужным, хоть меня и не просили, принести ему свечу и
ужин. Он
сидел, облокотясь на подоконник, у раскрытого окна и смотрел в темноту - не за
окном, а
здесь. Угли истлели в пепел; комнату наполнял сырой и мягкий воздух облачного
вечера, тихий
до того, что можно было различить не только шум ручья близ Гиммертона, но и
журчанье его и
бульканье по гальке и между крупными камнями, которые выступали из воды. Возглас
досады
вырвался у меня при виде унылого очага, и я начала закрывать рамы одну за
другой, пока не
дошла до его окна.
- Можно закрыть? - спросила я, чтобы пробудить его, потому что он не
двигался.
Вспышка огня в очаге осветила его лицо, когда я заговорила. Ох, мистер
Локвуд, я не
могу выразить, как страшно оно меня поразило в то мгновение! Эти запавшие черные
глаза!
Эта улыбка и призрачная бледность! Мне показалось, что предо мною не мистер
Хитклиф, а
бес. С перепугу я не удержала свечу, она у меня уткнулась в стенку, и мы
очутились в темноте.
- Да, закрой, - сказал он своим всегдашним голосом. - Эх, какая неловкая!
Зачем же
ты держишь свечу наклонно. Живо принеси другую.
В глупом страхе я бросилась вон и сказала Джозефу:
- Хозяин просит тебя принести свет и разжечь у него огонь. - Сама я не
посмела войти
туда опять.
Джозеф нагреб жара в совок и пошел; но он очень быстро вернулся с ним
обратно, неся в
другой руке поднос с едой, и объяснил, что мистер Хитклиф ложится спать и ничего
не желает
есть до утра. Мы услышали затем, как он поднимался по лестнице; но он прошел не
в свою
обычную спальню, а в ту, где огороженная кровать: окошко там, как я уже
упоминала,
достаточно широкое, чтобы в него пролезть кому угодно; и мне пришло на ум, что
он затевает,
верно, новую полночную прогулку, но не хочет, чтобы мы о ней заподозрили.
"Уж не оборотень ли он, или вампир?" - размышляла я. Мне случалось читать
об этих
мерзостных, бесовских воплощениях. Затем я стала раздумывать о том, как я его
нянчила в
детстве, как он мужал на моих глазах, как прошла я бок о бок с ним почти всю его
жизнь; и как
глупо поддаваться этому чувству ужаса! "Но откуда оно явилось, маленькое черное
создание,
которое добрый человек приютил на свою погибель?" - шептало суеверие, когда
сознание
ослабевало в дремоте. И я в полусне принялась самой себе докучать, изобретая для
него
подходящее родство; и, повторяя трезвые свои рассуждения, я снова прослеживала
всю его
жизнь, придумывая разные мрачные добавления, и под конец рисовала себе его
смерть и
похороны, причем, я помню, чрезвычайно мучительной оказалась для меня задача
продиктовать
надпись для его надгробья и договориться на этот счет с могильщиками; и так как
у него не
было фамилии и мы не могли указать его возраст, нам пришлось ограничиться одним
только
словом: "Хитклиф". Так оно и вышло. Если зайдете на погост, вы прочтете на его
могильной
плите только это и дату его смерти.
Рассвет вернул меня к здравому смыслу. Я встала и, как только глаза мои
начали кое-что
различать, вышла в сад проверить, нет ли следов под его окном. Следов не было.
"Ночевал
дома, - подумала я, - и сегодня будет человек как человек". Я приготовила
завтрак для всех
домашних, как было у меня в обычае, но сказала Гэртону и Кэтрин, чтоб они поели
поскорее,
пока хозяин не сошел, потому что он заспался. Они предпочли устроиться с
завтраком в саду,
под деревьями, и я вынесла им для удобства столик.
Войдя снова в дом, я увидела внизу мистера Хитклифа. Они с Джозефом
обсуждали
что-то, касавшееся полевых работ. Хозяин давал ясные и подробные деловые
указания, но
говорил быстро, поминутно оглядываясь, и у него было все то же настороженное
лицо - и
даже еще более взволнованное. Потом, когда Джозеф вышел из комнаты, он сел, где
всегда
любил сидеть, и я поставила перед ним чашку кофе. Он ее придвинул поближе, затем
положил
неподвижно руки на стол и уставился в противоположную стену, рассматривая, как
мне
казалось, определенный ее кусок и водя по нему сверкавшим и беспокойным взглядом
с таким
жадным интересом, что иногда на полминуты задерживал дыхание.
- Что ж это вы? - воскликнула я, пододвигая хлеб ему прямо под руку. -
Ешьте же и
пейте, пока горячее, кофе ждет вас чуть ли не час.
Он меня не замечал, но все-таки улыбался. Мне милее было бы глядеть, как он
скалит
зубы, чем видеть эту улыбку!
- Мистер Хитклиф! Хозяин! - закричала я. - Бога ради, не глядите вы так,
точно
видите неземное видение.
- Бога ради, не орите так громко, - ответил он. - Осмотритесь и скажите
мне: мы здесь
одни?
- Конечно, - был мой ответ, - конечно, одни.
Все же я невольно повиновалась ему, как если б не совсем была уверена.
Взмахом руки он
отодвинул от себя посуду на столе и наклонился вперед, чтоб лучше было глядеть.
Теперь я поняла, что смотрел он не на стену, потому что, хоть я-то видела
только его
одного, было ясно, что глаза его прикованы к чему-то на расстоянии двух ярдов от
него. И что
бы это ни было, Оно, очевидно, доставляло ему чрезвычайное наслаждение и
чрезвычайную
муку, во всяком случае выражение его лица, страдальческое и восторженное,
наводило на
такую мысль. Воображаемый предмет не был неподвижен: глаза Хитклифа следовали за
ним с
неутомимым старанием; и, даже когда говорил со мной, он их ни на миг не отводил.
Напрасно я
ему напоминала, что он слишком долго остается без еды. Если он, уступая моим
уговорам,
шевелился, чтобы к чему-либо притронуться, если протягивал руку, чтобы взять
ломтик хлеба,
пальцы его сжимались раньше, чем дотягивались до куска, и застывали на столе,
забыв, за чем
потянулись.
Я сидела, набравшись терпения, и пробовала отвлечь его мысль от
поглощавшего его
раздумья, покуда он не встал, раздосадованный, и не спросил, почему я не
предоставлю ему
есть тогда, когда ему захочется; и он добавил, что в следующий раз мне незачем
ждать - я
могу поставить все на стол и уйти. Проговорив эти слова, он вышел из дому,
медленно побрел
по садовой дорожке и скрылся за воротами.
Тревожно проходили часы; снова настал вечер... Я до поздней ночи не
ложилась, а когда
легла, не могла уснуть. Он вернулся за полночь и, вместо того чтобы идти в
спальню и лечь,
заперся в нижней комнате. Я прислушивалась и ворочалась с боку на бок и наконец
оделась и
сошла. Слишком уж было томительно лежать и ломать голову над сотнями праздных
опасений.
Мне слышно было, как мистер Хитклиф без отдыха мерил шагами пол и то и дело
нарушал тишину глубоким вздох
...Закладка в соц.сетях
