Жанр: Любовные романы
Грозовой перевал
...ня себя, что рассказал про свой нелепый кошмар и
этим вызвал
такое терзание; впрочем, причина оставалась для меня непонятной. Я осторожно,
сошел в
нижний этаж и пробрался на кухню, где сгреб в кучу тлеющие угли и зажег от них
свою свечу.
Ничто не шевелилось, только полосатая серая кошка выползла из золы и
поздоровалась со мной
сварливым "мяу".
Две полукруглые скамьи со спинками почти совсем отгораживали собою очаг; я
вытянулся на одной из них, кошка забралась на другую. Мы оба дремали, пока никто
не
нарушал нашего уединения; потом приволокся Джозеф, спустившись по деревянной
лестнице,
которая исчезала за люком в потолке; лазейка на его чердак, решил я. Он бросил
мрачный
взгляд на слабый огонек в очаге, вызванный мною к жизни, согнал кошку со скамьи
и,
расположившись на освободившемся месте, принялся набивать табаком свою
трехдюймовую
трубку. Мое присутствие в его святилище расценивалось, очевидно, как проявление
наглости,
слишком неприличной, чтоб ее замечать; он молча взял трубку в рот, скрестил руки
на груди и
затянулся. Я не мешал ему курить в свое удовольствие; выпустив последний клуб
дыма и
глубоко вздохнув, он встал и удалился так же торжественно, как вошел.
Послышались более упругие шаги; и я уже открыл рот, чтобы сказать "С добрым
утром",
но тут же закрыл его снова, и не поздоровавшись: Гэртон Эрншо совершал sotto
voce свое
утреннее молебствие, состоявшее в том, что он посылал к черту каждую вещь,
попадавшуюся
ему под руку, пока он шарил в углу, отыскивая лопату или заступ, чтоб расчистить
заметенную
дорогу. Он глядел через спинку скамьи, раздувая ноздри и столь же мало помышляя
об обмене
любезностями со мной, как с моею соседкой кошкой. По его сборам я понял, что
можно выйти
из дому, и, покинув свое жесткое ложе, собрался последовать за парнем. Он это
заметил и
указал концом лопаты на дверь в столовую, давая понять нечленораздельными
звуками, в
какую сторону должен я идти, раз уж вздумал переменить место.
Я отворил дверь в дом , где уже суетились женщины: Зилла могучим дыханием
раздувала
огонь в печи; миссис Хитклиф, стоя на коленях перед огнем, при свете пламени
читала книгу.
Она ладонью защитила глаза от печного жара и, казалось, вся ушла в чтение,
отрываясь от него
только затем, чтобы выругать служанку, когда та ее осыпАла искрами, или
отпихнуть время от
времени собаку, слишком дерзко совавшую ей в лицо свой нос. Я удивился, застав
здесь также
и Хитклифа. Он стоял у огня спиной ко мне, только что закончив бурную отповедь
бедной
Зилле, которая то и дело отрывалась от своей работы, хватаясь за уголок
передника и испуская
негодующий стон.
- А ты, ты, негодная... - разразился он по адресу невестки, когда я входил,
и добавил
слово, не более обидное, чем "козочка" или "овечка", но обычно обозначаемое
многоточием. - Опять ты взялась за свои фокусы? Все в доме хоть зарабатывают
свой хлеб -
ты у меня живешь из милости! Оставь свое вздорное занятие и найди себе какоенибудь
дело.
Ты будешь платить мне за пытку вечно видеть тебя перед глазами - слышишь ты,
шельма
проклятая!
- Я оставлю свое занятие, потому что, если я откажусь, вы можете меня
принудить, -
ответила молодая женщина, закрыв свою книгу и швырнув ее в кресло. - Но я ничего
не стану
делать, хоть отнимись у вас язык от ругани, ничего, кроме того, что мне самой
угодно!
Хитклиф поднял руку, и говорившая отскочила на безопасное расстояние -
очевидно,
зная тяжесть этой руки. Не желая вмешиваться в чужую драку, я рассеянно подошел,
как будто
тоже хочу погреться у очага и ведать не ведаю о прерванном споре. Оба, приличия
ради,
приостановили дальнейшие враждебные действия; Хитклиф, чтоб не поддаться
соблазну,
засунул кулаки в карманы, миссис Хитклиф поджала губы и отошла к креслу в
дальнем углу,
где, верная слову, изображала собою неподвижную статую до конца моего пребывания
под
этой крышей. Оно продлилось недолго. Я отклонил приглашение к завтраку и, едва
забрезжил
рассвет, воспользовался возможностью выйти на воздух, ясный теперь, тихий и
холодный, как
неосязаемый лед.
Не успел я дойти до конца сада, как хозяин окликнул меня и предложил
проводить через
торфяное болото. Хорошо, что он на это вызвался, потому что все взгорье
представляло собой
взбаламученный белый океан; бугры и впадины отнюдь не соответствовали подъемам и
снижениям почвы: во всяком случае, многие ямы были засыпаны до краев; а целые
кряжи
холмов - кучи отработанной породы у каменоломен - были стерты с карты,
начертанной в
памяти моей вчерашней прогулкой. Я тогда приметил по одну сторону дороги, на
расстоянии
шести-семи ярдов друг от друга, линию каменных столбиков, тянувшуюся через все
поле; они
были поставлены и сверху выбелены известью, чтобы служить путеводными вехами в
темноте
или, когда снегопад, как сегодня, сравнивает под одно твердую тропу и глубокую
трясину по
обе ее стороны; но, если не считать грязных пятнышек, проступавших там и сям,
всякий след
существования этих вех исчез; и мой спутник счел нужным не раз предостеречь
меня, чтобы я
держался правей или левей, когда я воображал, будто следую точно извивам дороги.
Мы почти
не разговаривали, и у входа в парк он остановился, сказав, что дальше я уже не
собьюсь с пути.
Мы торопливо раскланялись на прощание, и я пустился вперед, положившись на свое
чутье,
потому что в домике привратника все еще никого не поселили. От ворот парка до
дома -
Мызы, как его называют, - две мили пути; но я, кажется, умудрился превратить их
в четыре: я
то терял дорогу, торкаясь между деревьями, то проваливался по горло в снег -
удовольствие,
которое может оценить только тот, кто сам его испытал. Так или иначе, когда я
после всех
своих блужданий вошел в дом, часы пробили двенадцать; получилось - ровно час на
каждую
милю обычного пути от Грозового Перевала!
Домоправительница и ее приспешники бросились меня приветствовать, бурно
возглашая,
что уже не чаяли увидать меня вновь: они-де думали, что я погиб накануне
вечером, и
прикидывали, как вести розыски моих останков. Я попросил их всех успокоиться,
раз они
видят, что я благополучно вернулся; и, продрогший так, что стыла в жилах кровь,
потащился
наверх. Там, переодевшись в сухое платье и прошагав с полчаса или больше взад и
вперед по
комнате, чтоб восстановить живое тепло, я дал отвести себя в кабинет. Я был
слаб, как котенок,
так слаб, что, кажется, не мог уже радоваться веселому огню и дымящейся чашке
кофе,
который служанка, сварила мне для подкрепления сил.
4
Все мы - сущие флюгера! Я, решивший держаться независимо от общества,
благодаривший свою звезду, что она привела меня наконец в такое место, где
общение с
людьми было почти невозможно, - я, слабый человек, продержался до сумерек,
стараясь
побороть упадок духа и тоску одиночества, но в конце концов был принужден
спустить флаг.
Под тем предлогом, что хочу поговорить о разных мероприятиях по дому, я попросил
миссис
Дин, когда она принесла мне ужин, посидеть со мной, пока я с ним расправлюсь;
при этом я от
души надеялся, что она окажется обыкновенной сплетницей и либо развеселит меня,
либо
усыпит болтовней.
- Вы прожили здесь довольно долгое время, - начал я, - шестнадцать лет, так
вы,
кажется, сказали?
- Восемнадцать, сэр! Я сюда переехала вместе с госпожой, когда она вышла
замуж -
сперва я должна была ухаживать за ней, а когда она умерла, господин оставил меня
при доме
ключницей.
- Вот как!
Она молчала. Я стал опасаться, что миссис Дин, если и склонна к болтовне,
то лишь о
своих личных делах, а они вряд ли могли меня занимать. Однако, положив кулаки на
колени и с
тенью раздумия на румяном лице, она некоторое время собиралась с мыслями, потом
проговорила:
- Эх, другие пошли времена!
- Да, - заметил я, - вам, я думаю, пришлось пережить немало перемен?
- Конечно! И немало передряг, - сказала она.
"Эге, переведу-ка я разговор на семью моего домохозяина! - сказал я себе, -
неплохой
предмет для начала! Эта красивая девочка-вдова - хотел бы я узнать ее историю:
кто она,
уроженка здешних мест или же, что более правдоподобно, экзотическое создание, с
которым
угрюмые indigenae не признают родства?" И вот я спросил миссис Дин, почему
Хитклиф
сдает внаем Мызу Скворцов и предпочитает жить в худшем доме и в худшем месте.
- Разве он недостаточно богат, чтобы содержать имение в добром порядке? -
поинтересовался я.
- Недостаточно богат, сэр? - переспросила она, - денег у него столько, что
и не
сочтешь, и с каждым годом все прибавляется. Да, сэр, он так богат, что мог бы
жить в доме и
почище этого! Но он, я сказала бы... прижимист! И надумай он даже переселиться в
Скворцы, - едва прослышит о хорошем жильце, нипочем не согласится упустить
несколько
сотенок доходу. Странно, как могут люди быть такими жадными, когда у них нет
никого на
свете!
- У него, кажется, был сын?
- Был один сын. Помер.
- А эта молодая женщина, миссис Хитклиф, - вдова его сына?
- Да.
- Откуда она родом?
- Ах, сэр, да ведь она дочка моего покойного господина: ее девичье имя -
Кэтрин
Линтон. Я ее вынянчила, бедняжку! Хотела бы я, чтобы мистер Хитклиф переехал
сюда. Тогда
мы были бы снова вместе.
- Как! Кэтрин Линтон! - вскричал я, пораженный. Но, пораздумав полминуты,
убедился, что это не Кэтрин моего ночного кошмара.
- Так до меня, - продолжал я, - в доме жил человек, который звался
Линтоном?
- Да.
- А кто такой этот Эрншо, Гэртон Эрншо, который проживает с мистером
Хитклифом?
Они родственники?
- Нет, он племянник покойной миссис Линтон.
- Значит, двоюродный брат молодой хозяйки?
- Да. И муж ее тоже приходился ей двоюродным братом: один с материнской
стороны,
другой с отцовской. Хитклиф был женат на сестре мистера Линтона.
- Я видел, на Грозовом Перевале над главной дверью дома вырезано: "Эрншо".
Это
старинный род?
- Очень старинный, сэр; и Гэртон последний у них в семье, как мисс Кэти у
нас, то есть у
Линтонов. А вы были на Перевале? Простите, что я расспрашиваю, но я рада бы
услышать, как
ей там живется.
- Кому? Миссис Хитклиф? С виду она вполне здорова и очень хороша собой. Но,
думается, не слишком счастлива.
- Ах, боже мой, чего же тут удивляться! А как вам показался хозяин?
- Жесткий он человек, миссис Дин. Верно я о нем сужу?
- Жесткий, как мельничный жернов, и зубастый, как пила! Чем меньше иметь с
ним дела,
тем лучше для вас.
- Верно, видел в жизни всякое - и успехи, и провалы, вот и сделался таким
нелюдимым? Вы знаете его историю?
- Еще бы, сэр, всю как есть! Не знаю только, где он родился, кто были его
отец и мать и
как он получил поначалу свои деньги. А Гэртона ощипали, как цыпленка, и
вышвырнули вон.
Бедный малый один на всю округу не догадывается, как его провели!
- Право, миссис Дин, вы сделаете милосердное дело, если расскажете мне о
моих
соседях: мне, я чувствую, не заснуть, если я и лягу; так что будьте так добры,
посидите со
мною, и мы поболтаем часок.
- Ох, пожалуйста, сэр! Вот только принесу свое шитье и тогда просижу с
вами, сколько
вам будет угодно. Но вы простыли: я вижу, вы дрожите, надо вам дать горячего,
чтобы
прогнать озноб.
Добрая женщина, захлопотав, вышла из комнаты, а я пододвинулся поближе к
огню;
голова у меня горела, а всего меня пронизывало холодом. Мало того, я был на
грани безумия,
так возбуждены были мои нервы и мозг. Поэтому я чувствовал - не скажу,
недомогание, но
некоторый страх (он не прошел еще и сейчас), как бы все, что случилось со мною
вчера и
сегодня, не привело к серьезным последствиям. Ключница вскоре вернулась, неся
дымящуюся
мисочку и корзинку с шитьем; и, поставив кашу в камин, чтобы не остыла, уселась
в кресле,
явно радуясь тому, что я оказался таким общительным.
- До того, как я переехала сюда на жительство, - начала она, сразу без
дальнейших
приглашений приступив к рассказу, - я почти все время жила на Грозовом Перевале,
потому
что моя мать вынянчила мистера Хиндли Эрншо (Гэртон его сын), и я обычно играла
с
господскими детьми; кроме того, я была на побегушках, помогала убирать сено и
выполняла на
ферме всякую работу, какую кто ни поручит. В одно прекрасное летнее утро - это
было,
помнится, в начале жатвы - мистер Эрншо, наш старый хозяин, сошел вниз, одетый,
как в
дорогу; и, наказав Джозефу, что надо делать за день, он повернулся к Хиндли и
Кэти и ко мне,
потому что я сидела вместе с ними и ела овсянку, и сказал своему сыну: "Ну,
малый, я сегодня
отправляюсь в Ливерпуль, что тебе принести? Можешь выбирать, что угодно, только
что-нибудь небольшое, потому что я иду в оба конца пешком: шестьдесят миль туда
и обратно,
не близкий путь!". Хиндли попросил скрипку, и тогда отец обратился с тем же
вопросом к мисс
Кэти; ей было в ту пору от силы шесть лет, но она ездила верхом на любой лошади
из нашей
конюшни и попросила хлыстик. Не забыл он и меня, потому что у него было доброе
сердце,
хоть он и бывал временами суров. Он пообещал принести мне кулек яблок и груш,
потом
расцеловал своих детей, попрощался и ушел.
Время для всех нас тянулось очень медленно - те три дня, что не было
хозяина, и
маленькая Кэти часто спрашивала, скоро ли папа придет домой. Миссис Эрншо ждала
его к
ужину на третий день, и ужин с часу на час откладывали; однако хозяин не
появлялся, и дети в
конце концов устали бегать за ворота встречать его. Уже стемнело, мать хотела
уложить их
спать, но они слезно просили, чтобы им позволили еще посидеть; и вот около
одиннадцати
щеколда на двери тихонько щелкнула, и вошел хозяин. Он бросился в кресло, смеясь
и охая, и
попросил, чтобы его никто не тормошил, потому что в дороге его чуть не убили, -
он, мол, и
за все три королевства не согласился бы еще раз предпринять такую прогулку.
- Чтоб меня вдобавок исхлестали до полусмерти! - добавил он, разворачивая
широкий
кафтан, который держал скатанным в руках. - Смотри, жена! Сроду никогда ни от
кого мне
так не доставалось. И все же ты должна принять его как дар божий, хоть он так
черен, точно
родился от дьявола.
Мы обступили хозяина, и я, заглядывая через голову мисс Кэти, увидела
грязного
черноволосого оборвыша. Мальчик был не так уж мал - он умел и ходить и говорить;
с лица
он выглядел старше Кэтрин; а все же, когда его поставили на ноги, он только
озирался вокруг и
повторял опять и опять какую-то тарабарщину, которую никто не понимал. Я
испугалась, а
миссис Эрншо готова была вышвырнуть оборвыша за дверь. Она набросилась на мужа,
спрашивая, с чего это ему взбрело на ум приволочь в дом цыганское отродье, когда
им нужно
кормить и растить своих собственных детей? С ума он, что ли, сошел, - что он
думает делать с
ребенком? Хозяин пытался разъяснить, как это получилось; но он и в самом деле
был чуть жив
от усталости, и мне удалось разобрать из его слов, заглушаемых бранью хозяйки,
только то, что
он нашел ребенка умирающим от голода, бездомным и почти совсем окоченевшим на
одной из
улиц Ливерпуля; там он его и подобрал и стал расспрашивать, чей он. Ни одна
душа, сказал он,
не знала, чей это ребенок, а так как времени и денег осталось в обрез, он
рассудил, что лучше
взять малыша сразу же домой, чем тратиться понапрасну в чужом городе; бросить
ребенка без
всякой помощи он не пожелал. На том и кончилось; хозяйка поворчала и
успокоилась, и мистер
Эрншо велел мне вымыть найденыша, одеть в чистое белье и уложить спать вместе с
детьми.
Хиндли и Кэти только глядели и слушали, пока старшие не помирились; а тогда
они оба
стали шарить в карманах у отца, ища обещанные подарки. Мальчику было
четырнадцать лет,
но, когда он извлек из отцовского кафтана обломки того, что было скрипкой, он
громко
расплакался, а Кэти, когда узнала, что мистер Эрншо, покуда возился с
найденышем, потерял ее
хлыстик, принялась со зла корчить рожи и плеваться; за свои старания она
получила от отца
затрещину, которая должна была научить ее более приличным манерам. Ни брат, ни
сестра ни
за что не хотели лечь в одну кровать с незнакомым мальчиком или хотя бы пустить
его в свою
комнату; я тоже оказалась не разумней и уложила его на площадке лестницы в
надежде, что,
может быть, к утру он уйдет. Случайно ли, или заслышав его голос, найденыш
приполз к
дверям мистера Эрншо, и там хозяин наткнулся на него, когда выходил из комнаты.
Пошли
расспросы, как он тут очутился. Мне пришлось сознаться, и в награду за трусость
и бессердечие
меня выслали из дома.
Так Хитклиф вступил в семью. Когда я через несколько дней вернулась к
господам (я не
считала, что изгнана навсегда), мне сказали, что мальчика окрестили Хитклифом:
это было имя
их сына, который умер в младенчестве, и так оно с тех пор и служило найденышу и
за имя и за
фамилию. Мисс Кэти и Хитклиф были теперь неразлучны, но Хиндли его ненавидел. И,
сказать
по правде, я тоже; мы его мучили и обходились с ним прямо-таки бессовестно,
потому что я
была неразумна и не сознавала своей неправоты, а госпожа ни разу ни одним
словечком не
вступилась за приемыша, когда его обижали у нее на глазах.
Он казался тупым, терпеливым ребенком, привыкшим, вероятно, к дурному
обращению.
Глазом не моргнув, не уронив слезинки, переносил он побои от руки Хиндли, а
когда я
щипалась, он, бывало, только затаит дыхание и шире раскроет глаза, будто это он
сам нечаянно
укололся и некого винить. Оттого, что мальчик был так терпелив, старый Эрншо
приходил в
ярость, когда узнавал, что Хиндли преследует "бедного сиротку", как он называл
приемыша.
Он странно пристрастился к Хитклифу, верил каждому его слову (тот, надо сказать,
жаловался
редко и по большей части справедливо) и баловал его куда больше, чем Кэти,
слишком
шаловливую и своенравную, чтобы стать любимицей семьи. Таким образом мальчик с
самого
начала внес в дом дух раздора; а когда не стало миссис Эрншо (она не прожила и
двух лет
после появления у нас найденыша), молодой господин научился видеть в своем отце
скорее
притеснителя, чем друга, а в Хитклифе - узурпатора, отнявшего у него
родительскую любовь
и посягавшего на его права; и он все больше ожесточался, размышляя о своих
обидах. Я ему
сперва сочувствовала, но когда дети захворали корью и мне пришлось ухаживать за
ними и
сразу легли на меня все женские заботы, мои мысли приняли другой поворот.
Хитклиф хворал
очень тяжко, и в самый разгар болезни, когда ему становилось особенно худо, он
не отпускал
меня от своей постели, мне думается, он чувствовал, что я много делаю для него,
но не
догадывался, что делаю я это не по доброй воле. Как бы там ни было, но я должна
сознаться,
что он был самым спокойным ребенком, за каким когда-либо приходилось ухаживать
сиделке.
Сравнивая его с теми двумя, я научилась смотреть на него не так пристрастно.
Кэти с братом
прямо замучили меня, а этот болел безропотно, как ягненок, хотя не кротость, а
черствость
заставляла его причинять так мало хлопот.
Он выкарабкался, и доктор утверждал, что это было в значительной мере моею
заслугой, и
хвалил меня за такой заботливый уход. Похвалы льстили моему тщеславию и смягчали
мою
неприязнь к существу, благодаря которому я заработала их, так что Хиндли потерял
своего
последнего союзника. Все же полюбить Хитклифа я не могла и часто недоумевала,
что
хорошего находит мой хозяин в угрюмом мальчишке; а тот, насколько я помню, не
выказывал
никакой благодарности за эту слабость. Он не был дерзок со своим благодетелем,
он был
просто бесчувственным; а ведь знал отлично свою власть над его сердцем и
понимал, что ему
довольно слово сказать, и весь дом будет принужден покориться его желанию. Так,
например, я
помню, мистер Эрншо купил однажды на ярмарке двух жеребчиков и подарил их
мальчикам;
каждому по лошадке. Хитклиф выбрал себе ту, что покрасивей, но она скоро
охромела, и, когда
мальчишка это увидел, он сказал Хиндли:
- Ты должен поменяться со мной лошадками: мне моя не нравится, а если не
поменяешься, я расскажу твоему отцу, как ты меня поколотил три раза на этой
неделе, и
покажу ему свою руку, а она у меня и сейчас черная по плечо. - Хиндли показал
ему язык и
дал по уху. - Поменяйся лучше сейчас же, - настаивал Хитклиф, отбежав к воротам
(разговор
шел на конюшне), - ведь все равно придется; и если я расскажу об этих побоях, ты
их
получишь назад с процентами.
- Ступай вон, собака! - закричал Хиндли, замахнувшись на него чугунной
гирей,
которой пользуются, когда взвешивают картошку и сено.
- Кидай, - ответил тот, не двинувшись с места, - и тогда я расскажу, как ты
хвастался,
что сгонишь меня со двора, как только отец умрет, и посмотрим, не сгонят ли тут
же тебя
самого.
Хиндли кинул гирю и угодил Хитклифу в грудь, и тот упал, но сейчас же
встал. Он был
бледен и дышал с трудом; и если бы я его не удержала, он тут же побежал бы к
хозяину и был
бы отомщен сторицей: весь вид говорил бы за него, а кто это сделал, он не стал
бы скрывать.
- Ладно, бери мою лошадку, цыган! - сказал молодой Эрншо. - И я буду молить
бога,
чтобы она свернула тебе шею. Бери и будь ты проклят, ты, нищий подлипала! Тяни с
моего
отца все, что у него есть, но только пусть он потом увидит, каков ты на деле,
отродье сатаны...
Бери мою лошадку, и я надеюсь, что она копытом вышибет тебе мозги!
А Хитклиф уже отвязал жеребчика и повел его в свое стойло; он шел и
подгонял сзади
лошадку, когда Хиндли в подкрепление своей речи дал ему подножку и, не
остановившись
даже посмотреть, исполнились ли его пожелания, кинулся бежать со всех ног. Я
была
поражена, когда увидела, как спокойно мальчик встал, отдышался и продолжал, что
задумал:
обменял седла и сбрую, а потом присел на кучу сена, чтобы побороть тошноту от
сильного
удара в грудь, и только после этого вошел в дом. Я без труда уговорила его,
чтобы он позволил
мне свалить на лошадь вину за его синяки: ему было все равно, что там ни
выдумают, раз он
получил, чего желал. В самом деле, Хитклиф так редко жаловался в подобных
случаях, что я
считала его и впрямь незлопамятным. Я глубоко ошибалась, как вы увидите дальше.
С годами мистер Эрншо начал сдавать. Был он всегда бодрый и здоровый, но
силы вдруг
оставили его; и когда ему пришлось ограничиться уголком у камина, он сделался
страшно
раздражительным. Каждый пустяк терзал его; а уж если ему примнится, бывало, что
с ним
перестали считаться, он чуть не бился в припадке. Особенно когда кто-нибудь
осмеливался
задевать его любимца или командовать им. Он ревниво следил, чтоб никто не сказал
мальчишке
худого слова; ему как будто запало в душу, что вот из-за того, что сам он любит
Хитклифа, все
ненавидят приемыша и норовят обидеть его. Хитклифу это принесло немалый вред,
потому что
те из нас, кто был подобрее, не хотели раздражать хозяина, и мы потакали его
пристрастию; а
такое потворство было той пищей, которая вскормила гордость ребенка и его
злонравие.
Однако в какой-то мере это было все-таки нужно; раза два или три случалось, что
Хиндли в
присутствии отца выказывал свое презрение к приемышу, и старик приходил в
ярость: он
хватал палку, чтоб ударить сына, и трясся от бешенства, понимая, что бессилен
это сделать.
Наконец наш священник (у нас был тогда священник - помощник викария, живший
тем,
что учил маленьких Линтонов и Эрншо и сам обрабатывал свой клочок земли)
посоветовал
отправить молодого человека в колледж; и мистер Эрншо согласился, хоть и
неохотно, потому
что, говорил он, "Хиндли бездельник и, куда он ни подайся, ни в чем не добьется
успеха".
Я от души надеялась, что теперь у нас водворится мир. Мне было больно
думать, что наш
господин должен мучиться через собственное доброе дело. Я воображала, что его
старческая
раздражительность и недуг происходили от неурядицы в семье, так что он как будто
сам
держал в руках то, что было их причиной. На деле же, как вы понимаете, сэр, беда
была в том,
что силы его шли на убыль. Все же мы могли бы жить довольно сносно, когда бы не
два
человека - мисс Кэти и Джозеф, слуга: вы его, я думаю, видели там у них. Он был
- да,
верно, и остался - самым нудным, самодовольным фарисеем - из тех, что только для
того и
роются в библии, чтоб выуживать из нее благие пророчества для себя и проклятия
на голову
ближних. Понаторев в проповедничестве и набожных речах, он сумел произвести
впечатление
на мистера Эрншо; и чем слабее становился господин, тем больше подпадал под
влияние своего
слуги. Джозеф неотступно донимал хозяина своими наставлениями насчет заботы о
душе и
советами держать детей в строгости. Он научил его смотреть на Хиндли, как на
беспутного
негодяя; и из вечера в вечер брюзгливо плел длинную нить наговоров на Хитклифа и
Кэтрин,
причем он всегда старался польстить слабости старого Эрншо, взваливая всю вину
на девочку.
Правда, в ней было столько своенравия, сколько я не встречала до того ни в
одном
ребенке; она всех нас выводила из себя пятьдесят раз на дню и чаще; с того часа,
как она
сойдет, бывало, вниз, и до часа, когда уляжется спать, мы не знали ни минуты
покоя, ожидая
всяческих проказ. Всегда она была до крайности возбуждена, а язык ее не знал
угомона: она
пела, смеялась и тормошила всякого, кто вел себя иначе. Взбалмошная, дурная
девчонка, но ни
у кого на весь приход не было таких ясных глаз, такой милой улыбки, такой легкой
ножки; и в
конце концов, мне думается, она никому не желала зла. Если ей случалось довести
вас до слез,
она, бывало, не отойдет от вас и будет плакать сама, пока не принудит вас
успокоиться - ей в
утеху. Она была очень привязана к Хитклифу. Мы не могли для нее придумать
худшего
наказания, как держать их врозь. И все-таки ей из-за него влетало больше, чем
всем нам. В
играх она очень любила изображать маленькую хозяйку, давая волю рукам и командуя
товарищами. Так же она вела себя и со мною, но я не терпела, чтобы мною помыкали
и
распоряжались; и я не давала ей спуску.
Мистер Эрншо в обращении с детьми не признавал шуток: он всегда был с ними
суров и
важен; а Кэтрин со своей стороны никак не могла понять, почему отец в своем
болезненном
состоянии стал злей и нетерпимей, чем был он раньше, в расцвете сил. Его
ворчливые упреки
пробуждали в ней озорное желание подза
...Закладка в соц.сетях
