Жанр: Любовные романы
Грозовой перевал
...тклиф приказал оставить эту работу за ней.
Как они там ладили между собой, не могу вам сказать. Он, я думаю, без конца
привередничал и сам над собою хныкал день и ночь, и она, конечно, не знала с ним
ни сна, ни
покоя: это видать было по ее бледному лицу и воспаленным глазам. Она заходила
иногда на
кухню, сама не своя, и мне казалось, что ей хочется попросить помощи. Но я не
собиралась
идти наперекор своему хозяину - я никогда не смею, миссис Дин, пойти ему
наперекор, - и
хотя я в душе осуждала хозяина, что он не посылает за Кеннетом, не мое это было
дело
соваться с советами и попреками, и я не совалась. Раза два мне случилось,
улегшись со всеми
спать, за чем-то опять открыть свою дверь, и я видела тогда, что миссис сидит на
лестнице, на
верхней ступеньке, и плачет; и я быстренько запиралась у себя, чтоб не поддаться
жалости и не
вступиться за обиженную. В ту пору я жалела ее, право, но все-таки, знаете, не
хотелось мне
лишиться места.
Наконец, как-то ночью она вошла без спросу в мою комнату и объявила - да
так, что я
чуть не рехнулась с перепугу:
- Скажите мистеру Хитклифу, что его сын умирает, на этот раз я знаю
наверное, что он
умирает. Сейчас же встаньте и доложите ему.
Сказала она эти слова и тотчас же вышла. С четверть часа я лежала,
прислушиваясь, и
меня так и трясло. Никто не шевелился - в доме было тихо.
Миссис ошиблась, подумала я. Ему полегчало. Не стоит никого беспокоить. И я
начала
засыпать. Но мой сон прогнали вторично, на этот раз резким звонком - а у нас
только один
звонок и есть: нарочно купили для Линтона; и хозяин крикнул мне, чтоб я
посмотрела, что там
такое, и объяснила бы им, что он-де не желает еще раз проснуться от такого шума.
Тут я передала ему, что мне сказала Кэтрин. Он выругался про себя и через
пять минут
вышел с зажженной свечой и направился в их комнату. Я вошла за ним. Миссис
Хитклиф
сидела у кровати, сложив руки на коленях. Ее свекор подошел, поднес свет к лицу
Линтона,
поглядел, потрогал, потом повернулся к ней.
- Ну, Кэтрин, - сказал он, - как вы себя чувствуете?
Она ни звука.
- Как вы себя чувствуете, Кэтрин? - повторил он.
- Ему уже ничего не страшно, а я свободна, - ответила она. - Мне было бы
совсем
хорошо, - продолжала она, не сумев даже скрыть свою злобу, - но вы так долго
оставляли
меня одну бороться со смертью, что я чувствую и вижу только смерть! Я чувствую
себя, как
сама смерть.
Да и смотрела она прямо покойницей. Я дала ей вина. Гэртон и Джозеф,
проснувшиеся от
звонка и топота и слышавшие через стенку наш разговор, теперь тоже вошли.
Джозеф, мне
думается, был рад, что молодой хозяин скончался; Гэртон казался чуточку
смущенным;
впрочем, он не столько думал о Линтоне, сколько глазел на Кэтрин. Но хозяин
приказал ему
выйти вон и лечь спать: его помощь, сказал он, не нужна. Потом он велел Джозефу
отнести
тело в его комнату, а мне вернуться в мою, и миссис Хитклиф осталась одна.
Утром он послал меня сказать ей, что она должна сойти вниз к завтраку. Она
была раздета
- видно, собиралась лечь - и сказалась больной, чему я не очень удивилась. Я так
и передала
мистеру Хитклифу, и он ответил:
- Хорошо, пусть сидит у себя, покуда здесь не управятся с похоронами. Вы
заходите к
ней время от времени и приносите что нужно, а когда увидите, что ей лучше,
скажете мне.
Кэти, по словам Зиллы, оставалась наверху две недели; и ключница ее
навещала два раза в
день и готова была стать любезней, но все ее дружественные авансы были гордо и
наотрез
отклонены.
Хитклиф зашел только раз показать невестке завещание Линтона. Все свое
имущество и
то, что было раньше движимым имуществом его жены, он отказал своему отцу.
Несчастного
угрозами и уговорами принудили к этому за неделю ее отсутствия, когда умирал его
дядя.
Землями, как несовершеннолетний, он распорядиться не мог. Однако мистер Хитклиф
присвоил
их по праву наследования после жены и сына - как мне думается, законно. Во
всяком случае,
Кэтрин, не имея ни друзей, ни денег, не может завести с ним тяжбу.
- Никто, кроме меня, - рассказывала Зилла, - близко не подходил к ее двери,
если не
считать того единственного случая, и никто ничего о ней не спрашивал. В первый
раз она
сошла вниз в воскресенье. Когда я принесла ей обед, она закричала, что ей больше
невмоготу
сидеть в холоде; и я ей сказала, что хозяин собирается на Мызу, а мы с Эрншо не
помешаем ей
спуститься к очагу - нам-то что? Так что, как только она услышала удаляющийся
стук копыт,
она явилась одетая в черное, с зачесанными за уши желтыми своими волосами -
совсем
просто, по-квакерски: и причесаться-то не сумела!
Мы с Джозефом по воскресеньям ходим обыкновенно в часовню (в гиммертонской
церкви, вы знаете, нет теперь священника, - пояснила миссис Дин, - а часовней
они
называют какую-то молельню в деревне - не то методистскую, не то баптистскую,
точно не
скажу). Джозеф пошел, - продолжала Зилла, - а я сочла нужным посидеть дома
приличия
ради: люди молодые - тут всегда надо, чтобы кто постарше присмотрел за ними; а
Гэртона,
как он ни застенчив, не назовешь образцом деликатности. Я ему объяснила, что его
двоюродная
сестра, вероятно, придет посидеть с нами, а она-де привыкла, чтоб уважали
воскресный день,
так что ему лучше бросить свои ружья и всякие домашние хлопоты, когда она
придет. Услыхав
это, он густо покраснел и поглядел на свои руки и одежду. Ворвань и порох были
мигом
убраны подальше. Вижу, он собирается почтить ее своим обществом; и я поняла по
его
поведению, что ему хочется показаться в приличном виде. Засмеявшись, как я
никогда бы не
посмела при хозяине, я вызвалась помочь ему, если он хочет, и стала подшучивать
над его
смущением. А он насупился, да как пойдет ругаться!
- Эх, миссис Дин, - продолжала Зилла, видя, что я ее не одобряю, - вы
считаете,
верно, что ваша молодая леди слишком хороша для мистера Гэртона. Может, вы и
правы; но,
сознаюсь вам, я не прочь немного посбить с нее спесь. И что ей теперь проку во
всей ее
образованности и манерах? Она так же бедна, как мы с вами, даже, по правде
сказать, бедней. У
вас есть сбережения, и я иду той же стежкой, откладываю помаленьку.
Гэртон позволил Зилле пособить ему; и она, уластив, привела его в доброе
настроение.
Так что, когда Кэтрин пришла, он почти забыл свои былые обиды и старался, по
словам
ключницы, быть любезным.
- Миссис вошла, - сказала она, - холодная, как ледышка, и гордая, как
принцесса. Я
встала и предложила ей свое кресло. Так нет, в ответ на мою учтивость она только
задрала нос.
Эрншо тоже встал и пригласил ее сесть на диван, поближе к огню: вы там, сказал
он,
околеваете, поди, от холода.
- Я второй месяц околеваю , - ответила она, со всем презрением напирая на
это слово.
И она взяла себе стул и поставила его в стороне от нас обоих. Отогревшись,
она поглядела
вокруг и увидела на полке для посуды кучу книг. Она тотчас вскочила и потянулась
за ними, но
они лежали слишком высоко. Ее двоюродный брат довольно долго наблюдал за ее
попытками и
наконец, набравшись храбрости, решил помочь ей. Она подставила подол, а он
швырял в него
книги - первые, какие попадались под руку.
Это было для юноши большим успехом. Миссис его не поблагодарила; но и тем
он был
доволен, что она приняла его помощь, и он отважился стать позади нее, когда она
их
просматривала, и даже наклонялся и указывал, что поражало его фантазию на иных
старинных
картинках в книгах. И его не отпугнула ее кичливая манера выдергивать страницу
из-под его
пальца: он только отступал на шаг и принимался глядеть не в книгу, а на нее. А
она все читала
или подыскивала, чего бы еще почитать. Но понемногу его вниманием завладели
завитки ее
густых шелковистых волос: он не мог видеть ее лица и разглядывал волосы, а она
его и вовсе не
видела. И, может быть, не совсем сознавая, что делает, завороженный, как ребенок
свечкой, он
глядел, глядел и, наконец, потрогал - протянул руку и погладил один завиток
легонько, точно
птичку. Как будто он воткнул ей в шею нож, - так она вскинулась.
- Сию же минуту уходите! Как вы смеете прикасаться ко мне! Что вы тут
торчите? -
закричала она, и в ее голосе звучало отвращение. - Я вас не выношу! Если вы
близко ко мне
подойдете, я опять уйду наверх.
Мистер Гэртон отодвинулся с самым глупым видом. Он сидел в углу дивана
очень тихо, а
она еще с полчаса перебирала книги. Наконец Эрншо подошел ко мне и шепнул:
- Зилла, не попросите ли вы, чтоб она нам почитала вслух? Мне обрыдло
ничего не
делать, и я так люблю... я так охотно послушал бы ее. Не говорите, что я прошу,
попросите как
будто для себя.
- Мистер Гэртон просит вас почитать нам вслух, мадам, - сказала я без
обиняков. - Он
это примет как любезность: почтет себя очень обязанным.
Она нахмурилась и, подняв голову, ответила:
- Мистер Гэртон и все вы очень меня одолжите, если поймете, что я отвергаю
всякую
любезность, которую вы лицемерно предлагаете мне! Я вас презираю и ни о чем не
хочу
говорить ни с кем из вас! Когда я готова была жизнь отдать за одно доброе слово,
за то, чтоб
увидеть хоть одно человеческое лицо, вы все устранились. Но я не собираюсь
жаловаться вам!
Меня пригнал сюда холод, а не желание повеселить вас или развлечься вашим
обществом.
- Что я мог сделать? - начал Эрншо. - Как можно меня винить?
- О, вы исключение, - ответила миссис Хитклиф, - вашего участия я никогда
не
искала.
- Но я не раз предлагал и просил, - сказал он, загоревшись при этой ее
строптивости, -
я просил мистера Хитклифа позволить мне подежурить за вас ночью...
- Замолчите! Я выйду во двор или куда угодно, только бы не звучал у меня в
ушах ваш
гнусный голос, - сказала миледи.
Гэртон проворчал, что она может идти хоть в пекло, и принялся разбирать
свое ружье. С
этого часа он больше не воздерживался от своих воскресных занятий. Он и говорил
теперь
достаточно свободно; и она поняла, что ей приличней опять замкнуться в
одиночестве. Но
пошли морозы, и пришлось ей, забыв свою гордость, все чаще снисходить до нашего
общества.
Я, однако, позаботилась, чтобы мне больше не платили насмешкой за мою же
доброту: с того
дня я держусь так же чопорно, как она; и никто из нас не питает к ней ни любви,
ни просто
приязни. Да она и не заслуживает их: ей слово скажи, и она тотчас подожмет губы
и никого не
уважит! Даже на хозяина огрызается, сама напрашивается на побои; и чем ее больше
колотят,
тем она становится ядовитей.
Сначала, когда я услышала от Зиллы этот рассказ, я решила было оставить
должность,
снять домик и уговорить Кэтрин переехать ко мне. Но мистер Хитклиф так же этого
не
допустил бы, как не позволил бы Гэртону зажить своим домом; и я сейчас не вижу
для Кэти
иного исхода, как выйти вторично замуж: но не в моей власти устроить такое дело.
На этом миссис Дин кончила свой рассказ. Вопреки предсказанию врача силы
мои быстро
восстанавливаются, и, хотя идет еще только вторая неделя января, я располагаю
через
денек-другой прокатиться верхом и кстати съезжу на Грозовой Перевал - сообщу
своему
хозяину, что собираюсь прожить ближайшие полгода в Лондоне, а он, если ему
угодно, может
подыскать себе другого жильца и сдать дом с октября: ни за что на свете не
соглашусь я
провести здесь еще одну зиму.
31
Вчера было ясно, тихо и морозно. Я, как и думал, отправился на Перевал. Моя
домоправительница попросила меня передать от нее записку ее барышне, и я не стал
отказываться, коль скоро почтенная женщина не усматривала ничего странного в
своей
просьбе. Дверь дома раскрыта была настежь, но ревнивые ворота оказались на
запоре, как при
моем последнем посещении. Я постучался и окликнул Эрншо, возившегося у цветочных
грядок.
Он снял цепь, и я вошел. Юный селянин так хорош собой, что лучше и быть нельзя.
Я на этот
раз оглядел его с нарочитым вниманием; но он, как видно, прилагает все усилия,
чтобы
выставить свои преимущества в самом невыгодном свете.
Я спросил, дома ли мистер Хитклиф. "Нет, - он ответил, - но к обеду будет".
Было
одиннадцать часов, и я объявил, что намерен зайти и подождать, тогда он сразу
отбросил свои
орудия и пошел меня проводить - в роли, сказал бы я, сторожевого пса, но уж
никак не
заместителем хозяина.
Мы вошли вместе, Кэтрин была дома и занималась делом - чистила овощи для
предстоящего обеда. Она смотрела более угрюмой и менее одухотворенной, чем
тогда, когда я
увидел ее в первый раз. На меня она едва взглянула и продолжала свою стряпню с
тем же
пренебрежением к общепринятым формам вежливости, как и тогда; в ответ на мой
поклон и
"доброе утро" она и виду не подала, что узнает меня.
"Вовсе она не кажется такой милой, - подумал я, - какою хочет мне ее
представить
миссис Дин. Красивая, спору нет, но не ангел".
Эрншо брюзгливо предложил ей унести все на кухню. "Уносите сами", - сказала
она,
отшвырнув, как только кончила, миску и прочее, и пересев на табурет под окном,
принялась
вырезывать птиц и зверушек из очистков брюквы, собранных в передник. Я подошел к
ней,
сделав вид, что хочу поглядеть на сад, и ловко, как мне думалось, неприметно для
Гэртона
уронил ей на колени записку миссис Дин. Но она спросила громко: "Что это такое?"
- и
стряхнула листок.
- Письмо от вашей старой знакомой, ключницы на Мызе, - ответил я, досадуя,
что мой
добрый поступок обнаружен, и убоявшись, как бы не подумали, что письмо написано
мною
самим. После такого разъяснения она рванулась было поднять листок, но Гэртон ее
упредил. Он
схватил его и положил в карман жилета, сказав, что письмо должен наперед
просмотреть
мистер Хитклиф. На это Кэтрин молча отвернулась от нас и, вынув украдкой носовой
платок,
незаметно приложила его к глазам, а ее двоюродный брат хотел сперва побороть в
себе доброе
чувство, но потом все-таки вытащил письмо и бросил на пол подле нее - со всей
присущей
ему неучтивостью. Кэтрин подобрала и жадно прочла; потом задала мне ряд вопросов
о
различных обитателях ее прежнего дома, разумных и неразумных; и, глядя в сторону
холмов,
проговорила, ни к кому не обращаясь:
- Хотелось бы мне поскакать туда на Минни! Забраться повыше! Ох! Я
устала... мне
обрыдло , Гэртон! - И она положила свою красивую голову на подоконник, не то
потянувшись, не то вздохнув, и погрузилась в какую-то рассеянную грусть, не зная
и не желая
знать, следим мы за ней или нет.
- Миссис Хитклиф, - сказал я, просидев некоторое время молча, - вы, верно,
и не
подозреваете, что я ваш старый знакомый! И столь близкий, что мне кажется
странным, почему
вы не подойдете поговорить со мной. Моя домоправительница не устает говорить о
вас и вас
расхваливать; и она будет очень разочарована, если я вернусь без весточки и
только доложу,
что вы получили ее письмо и ничего не сказали.
Она, видно, удивилась этой речи и спросила:
- Эллен к вам благоволит?
- Да, очень, - сказал я не совсем уверенно.
- Вам придется объяснить ей, - продолжала она, - что я ответила бы на
письмо, но мне
нечем писать и не на чем: нет даже книжки, откуда я могла бы вырвать листок.
- Ни единой книги! - воскликнул я. - Как вы умудряетесь жить здесь без
книг,
позволю я себе спросить? Даже располагая большой библиотекой, я часто порядком
скучаю на
Мызе; отберите у меня книги - и я приду в отчаяние.
- Я всегда читала, когда они у меня были, - сказала Кэтрин, - а мистер
Хитклиф
никогда не читает; поэтому он забрал себе в голову уничтожить мои книги. Вот уже
много
недель, как я не заглянула ни в одну. Только порылась раз в теологической
библиотеке
Джозефа - к его великой досаде. Да, однажды, Гэртон, я наткнулась на тайный клад
в вашей
комнате - латинские и греческие учебники и несколько сборников сказок и стихов:
все старые
друзья! Сборники я как-то принесла в дом , а вы подобрали, как подбирает сорока
серебряные
ложки, просто из любви к воровству: вам от них никакого проку. Или, может быть,
вы их
припрятали по злобе: если вас они не могут радовать, пусть уж не радуют никого!
Может быть,
эта ваша ревность и навела Хитклифа на мысль отнять у меня мои сокровища? Но они
почти
все записаны в моем мозгу и отпечатаны в сердце, и это вы не можете у меня
отобрать!
Эрншо залился краской, когда его двоюродная сестра рассказала во
всеуслышанье о
припрятанных им книгах, и, заикаясь, стал с негодованием отвергать ее обвинения.
- Мистер Гэртон хочет пополнить свой запас знаний, - сказал я, чтоб
выручить его. -
Ваши знания вызывают в нем не ревность, а рвение. Через несколько лет он станет
образованным человеком.
- И он хочет, чтобы я к тому времени совсем отупела, - ответила Кэтрин. -
Да, я
слышу, как он пробует читать по складам - и какие же он делает при этом
очаровательные
ошибки! Я бы с удовольствием, как вчера, послушала еще раз в вашей декламации
"Охотничью
потеху" ; это было очень смешно. Я все слышала; и слышала, как вы перелистывали
словарь,
отыскивая трудные слова, а потом ругались, потому что не могли прочитать
объяснения.
Молодому человеку показалось, очевидно, чересчур несправедливым, что сперва
потешались над его невежеством, а теперь высмеивают его старания преодолеть это
невежество. Я был того же мнения; и, вспомнив рассказ миссис Дин о первой
попытке Гэртона
внести свет во тьму, в которой его растили, я заметил:
- Миссис Хитклиф, все мы начинали и все запинались и спотыкались на пороге.
Если бы
наши учителя дразнили нас, вместо того чтобы нам помогать, мы и по сей день
запинались бы и
спотыкались.
- О, - возразила она, - я не хочу мешать его успехам; но все же он не
вправе
присваивать себе мое и делать его для меня смешным и противным из-за его
скверных ошибок
и неграмотного произношения. Эти книги - и стихи и проза - освящены для меня
другими
воспоминаниями; и для меня невыносимо, когда он их оскверняет! Но что хуже всего
- он
выбирает самые мои любимые места, которые я часто повторяю сама. Точно назло!
С минуту Гэртон стоял молча, только грудь его высоко вздымалась. Нелегкая
выпала ему
задача: чувствуя жестокую обиду, подавить в себе ярость. Я поднялся и поджентльменски,
чтоб его не смущать, стал в дверях, обозревая открывавшийся оттуда широкий
ландшафт.
Эрншо последовал моему примеру и вышел из комнаты, но тотчас вернулся, неся в
руках
пять-шесть книг, которые бросил Кэтрин на колени, крикнув:
- Берите! Не желаю больше никогда ни читать их, ни слышать, ни думать о
них.
- Я их теперь не возьму, - ответила она. - Теперь они будут связаны для
меня с
мыслью о вас; они мне противны.
Она открыла одну, в которую явно много раз заглядывали, и прочитала вслух
отрывок в
тягучей манере начинающего, потом засмеялась и отбросила книгу прочь.
- Послушайте, - продолжала она задорно и в той же манере начала читать на
память
строки какой-то старинной баллады.
Но Гэртон не выдержал этого нового испытания. Я услышал, и не без
внутреннего
одобрения, как он путем рукоприкладства остановил ее дерзкий язык. Маленькая
злючка
сделала все, что могла, чтоб задеть болезненное, хоть и не утонченное, самолюбие
своего
двоюродного брата, а физическое воздействие было единственным доступным ему
способом
подвести баланс и поквитаться с обидчицей. Затем он сгреб книги и швырнул их в
огонь. Я
прочитал на его лице, какой муки стоило ему принести эту жертву своему
раздражению. Мне
казалось, что он, когда горели книги, думал о том удовольствии, которое они уже
доставляли
ему, и о том торжестве и все большем наслаждении, которых он ожидал от них в
дальнейшем; и
мне казалось, что я угадал и то, что его побуждало к этим тайным занятиям. Он
довольствовался повседневным трудом и грубыми животными радостями, пока не
встретил на
своем пути Кэтрин. Стыд при ее насмешках и надежда на ее одобрение дали ему
первый толчок
к более высоким устремлениям. И что же? Его старания подняться не только не
оградили его от
насмешек и не доставили похвал, - они привели к обратному!
- Да, вот и вся польза, какую скот вроде вас может извлечь из них! -
крикнула Кэтрин,
зализывая рассеченную губу и следя негодующим взором, как уничтожал огонь ее
книги.
- Попридержите лучше язык! - злобно сказал ее двоюродный брат.
От волнения он не мог продолжать и поспешил к выходу; я посторонился, чтобы
дать ему
дорогу, но не успел он переступить порог, как мистер Хитклиф, войдя со двора,
остановил его
и, положив ему руку на плечо, спросил:
- В чем дело, мой мальчик?
- Ничего, ничего, - сказал Гэртон и кинулся вон, чтобы в одиночестве
усладиться всею
горечью гнева и обиды.
Хитклиф посмотрел ему вслед и вздохнул.
- Странно будет, если я пойду сам против себя, - проговорил он, не замечая,
что я стою
позади него. - Но когда я ищу в его чертах сходства с отцом, я с каждым днем все
верней
узнаю ее. Какого черта он так на нее похож? Смотреть на него для меня почти
невыносимо.
Он потупил глаза и вошел задумчиво в дом. На лице его было тоскливое и
беспокойное
выражение, какого раньше я никогда не подмечал на нем; и он как будто спал с
тела. Невестка,
увидев его в окно, тотчас убежала на кухню, оставив меня одного.
- Рад видеть, что вы снова выходите, мистер Локвуд, - сказал он в ответ на
мое
приветствие. - Отчасти по эгоистическим соображениям: не думаю, что в этой
пустыне я
легко найду вам заместителя. Я не раз дивился, что загнало вас в наши края.
- Боюсь, сэр, лишь праздный каприз, - был мой ответ. - Или, может быть,
праздный
каприз гонит меня отсюда. На той неделе я отбываю в Лондон; и должен вас
предуведомить,
что я не собираюсь удерживать за собою Скворцы сверх годичного срока, на который
мы с
вами договаривались. Думаю, я больше здесь жить не буду.
- О, в самом деле! Вам наскучило ваше добровольное изгнание, да? - сказал
он. - Но
если вы пришли выговорить, чтобы вас освободили от платы за дом, в котором не
будете
проживать, то вы напрасно прогулялись: взыскивая долги, я никому не делаю
послаблений.
- Я ничего не пришел выговаривать! - вскричал я, порядком раздраженный. -
Если
угодно, я могу рассчитаться с вами хоть сейчас. - И я достал из кармана чековую
книжку.
- Нет, нет, - ответил он хладнокровно, - вы оставляете достаточно добра,
чтобы
покрыть долг, если и не вернетесь. Я вас не тороплю. Садитесь и отобедайте с
нами; когда
знаешь, что гость наверняка не зачастит, почему не оказать ему радушный прием?
Кэтрин,
соберите к столу; куда вы пропали?
Кэтрин появилась опять, неся на подносе ножи и вилки.
- Вы можете пообедать с Джозефом, - пробурчал Хитклиф. - Сидите на кухне,
пока
гость не уйдет.
Она исполнила его распоряжение очень точно - может быть, у нее не было
соблазна
нарушить его. Живя среди мужланов и мизантропов, она едва ли была способна
оценить людей
более приятных, когда встречалась с такими.
С мистером Хитклифом, мрачным и неразговорчивым, - по одну руку, и с
Гэртоном,
безнадежно немым, - по другую, я отобедал не слишком весело и вскоре попрощался.
Я хотел
выйти через кухню, чтобы взглянуть напоследок на Кэтрин и досадить старому
Джозефу; но
Гэртону приказали привести моего коня, и хозяин дома сам проводил меня до
порога, так что я
не получил возможности осуществить свое желание.
"Как уныло проходит жизнь в этом доме! - размышлял я, пустив вскачь коня. -
Сказкой
наяву, лучше - живой романтикой стала бы действительность для миссис Линтон
Хитклиф,
если бы мы с нею вздумали соединиться, как желала того ее добрая няня, и вместе
окунулись
бы в волнующую атмосферу города!"
1802. В сентябре этого года я был приглашен на север опустошать поля одного
моего
друга, и, совершая путешествие к его местожительству, я неожиданно оказался в
пятнадцати
милях от Гиммертона. Конюх на заезжем дворе поил из ведра моих лошадей, когда
мимо
прокатил воз, груженный зеленым свежескошенным сеном, и конюх сказал:
- Из Гиммертона, поди! У них там всегда покос на три недели позже, чем у
людей.
- Гиммертон! - подхватил я; моя жизнь в тех местах уже превратилась для
меня в
смутный сон. - Как же, знаю! Это далеко отсюда?
- Миль четырнадцать будет, по горушкам, по бездорожью, - отвечал он.
Что-то вдруг толкнуло меня навестить Скворцы. Еще не перевалило за полдень,
и мне
подумалось: чем заезжать в гостиницу, я могу переночевать под собственным
кровом. К тому
же стоило потратить день на устройство своих дел с домохозяином и таким образом
избавить
себя от труда нарочно приезжать опять в эти края. Передохнув немного, я отрядил
своего слугу,
чтоб он расспросил, как проехать в ту деревню; и, сильно истомив наших лошадей,
мы за три
часа кое-как одолели эти четырнадцать миль.
Слугу я оставил в деревне и двинулся дальше один вниз по лощине. Серая
церковка
показалась мне еще серее, нелюдимое кладбище еще нелюдимей. Я видел, как овцы,
забредшие
с поля, щипали невысокую траву на могилах. День был ясный, жаркий - слишком
жаркий для
путешествия; но жара не мешала мне любоваться восхитительной картиной подо мной
и надо
мной; если б я увидел ее ближе к августу, она, наверно, соблазнила бы меня
провести здесь
месяц в уединении. Зимой ничего не может быть печальней, летом ничего
очаровательней этих
ложбин, запертых в холмах, и этих гордых, одетых вереском круч.
Я добрался до Мызы засветло и постучал в дверь; все домочадцы удалились в
задние
пристройки, рассудил я, приметив одинокий голубой дымок, тонким завитком
висевший над
кухней, и не услышали стука. Я проехал во двор. Под навесом крыльца сидела
девочка лет
девяти-десяти и вязала, а на ступеньках, сгорбившись, задумчиво покуривала
трубку
престарелая женщина.
- Миссис Дин дома? - спросил я старуху.
- Миссис Дин? Нет! - ответила та. - Она тут не живет; она живет там,
наверху, на
Перевале.
- Значит, вы тут за ключницу? - продолжал я.
- Да, я присматриваю за домом, - был ответ.
- Отлично. Я - мистер Локвуд, хозяин. Скажите, тут найдутся комнаты, где я
мог бы
расположиться? Я хочу здесь переночевать.
- Хозяин! - вскричала она, пораженная. - Как же так? Кто же знал, что вы
приедете?
Хоть бы словом известили наперед! Тут нет ничего - ни сухого угла, ни места
пристойного...
Она засуетилась, отшвырнула трубку, бросилась в дом; девочка побежала за
ней, а следом
прошел и я.
...Закладка в соц.сетях
