Жанр: Любовные романы
Грозовой перевал
...клиф,
да?
- Ты хочешь замучить меня, чтобы я, как ты, потерял рассудок! - вскричал
он,
высвобождая свои волосы и скрежеща зубами.
Вдвоем они представляли для равнодушного наблюдателя странную и страшную
картину.
Кэтрин недаром полагала, что рай был бы для нее страной изгнания, если только,
расставшись
со смертным телом, она не отрешилась бы и от своего нравственного облика. Сейчас
ее лицо,
белое, с бескровными губами и мерцающим взором, выражало дикую мстительность; в
зажатых
пальцах она держала клок вырванных волос. А Хитклиф, когда поднимался, одной
ладонью
уперся в пол, а другой стиснул ее руку у запястья; и так мало было у него
бережности к
больной, что, когда он разжал пальцы, я увидела четыре синих отпечатка на
бесцветной коже.
- Или ты одержима дьяволом, - сказал он гневно, - что так со мной говоришь,
умирая?
Подумала ли ты о том, что все эти слова останутся выжженными в моей памяти и
после, когда
ты покинешь меня? Они будут въедаться все глубже - до конца моих дней! Ты лжешь
- и
знаешь сама, что лжешь, когда говоришь, что я тебя убил. И ты знаешь, Кэтрин,
что я скорее
забуду себя самого, чем тебя! Разве не довольно для твоего бесовского себялюбия,
что, когда
ты уже обретешь покой, я буду корчиться в муках ада?
- Не будет мне покоя, - простонала Кэтрин, возвращенная к чувству телесной
слабости
сильным и неровным биением сердца: от чрезмерного возбуждения сердце так у нее
заколотилось, что это было и слышно и видно. Она ничего не добавила, пока
приступ не
миновал; потом заговорила вновь, уже более мягко: - Я не желаю тебе мучиться
сильней, чем
я сама, Хитклиф. Я желаю только, чтобы нас никогда не разлучали. И если какоенибудь
мое
слово будет впоследствии тебя терзать, думай, что я под землею испытываю те же
терзания, и
ради меня самой прости меня! Подойди и стань опять на колени! Ты никогда в жизни
не делал
мне зла. Нет. И если ты питаешь ко мне злобу, мне это будет тяжелее вспоминать,
чем тебе мои
жестокие слова! Ты не хочешь подойти? Подойди!
Хитклиф подступил сзади к ее креслу и наклонился над нею, но так, чтобы ей
не было
видно его лица, мертвенно-бледного от волнения. Она откинулась, стараясь
заглянуть ему в
лицо. Он не дал: резко повернувшись, отошел к камину и молча там стоял спиною к
нам.
Миссис Линтон следила за ним подозрительным взглядом: каждое движение пробуждало
в ней
новый помысел. Долго она глядела в молчании, потом заговорила, обратившись ко
мне, тоном
негодующего разочарования:
- О, ты видишь, Нелли, он ни на минуту не смягчится, чтобы спасти меня от
могилы.
Так-то он любит меня! Но это и не важно. Это не мой Хитклиф. Моего я все-таки
буду любить,
и возьму его с собой: он в моей душе. И хуже всего, - добавила она в раздумье, -
я наскучила
этой жалкой тюрьмой. Надоело мне быть узницей. Я устала рваться в тот прекрасный
мир и
всегда оставаться здесь: не видя его - хотя бы смутно, сквозь слезы, - и томясь
по нему в
своем изболевшемся сердце; а на самом деле с ним и в нем. Ты думаешь, Нелли, что
ты лучше
меня и счастливей, потому что ты сильна и здорова. Ты жалеешь меня - скоро это
изменится.
Я буду жалеть тебя . Я буду невообразимо далеко от вас и высоко над вами.
Странно мне, что
его не будет подле меня! - Она продолжала про себя: - Я думала, он этого желает.
Хитклиф,
дорогой! Теперь ты не должен упрямиться. Подойди ко мне, Хитклиф.
В нетерпении она поднялась, опершись на ручку кресла. На этот властный ее
призыв он
повернулся к ней в предельном отчаянии. Его глаза, раскрытые и влажные, глядели
на нее,
злобно пылая; грудь судорожно вздымалась. Секунду они стояли врозь, и как они
потом
сошлись, я и не видела, - Кэтрин метнулась вперед, и он подхватил ее, и они
сплелись в
объятии, из которого моя госпожа, мне казалось, не выйдет живой: в самом деле,
вслед за тем
она представилась моим глазам уже бесчувственной. Он бросился в ближайшее
кресло; и когда
я поспешила к ней, чтоб увериться, не обморок ли это, он зарычал на меня с пеной
у рта, как
бешеная собака, и в жадной ревности привлек ее к себе. У меня было такое
чувство, точно со
мною рядом существо иного, нечеловеческого рода: он, мне казалось, не понимает
человеческой речи, хоть вот я и обращаюсь к нему; и я стала в стороне и в
смущении прикусила
язык.
Кэтрин сделала движение, и это немного успокоило меня: она подняла руку,
чтоб обнять
его за шею, и в его объятиях прижалась щекой к его щеке; а он, осыпая ее в ответ
бурными
ласками, говорил неистово:
- Ты даешь мне понять, какой ты была жестокой - жестокой и лживой. Почему
ты мной
пренебрегала? Почему ты предала свое собственное сердце, Кэти? У меня нет слов
утешения.
Ты это заслужила. Ты сама убила себя. Да, ты можешь целовать меня, и плакать, и
вымогать у
меня поцелуи и слезы: в них твоя гибель... твой приговор. Ты меня любила - так
какое же ты
имела право оставить меня? Какое право - ответь! Ради твоей жалкой склонности к
Линтону?..
Когда бедствия, и унижения, и смерть - все, что могут послать бог и дьявол, -
ничто не в
силах было разлучить нас, ты сделала это сама по доброй воле. Не я разбил твое
сердце - его
разбила ты; и, разбив его, разбила и мое. Тем хуже для меня, что я крепкий.
Разве я могу жить?
Какая это будет жизнь, когда тебя... О боже! Хотела бы ты жить, когда твоя душа
в могиле?
- Оставь меня! Оставь! - рыдала Кэтрин. - Если я дурно поступила, я за это
умираю.
Довольно! Ты тоже бросил меня, но я не стану тебя упрекать. Я простила. Прости и
ты!
- Трудно простить, и глядеть в эти глаза, и держать в руках эти истаявшие
руки, -
ответил он. - Поцелуй меня еще раз. И спрячь от меня свои глаза! Я прощаю зло,
которое ты
причинила мне. Я люблю моего убийцу... Но твоего... Как могу я любить и его?
Они замолкли, прижавшись щека к щеке, мешая свои слезы. Мне по крайней мере
думается, что плакали оба; как видно, при таких сильных потрясениях Хитклиф всетаки
мог
плакать.
Между тем мне было очень не по себе: день быстро истекал, человек,
отосланный с
поручением, уже вернулся, - и при свете солнца, клонившегося к западу, я
различала в
глубине долины густевшую толпу на паперти гиммертонской церкви.
- Служба кончилась, - объявила я. - Господин будет здесь через полчаса.
Хитклиф простонал проклятие и крепко прижал к себе Кэтрин; она не
пошевелилась.
Вскоре затем я увидела группу слуг, шедших вверх по дороге к тому крылу
дома, где
помещается кухня. За ними - немного позади - шел мистер Линтон; он сам отворил
ворота и
медленно подходил к крыльцу, быть может, радуясь приятному вечеру, мягкому,
почти
летнему.
- Он уже здесь! - крикнула я. - Ради всего святого, скорей! Бегите вниз! На
парадной
лестнице вы никого не встретите. Не мешкайте! Постойте за деревьями, пока он
пройдет к себе.
- Я должен идти, Кэти, - сказал Хитклиф, стараясь высвободиться из ее
объятий. - Но,
если буду жив, я увижусь с тобой еще раз перед тем, как ты уснешь. Я стану в
пяти ярдах от
твоего окна, не дальше.
- Ты не должен уходить! - ответила она, держа его так крепко, как позволяли
ее
силы. - Ты не уйдешь, говорю я тебе.
- Только на час, - уговаривал он.
- Ни на минуту, - отвечала она.
- Но я должен , сейчас войдет Линтон, - настаивал в тревоге незваный гость.
Он пытался встать, он насильно разжимал ее пальцы - она вцепилась крепче,
затаив
дыхание; ее лицо выражало безумную решимость.
- Нет! - закричала она. - Не уходи, не уходи! Мы вместе в последний раз!
Эдгар нас
не тронет. Хитклиф, я умру! Я умру!
- Чертов болван! Принесло! - сказал Хитклиф, снова опускаясь в кресло. -
Тише, моя
дорогая! Тише, тише, Кэтрин! Я остаюсь. Если он пристрелит меня на месте, я
умру,
благословляя своего убийцу.
Они снова крепко обнялись. Я слышала, как мой господин подымается по
лестнице, -
холодный пот проступил у меня на лбу: я потеряла голову от страха.
- Что вы слушаете ее бред! - сказала я с сердцем. - Она говорит, сама не
зная что. Вы
хотите ее погубить, потому что она лишена рассудка и не может защитить себя?
Вставайте, и
вы сразу высвободитесь! Это самое сатанинское из ваших злодейств. Через вас мы
все погибли
- господин, госпожа и служанка.
Я ломала руки, я кричала. Услышав шум, мистер Линтон ускорил шаг. Как ни
была я
взволнована, я искренне обрадовалась, увидев, что руки Кэтрин бессильно упали и
голова ее
сникла.
"В обмороке. Или мертва, - подумала я, - тем лучше. Ей лучше умереть, чем
тянуть
кое-как и быть обузой и несчастьем для всех вокруг".
Эдгар, бледный от изумления и ярости, бросился к непрошеному гостю. Что
хотел он
сделать, не скажу. Однако тот сразу его остановил, опустив лежавшее на его руках
безжизненное с виду тело.
- Смотрите, - сказал он. - Если вы человек, сперва помогите ей, со мной
поговорите
после.
Он вышел в гостиную и сел. Мистер Линтон подозвал меня, и с большим трудом,
перепробовав немало средств, мы ее привели наконец в чувство; но она была в
полном
затмении рассудка; она вздыхала, стонала и не узнавала никого. Эдгар в тревоге
за нее забыл о
ее ненавистном друге. Но я не забыла. При первой же возможности я прошла к нему
и
уговорила его удалиться, уверяя, что ей лучше и что утром я извещу его, как она
провела ночь.
- Хорошо, я удалюсь отсюда, - ответил он, - но я останусь в саду, и смотри,
Нелли,
завтра сдержи свое слово. Я буду под теми лиственницами. Смотри же! Или я опять
войду сам,
будет Линтон дома или нет.
Он кинул быстрый взгляд в приоткрытую дверь спальни и, уверившись, что я,
очевидно,
сказала ему правду, избавил дом от своего проклятого присутствия.
16
Ночью, около двенадцати, родилась та Кэтрин, которую вы видели на Грозовом
Перевале:
семимесячный крошечный младенец; а через два часа роженица умерла, ни разу не
придя в
сознание настолько, чтобы заметить отсутствие Хитклифа или узнать Эдгара. Не
буду
расписывать, в каком отчаянии был мистер Линтон от своей утраты, - это слишком
печальный
предмет; действие его глубокой скорби сказалось только со временем. В моих
глазах несчастье
отягчалось еще тем, что господин остался без наследника. Я горевала об этом,
глядя на
слабенькую сиротку, и мысленно корила старого Линтона, что он (хоть это и было
вполне
естественным пристрастием) закрепил имение за собственной дочерью, а не за
дочерью сына.
Бедная крошка! Не вовремя она явилась на свет. Она могла до полусмерти
надрываться от
плача, и никого это нисколько не заботило - в те первые часы ее существования.
Впоследствии мы искупили наше небрежение; однако начало ее жизни было таким же
одиноким, каким будет, верно, и конец.
Следующее утро - яркое и веселое на дворе - прокралось, смягченное шторой,
в
безмолвную комнату и залило кровать и тело на кровати мягким, нежным светом.
Эдгар Линтон
сидел, склонив голову на подушку и закрыв глаза. Его молодое и красивое лицо
было почти так
же мертвенно, как лежавшее рядом; и почти такое же застывшее: только у него это
была
тишина исчерпавшей себя тоски, а у нее тишина полного мира. Лоб ее был гладок,
веки
сомкнуты, губы даже хранили улыбку; ангел небесный не мог быть прекрасней. И
меня
охватило то же бесконечное спокойствие, в каком лежала она: никогда мои мысли не
были так
благоговейны, как теперь, когда я глядела на этот тихий образ невозмутимого
божественного
покоя. Я невольно подумала словами, сказанными ею за несколько часов перед тем:
"Невообразимо далеко от нас - и высоко над нами...". На земле ли он еще, ее дух,
или уже на
небе, примиренный с богом?
Не знаю, может быть, странность у меня такая, но я редко испытываю иное
чувство, кроме
счастья, когда сижу над покойником, - если только со мною не делит эту скорбную
обязанность кто-нибудь из его близких, бурно убивающийся или застывший в
безнадежной
тоске. Я вижу тогда успокоение, которое не нарушат силы земли и ада, и
преисполняюсь веры в
бесконечное безоблачное будущее - вечный мир, куда вступает душа, мир, где жизнь
безгранична в своей длительности, и любовь в своем сострадании, и радость в
своей полноте. Я
отметила на этот раз, как много эгоизма в любви - даже такой, как любовь мистера
Линтона, - если он так сокрушается о блаженном конце Кэтрин! Что и говорить, при
жизни
она была своенравна и нетерпелива и, пожалуй, можно было сомневаться, заслужила
ли она в
конце концов тихую гавань. Позже, когда пришла пора для холодного размышления, в
этом
можно было сомневаться - но не тогда, не сидя над телом умершей. Оно утверждало
свой
покой, казавшийся залогом вечного покоя для обитавшей в нем прежде души.
- Как вы думаете, сэр, достигают такие люди счастья на том свете? Я много
бы дала,
чтоб узнать.
Я уклонился от ответа на вопрос миссис Дин, прозвучавший для меня несколько
еретически. Она продолжала:
- Проследив жизнь Кэтрин Линтон, боюсь, мы не вправе думать, что она его
достигла.
Но оставим ее с тем, кто ее сотворил.
Мой господин как будто уснул, и когда рассвело, я решилась оставить комнату
и пойти
подышать свежим воздухом. Слуги полагали, что я вышла стряхнуть с себя
сонливость после
затянувшегося ночного дежурства; на самом деле моей главной целью было
повидаться с
мистером Хитклифом. Если он всю ночь простоял под лиственницами, вряд ли он
слышал
переполох на Мызе; разве что заметил конного гонца, отправленного в Гиммертон.
Если он
подходил ближе, то мог догадаться по перебегающим огням и по частому хлопанью
наружных
дверей, что в доме неблагополучно. Я и желала и боялась найти его. Я понимала,
что страшную
новость необходимо сообщить, и хотелось поскорей с этим покончить; но как
приступить, я не
знала. Он был там - верней, на несколько ярдов дальше, в парке: стоял, с
непокрытой головой,
прислонившись к старому ясеню, и волосы его намокли от росы, которая скопилась
на ветвях, в
полураспустившихся почках и падала вокруг звонкой капелью. Видно, он долго
простоял таким
образом, потому что я приметила двух дроздов, круживших в трех футах от него:
они
хлопотливо вили гнездо и не обращали внимания на человека, точно это стояла
колода. При
моем приближении они улетели, и он поднял глаза и заговорил.
- Она умерла! - сказал он. - Я ждал тебя не для того, чтобы это услышать.
Спрячь
свой платок - не распускай ты нюни передо мной. К черту вас всех! Ей не нужны
ваши слезы.
Я плакала больше о нем, чем о ней: мы порой жалеем людей, которые не знают
жалости
ни к себе, ни к другим. Едва глянув ему в лицо, я поняла, что он знает о
катастрофе; и у меня
явилась нелепая мысль, что сердце его сокрушено и он молится, потому что губы
его
шевелились, а глаза смотрели в землю.
- Да, она умерла! - ответила я, подавляя рыдания и вытирая глаза. -
Вознеслась на
небо, я надеюсь, где мы - каждый из нас - можем встретиться с нею, если примем,
как
должно, предостережение, и оставим дурные свои пути, и пойдем по стезе добра.
- Значит, она "приняла, как должно, предостережение"? - сказал Хитклиф и
попробовал усмехнуться. - Умерла, как святая? Расскажи мне всю правду, как это
было. Как
умерла...
Он силился произнести имя, но не мог. И, сжав губы, молча боролся с
затаенной мукой, в
то же время отвергая мое сострадание твердым и злобным взглядом.
- Как она умерла? - проговорил он наконец, вынужденный при всей своей
стойкости
опереться спиной о ствол, потому что, как он ни боролся, он весь дрожал - до
кончиков
пальцев.
"Несчастный! - подумала я. - У тебя то же сердце, те же нервы, что и у
всякого
другого! К чему ты хлопочешь скрывать их? Бога не ослепит твоя гордость! Ты
искушаешь его
терзать их до тех пор, пока он не исторгнет у тебя постыдного крика боли!"
- Тихо, как ягненок... - ответила я вслух. - Она вздохнула и вытянулась,
точно
младенец, когда он пробуждается и тут же опять засыпает. А через пять минут я
почувствовала,
что сердце ее только чуть встрепенулось - и все!
- И... и она ни разу не позвала меня? - спросил он, не вдруг решившись,
точно боялся,
что в ответ на вопрос последуют подробности, слушать которые будет нестерпимо.
- Госпожа так и не приходила в сознание, - сказала я. - С той минуты, как
вы ушли от
нее, она никого не узнавала. Она лежит со светлой улыбкой на лице; в своих
последних мыслях
она возвращалась к милым детским дням. Ее жизнь окончилась тихим сном - дай ей
боже
проснуться так же безмятежно в другом мире!
- Дай ей боже проснуться в мучениях! - прокричал он со страшной силой, и
топнул
ногой, и застонал в неожиданном приступе неукротимой страсти. - Она так и
осталась
обманщицей! Где она? Не там - не на небе... и не погибла - так где же? О, ты
сказала, что
мои страдания для тебя ничего не значат! У меня лишь одна молитва - я ее
постоянно твержу,
пока не окостенеет язык: Кэтрин Эрншо, не находи покоя, доколе я жив! Ты
сказала, что я тебя
убил, так преследуй же меня! Убитые, я верю, преследуют убийц. Я знаю, призраки
бродят
порой по земле! Будь со мной всегда... прими какой угодно образ... Сведи меня с
ума, только
не оставляй меня в этой бездне, где я не могу тебя найти! О боже! Этому нет
слов! Я не могу
жить без жизни моей! Не могу жить без моей души!
Он бился головой о корявый ствол и, закатив глаза, ревел, не как человек -
как дикий
зверь, которого искололи до полусмерти ножами и копьями. Я увидела несколько
пятен крови
на коре, его лоб и руки тоже были в крови; должно быть, сцена, разыгравшаяся на
моих глазах,
была повторением других таких же, происходивших здесь всю ночь. Она почти не
будила во
мне сострадания - она меня ужасала. И все-таки я не решалась его оставить. Но,
когда он
несколько овладел собой и заметил, что за ним наблюдают, он громовым голосом
приказал мне
уйти, и я подчинилась. Уж где мне было успокаивать его и утешать!
Похороны миссис Линтон были назначены на ближайшую пятницу после ее
кончины; до
этого дня гроб ее, открытый, усыпанный цветами и душистыми листьями, стоял все
время в
большой зале. Линтон проводил там дни и ночи - бессонный сторож; и Хитклиф - это
осталось тайной для всех, кроме меня, - проводил если не дни, то все эти ночи в
парке, равно
не зная сна. Я с ним не сносилась, но все же я понимала, что он намерен войти,
если будет
можно; и во вторник, когда стемнело и мой господин, до крайности уставший,
вынужден был
удалиться на несколько часов, пошла и раскрыла одно из окон: настойчивость
Хитклифа меня
растрогала, и я решила дать ему проститься с бренным подобием своего кумира. Он
не
преминул воспользоваться случаем - осторожно и быстро, так осторожно, что не
выдал своего
присутствия ни малейшим шумом. В самом деле, я бы и не узнала, что он заходил,
если б не
заметила, что примята кисея у лица покойницы и что на полу лежит завиток светлых
волос,
скрепленных серебряной ниткой; проверив, я убедилась, что он вынут из медальона,
висевшего
у Кэтрин на шее. Хитклиф открыл медальон и выбросил локон, подменив его своим
собственным - черным. Я перевила их оба и положила вместе в медальон.
Мистер Эрншо, понятно, получил приглашение проводить прах своей сестры; он
не
явился и не прислал извинения; так что, кроме мужа, провожали гроб только
арендаторы и
слуги. Изабеллу не пригласили.
К удивлению поселян, Кэтрин похоронили не в стенах церкви, в лепной
усыпальнице
Линтонов, и не на погосте рядом с ее собственными родственниками - гроб зарыли
на зеленом
склоне в углу кладбища, где ограда так низка, что поросли вереска и черники
перебрасываются
через нее с открытого поля, и могильный холмик теряется там между торфяными
кочками.
Супруг ее похоронен тут же рядом; и у них у каждого поставлен в головах простой
надгробный
камень, и простая серая плита лежит в ногах, отмечая могилы.
Та пятница была у нас последним ясным днем перед долгим месяцем непогоды. К
вечеру
наступил перелом: южный ветер сменился северо-восточным и принес сперва дождь,
потом
град и снег. Наутро было трудно представить себе, что перед тем три недели
стояло лето:
первоцвет и крокусы спрятались в зимних сугробах; жаворонки смолкли, молодые
листья на
ранних деревьях пожухли, почернели. Томительно тянулось то субботнее утро,
сумрачное и
холодное! Мой господин не выходил из своей комнаты; я завладела опустелой
гостиной,
превратив ее в детскую; и там я сидела, качая на коленях плачущего младенца,
крошечного,
точно кукла; я качала его и глядела, как все еще падавший хлопьями снег заносил
незавешенное
окно, когда дверь отворилась и вбежала женщина, смеясь и запыхавшись. В первую
минуту мой
гнев был сильней удивления. Я подумала, что это одна из горничных, и закричала:
- Еще чего недоставало! Как вы смеете сюда врываться с вашим глупым
весельем? Что
сказал бы мистер Линтон, если бы услышал?
- Извините меня! - ответил знакомый голос, - но Эдгар, я знаю, уже лег. А
совладать с
собой я не могу.
С этими словами гостья подошла к огню, тяжело дыша и прижимая руку к груди.
- Я всю дорогу бежала, - помолчав, заговорила она снова. - От Грозового
Перевала до
Мызы; не бежала я, только когда летела. Я столько раз падала, что не сосчитать.
Ох, у меня все
болит! Не пугайтесь, я вам сейчас все объясню. Но сперва будьте так добры,
подите и
прикажите заложить карету, чтоб отвезти меня в Гиммертон. И распорядитесь, чтобы
мне
отыскали в моем шкафу что-нибудь из одежды.
Я узнала в гостье миссис Хитклиф. И ей, конечно, было не до смеха. Волосы
рассыпались
у нее по плечам, мокрые от талого снега; на ней было ее домашнее девичье платье,
больше
соответствовавшее ее возрасту, чем положению: простенькое, с коротким рукавом;
ни косынки
на шее, ни шляпы на голове. Легкий шелк, намокнув, облепил тело; а на ногах
только
комнатные туфли на тонкой подошве; добавьте к этому глубокий порез под ухом, из
которого
только из-за холода не струилась обильно кровь; бледное лицо в синяках и
царапинах; сама еле
стоит на ногах от усталости. Вы легко поверите, что мой первый страх не улегся,
когда я
получила возможность разглядеть ее на свободе.
- Моя дорогая барышня! - вскричала я, - никуда я не пойду и ничего не стану
слушать, пока вы не снимете все, что на вас есть, и не наденете взамен сухое. И
вы, конечно, не
поедете в Гиммертон ночью, так что закладывать карету сейчас ни к чему.
- Поеду непременно, - сказала она, - не поеду, так пойду пешком. Но
прилично
одеться я не прочь. И потом... ах, смотрите, как течет по шее! Разболелось хуже
- от тепла.
Она не давала мне подступиться к ней, пока я не исполню ее распоряжений; и
только
когда кучеру было приказано подать лошадей и одна из служанок занялась
укладыванием
необходимой одежды, я получила от гостьи разрешение перевязать ей рану и помочь
переодеться.
- Теперь, Эллен, - сказала она, когда я справилась с этим делом, усадила ее
в кресло у
камина и поставила перед ней чашку чая, - сядьте против меня и уберите подальше
младенца
бедной Кэтрин: я не могу на него смотреть! Не думайте, что если я ворвалась сюда
с глупым
смехом, то, значит, я нисколько не жалею о Кэтрин: я плакала тоже, и горько, -
ведь у меня
больше причин плакать, чем у всех. Мы с ней расстались не помирившись, вы
помните, - я не
могу себе этого простить. И все-таки я не хотела ему посочувствовать - грубой
скотине! Ох,
дайте мне кочергу! Это последнее, что есть на мне из его вещей. - Она сорвала с
безымянного
пальца золотое кольцо и бросила его на пол. - Раздавить! - продолжала она, топча
его с
детской злобой. - А потом сжечь! - И она подняла и бросила изуродованное кольцо
в
раскаленные угли. - Вот! Пусть покупает новое, если вернет меня. С него
станется, что он
придет сюда меня искать - назло Эдгару. Я не смею остаться здесь из страха, что
эта злая
мысль взбредет ему в голову! И к тому же ведь Эдгар не смягчился, нет? А я не
приду к нему
просить помощи, и не хочу я доставлять ему новую заботу. Только крайность
заставила меня
искать здесь прибежище; впрочем, я знала наверное, что не налечу на брата, а то
бы я осталась
в кухне, умылась, обогрелась, попросила бы вас принести мне что нужно и
удалилась
куда-нибудь, где до меня не доберется мой проклятый... этот дьявол во плоти! Ах,
он был в
бешенстве! Если б он догнал меня... Жаль, что Эрншо уступает ему в силе! Я бы не
убежала,
пока не увидела бы, как Хиндли отколотил его до полусмерти... будь это ему по
плечу!
- Стойте, не говорите так быстро, мисс! - перебила я. - Вы сдвинете платок,
которым
я перевязала вам щеку, и опять потечет кровь. Выпейте чаю, передохните и
перестаньте
смеяться: смех совсем неуместен под этой крышей, да еще в вашем положении!
- Бесспорная истина, - ответила она. - Нет, что за ребенок! Плачет не
умолкая...
Унесите его куда-нибудь на один час, чтобы мне его не слышать, - больше часа я
здесь не
пробуду.
Я позвонила и передала младенца на попечение горничной. Потом спросила
гостью, что
ее заставило уйти с Грозового Перевала в таком неподобном виде и куда она думает
ехать, если
не хочет оставаться у нас.
- Я должна была бы и хотела бы остаться здесь, - ответила она, - по двум
причинам:
чтобы морально поддержать Эдгара и чтоб заботиться о младенце. И еще потому, что
Мыза -
мой истинный дом. Но я говорю вам: Хитклиф не допустит! Вы думаете, он будет
спокойно
смотреть, как я делаюсь опять веселой и здоровой? Будет знать, что мы живем тихо
и мирно, и
не попробует отравить наш покой? Нет, я имею удовольствие твердо знать: он
ненавидит меня
до такой степени, что ему противно глядеть на меня, противно слышать мой голос.
Я заметила,
когда он сидит в комнате и я вхожу туда, его лицо непроизвольно перекашивается в
гримасу
ненависти, - ненависти, которая обусловлена отчасти сознанием, что у меня есть
все причины
питать то же чувство к нему, отчасти же исконным отвращением. Оно достаточно
сильно и дает
мне уверенность, что мой супруг не станет гоняться за мною по всей Англии, если
мне удастся
благополучно сбежать. Вот почему я должна уехать совсем. Я излечилась от своего
прежнего
желания, чтоб он меня убил, пусть лучше убьет себя! Он сумел убить мою любовь,
так что
теперь я спокойна. Я еще помню, как я его любила; и, пожалуй, представляю себе
смутно, что
могла бы опять полюбить его, если бы... Нет! Нет! Если бы даже он проникся ко
мне г
...Закладка в соц.сетях
