Жанр: Любовные романы
Марианна 1. Звезда для наполеона
...Хотите, я поставлю в известность министра Полиции? - предложила Фортюнэ.- Он
проведет расследование и, ручаюсь, очень скоро вернет вам этот портрет.
- Нет... благодарю, я не нуждаюсь в этом.
В чем она особенно не нуждалась, так это во вмешательстве слишком дотошного Фуше
в близко касающееся ее дело. Ей представилось, как его ищейки бросаются на портрет
отца и грязными ногтями калечат прекрасное изображение. Она повторила:
- Нет... действительно, я не нуждаюсь в этом.- Затем добавила: - Я предпочитаю вести
розыски в одиночку.
Внезапно она приняла решение.
- Дорогой Жоливаль,- сказала она спокойно,- этой ночью мы вернемся на Лилльскую
улицу... по возможности тайно.
- Ночью, на Лилльскую улицу,- запротестовала Фортюнэ,- что за выдумки? Что вы
хотите там делать?
- Можно подумать, что в этом старом особняке завелось привидение. А привидения
предпочитают появляться ночью.
- Вы думаете, кто-нибудь придет в дом?
- Или прячется в нем!
Пока она говорила, у нее промелькнула интересная мысль. Скорее воспоминание,
очень смутное, но с каждым мгновением обретавшее четкость. Несколько фраз,
услышанных тогда, в детстве. Тетка Эллис неоднократно рассказывала одиссею,
пережитую совсем маленькой Марианной с аббатом де Шазеем после того, как он нашел
ее брошенной в особняке, где секционеры арестовали ее родителей. Аббат тогда жил на
Лилльской улице в одном из тайных убежищ, которые принято было устраивать во многих
особняках и замках аристократов, чтобы укрывать там непокорных священников.
- Это так! - закончила она вслух свои размышления.- Кто-то должен скрываться в доме!
- Да не может быть! - возразил Жоливаль.- Я все осмотрел, как уже говорил вам, от
подвала до крыши.
Однако он очень внимательно выслушал историю аббата де Шазея.
К несчастью, Марианна не знала, где именно находится тайник, о котором шла речь.
Был ли он в подвале, или на чердаке, или просто в одной из стен? Аббат никогда, то ли по
рассеянности, то ли сознательно, не уточнял этого.
- Раз так, нам, возможно, придется долго искать... Некоторые из таких убежищ, бывшие
на волосок от разоблачения, так и остались ненайденными. Надо будет простучать стены
и потолки.
- В любом случае, никто не мог бы долго жить в таком тайнике, не получая помощи
извне. Ведь надо же есть, дышать, удовлетворять все требования повседневной жизни,-
сказала Марианна.
Фортюнэ со вздохом вытянулась на покрытом муаром шезлонге и, позевывая, стала
расправлять свое красное кашемировое платье.
- А у вас нет ощущения, что вы сочиняете роман, вы оба? - с легкой иронией сказала
она.- Я думаю, что из-за долгого запустения особняк мог стать убежищем какого-нибудь
горемыки, нашедшего приют в его стенах, и наше вторжение, а затем архитекторов,
спугнуло его, вот и все!
- А портрет? - по-прежнему серьезно спросила Марианна.
- Возможно, он нашел его на чердаке, где-нибудь в углу, что объясняет, почему он
избежал уничтожения. Поскольку это была единственная сохранившаяся красивая вещь,
он делил с ним свое одиночество, и когда сегодня его владения оказались под угрозой, он
попросту убрался, захватив то, что он привык считать своей собственностью. Я искренне
верю, Марианна, что единственно правильный путь, если вы хотите вернуть вашу
картину,- уведомить Фуше. Нельзя незамеченным разгуливать по Парижу с картиной
таких размеров под мышкой. Так я обращусь к нему? Мы с ним добрые друзья.
Можно было бы поинтересоваться, а кто не имел чести быть другом очаровательной
Фортюнэ, но Марианне было не до того. Она и теперь отказалась от помощи Фуше.
Внутренний голос убеждал ее, против всякой очевидности, что дело здесь в другом, что
такое простое и разумное объяснение подруги я данном случае не подходит. В особняке
она чувствовала чье-то присутствие, которое она прежде связывала с магнетической
силой портрета, а теперь убедилась в противном. Она вспомнила услышанные на верхнем
этаже шаги. Аркадиус пришел к выводу, что там была крыса. Но крыса ли?.. Она не могла
избавиться от мысли, что жилище ее отца таит в себе тайну. И эту тайну она должна
раскрыть только сама. Или, по крайнем случае, с помощью Аркадиуса. И она снова
повернулась к нему.
- Я повторяю: хотите вы пойти со мной этой ночью понаблюдать, что там происходит?
- Что за вопрос? - пожал плечами Жоливаль.- Я не только не позволю ни за что в мире
идти вам одной в этот склеп, но и сам заинтригован этой необычайной историей. ьсли
вам угодно, мы отправимся в десять часов.
- На здоровье! - вздохнула Фортюнэ.- Мне кажется, дорогое дитя, вы обладаете
неумеренной склонностью к авантюрам. Что касается меня, я, с вашего позволения,
преспокойно останусь здесь. Во-первых, потому что у меня нет никакого желания
замерзать в пустом доме, во-вторых, кто-то должен же уведомить Императора, если вы
попадете в одну из тех ловушек, к которым у вас, мне кажется, особое пристрастие... И я
даже боюсь представить себе ту сцену, которую он мне закатит, если с вами когда-нибудь
что-нибудь случится! - закончила она с притворным ужасом.
Конец вечера прошел сначала за ужином, затем в приготовлениях к ночной
экспедиции. Марианна подумала было о той таинственной опасности, относительно
которой предупреждал Язон Бофор, но сейчас же отвергла эту мысль. Ведь никто не мог
предугадать, что Наполеон вернет ей жилище ее родителей. Нет, ничто, касающееся
особняка, не может быть связано с опасениями американца... Но, видно, уж свыше было
начертано, что Марианна не пойдет вечером с Аркадиусом искать приключений. Пробило
три четверти десятого, и она встала с кресла, чтобы пойти переодеться в более
подходящую для их предприятия одежду, когда Жонас, черный лакей Фортюнэ, появился
и торжественно возгласил, что "монсеньор герцог Фриульский" просит принять его.
Увлеченные разговором, ни Фортюнэ, ни Марианна, ни Аркадиус не услышали, как
подъехала карета. Все трое растерянно переглянулись, но Фортюнэ тотчас спохватилась.
- Проси,- сказала она Жонасу,- милейший герцог расскажет нам новости из Тюильри.
Но главный церемониймейстер сделал больше того. Едва войдя в салон, он поцеловал
руку Фортюнэ и радостно объявил Марианне:
- Я прибыл за вами, мадемуазель. Император требует вас.
- Неужели? О, я иду, я сейчас буду готова.
Она так обрадовалась возможности увидеть его сегодня вечером,- хотя никаких надежд
на это не было,- что совершенно забыла об истории с исчезнувшим портретом. Торопясь
поскорей увидеться с Наполеоном, она поспешила надеть красивое, вышитое серебром
платье из синего бархата, с глубоким декольте и отделанными кружевами короткими
рукавами, натянула длинные белые перчатки и набросила сверху отороченный голубым
песцом плащ с капюшоном. Она любила этот ансамбль и, посмотрев в зеркало, послала
воздушный поцелуй своему сияющему от радости отражению. Затем она вприпрыжку
побежала в салон, где Дюрок мирно пил кофе вместе с Фортюнэ и Аркадиусом. Он как
раз говорил, и, поскольку речь шла об Императоре, Марианна приостановилась на пороге,
чтобы услышать конец фразы.
- ... после того, как он побыл у Вандомской колонны, которую уже закончили.
Император осмотрел Уркский канал. Он не останавливается ни на минуту.
- И он доволен? - спросила м-м Гамелен.
- Этими работами - да, но война в Испании остается его главной заботой. Дела там
идут плохо. Солдаты терпят мучения, король Жозеф - брат Императора - беспомощен,
маршалы устали и занимаются склоками между собой, в то время как гверильясы
тревожат войска непрестанными стычками с помощью жестокого, враждебного
населения... и англичан Веллингтона, которые прочно обосновались в стране.
- А много там наших войск? - нахмурившись, спросил Аркадиус.
- Около восьмидесяти тысяч. Сульт заменил Журдана на посту генералквартирмейстера.
Себастьяни, Виктор и Мор-тье находятся в распоряжении короля
Жозефа, тогда как Сюше и Жюно в настоящий момент вновь соединяются с армией Нея и
Монбрена, которая готова вступить в Португалию...
Приход Марианны положил конец военному докладу Дюрока. Он улыбнулся молодой
женщине и оставил чашку.
- Едем, раз вы готовы! Если я позволю втянуть себя в разговор, касающийся моей
профессии, мы просидим до завтра.
- Я бы с удовольствием послушала дальше! Это очень интересно.
- Для таких очаровательных женщин - вряд ли. К тому же Император не любит ждать.
Марианна чувствовала себя немного неловко, поймав взгляд Жоливаля и вспомнив об
их намеченной экспедиции. Впрочем, нельзя сказать, что дело так уж не терпит
отлагательства.
- В другой раз,- с улыбкой сказала она ему.- Мы можем ехать, господин герцог.
Жоливаль криво усмехнулся, не переставая сосредоточенно помешивать ложечкой в
голубой севрской чашке.
- Само собой разумеется,- ответил он.- Спешить некуда.
Когда невозмутимый Рустан отворил перед Марианной дверь кабинета Императора,
Наполеон работал, сидя за большим письменным столом, и не поднял голову, даже когда
дверь закрылась. Озадаченная молодая женщина смотрела на него, не зная, что ей делать.
Ее порыв сразу угас. Она пришла с радостным нетерпением, увлеченная желанием,
загоревшимся в ней при одном упоминании о возлюбленном. Она думала найти его в
своей комнате, с таким же нетерпением ожидающим ее. Она готовилась броситься в
объятия. Одним словом, она была готова к встрече с любимым человеком, а нашла...
Императора!
Пытаясь скрыть свое разочарование, она присела в глубоком реверансе и ждала с
опущенной головой.
- Поднимитесь, мадемуазель. Сейчас я буду к вашим услугам!
О, этот безликий, отрывистый и холодный голос! Сердце у Марианны болезненно
сжалось, и она робко присела на канапе справа от камина, где она впервые увидела
Фортюнэ. Там она и оставалась неподвижной, не смея шелохнуться, даже затаив дыхание.
Тишина была такой глубокой, что скрип стремительного императорского пера по бумаге,
казалось ей, создавал необычайный шум. Наполеон писал среди хаотического
нагромождения раскрытых и закрытых папок. Вся комната была завалена бумагами.
Свернутые карты лежали грудой в углу. Первый раз Марианна увидела его в форме.
Первый раз ее пронзила мысль о тех громадных армиях, которыми он командовал.
На нем был короткий зеленовато-оливковый мундир полковника Стрелков Гвардии,
которых он очень любил, но высокие форменные сапоги заменяли белые шелковые чулки
и комнатные туфли с серебряными пряжками. Как всегда, его панталоны из белого
кашемира носили чернильные пятна и следы от пера. Алая лента Почетного Легиона
пересекала белый жилет, но особое внимание Марианны привлекли короткие пряди
волос, прилипшие к влажному лбу,- свидетельство напряженного труда, и, несмотря на
беспокойство, ее залила волна нежности к нему. Ее внезапно пронзило такое острое
чувство любви, что она с трудом подавила желание обнять его за шею. Но, решительно,
император не такой человек, как другие. Необходимо по его усмотрению сдерживать
порывы, которые были бы такими естественными и приятными с простым смертным...
Нет, нелегко любить гиганта Истории! - с ребяческим сожалением подумала Марианна.
Внезапно "гигант" бросил перо и поднял голову. Его ледяной взгляд впился в
растерянные глаза молодой женщины.
- Итак, мадемуазель,- сказал он сухо,- похоже, что вам не нравится стиль моей эпохи?
Вы желаете, судя по тому, что мне передали, воскресить роскошь века Людовика XIV?
Она ожидала чего угодно, кроме этого, и на мгновение потеряла способность говорить.
Но гнев быстро вернул ей речь. Случайно, не собирается ли Наполеон диктовать ей не
только поступки, но и вкусы? Однако, прекрасно понимая, как опасно вступать с ним в
открытую борьбу, она сдержалась и даже улыбнулась. Это смешно, в конце концов: она
приходит к нему, вся трепещущая от любви, а он говорит об архитектурном оформлении...
Словно его раздражало главным образом то, что она не пылала восторгом перед
введенным им стилем!
- Я никогда не говорила, что мне не нравится ваш стиль, сир,- сказала она тихо.- Я
просто выразила пожелание, чтобы особняк д'Ассельна принял свой прежний вид.
- Кто вас надоумил, что, отдавая его вам, я имел в виду подобное воскрешение? Это
должен быть дом знаменитой итальянской певицы, всецело преданной существующему
строю. И речи не было о том, чтобы сделать из него храм ваших предков, мадемуазель. Вы
забыли, что вы больше не Марианна д'Ассельна?
О, этот резкий, безжалостный тон! Почему в этом человеке уживаются два таких
противоречивых существа? Почему Марианна полюбила его так страстно? Вся дрожа, с
побелевшими губами, она поднялась.
- Какое бы имя Вашему Величеству ни угодно было мне дать, оно не заставит меня
забыть, кто я. Я убила человека, защищая честь своего имени, сир. И вы не можете
заметить мне сохранить любовь и уважение к родителям. Но, если я принадлежу вам
телом и душой и вы не сомневаетесь в этом, это касается меня одной,- мои близкие
принадлежат только мне!
- И мне тоже, представьте себе! Все французы: в прошлом, настоящем и будущем
принадлежат мне. Я имею в виду, что все мои подданные. А вы слишком часто забываете
о том, что я Император!
- Как забыть мне это? - с горечью сказала Марианна.- Ваше Величество не дает такой
возможности! Что касается моих родителей...
- Я никоим образом не собираюсь мешать вам сдержанно оплакивать их, но вы должны
понять, что у меня нет никакого снисхождения к подобным фанатикам королевского
режима. Я испытываю большое желание отобрать у вас этот ом и дать взамен другой.
- Я не хочу никакого другого, сир. Пусть Ваше Величество отзовет архитекторов, если
они считают себя оскорбленными такой старорежимной реставрацией, но оставьте этот
дом мне. Особняк д'Ассельна, какой он есть: жалкий, разоренный, изуродованный
нравится мне больше самого роскошного жилища в Париже! Что же касается подданных
короля, его дворянства... по-моему, Ваше Величество принадлежали к ним!
- Не дерзите, это не принесет вам никакой пользы, наоборот. Мне кажется, вы
слишком переполнены кастовой гордыней, чтобы быть верной подданной! Я надеялся
найти в вас больше почтительности и послушания. Знайте, что прежде всего я ценю в
женщине кротость. Качество, которого вам так недостает.
- Моя прежняя жизнь не приучила меня к кротости, сир! Я глубоко сожалею, что могу
этим разочаровать Ваше величество, но я такая, как есть. Я не могу переделать свою
натуру.
- Даже для того, чтобы понравиться мне?
Он повысил голос. Какую игру играет Наполеон, откуда т сарказм, почти враждебное
отношение? Неужели он был того деспотичен, что ему требовалась такая покорность,
которая сделает ее слепой, глухой и немой? Ведь то, чего он хотел, было рабской
покорностью наложницы из гарема! К несчастью, Марианна перед этим слишком много
боролась за свое чисто женское достоинство. Она не покорится! Даже ли придется
разбить сердце, она не уступит. Не опуская глаза под пронзительным взглядом, она
сказала с бесконечной нежностью:
- Даже ради этого, сир! Бог мне свидетель, однако, что я ничего больше не желаю так
пламенно, как нравиться Вашему Величеству!
- Вы явно выбрали не ту дорогу,- усмехнулся он.
- Но только не ценой собственного достоинства! Если бы вы соблаговолили, сир,
сказать мне, что вы желаете найти во мне покорное существо, простую рабыню, всегда
согласную со всем, всегда трепещущую перед Вашим Величеством, я молила бы вас
позволить мне покинуть Францию, как это намечалось. Ибо для меня подобная любовь -
уже не любовь.
Он сделал два шага к ней и резким движением распустил бархатные завязки,
удерживающие ее плащ. Тяжелая ткань соскользнула на пол. С минуту он созерцал ее,
замершую перед ним. В мягком свете свечей ее прекрасные плечи и полуприкрытые груди
золотились, как зрелые плоды в белокружевной корзине. Лицо ее под тяжелой копной
темных волос было бледно, а расширившиеся зеленые глаза сверкали от мужественно
удерживаемых слез. Ему достаточно было сделать одно движение, чтобы взять ее в свои
объятия и избавить от мучений, ибо она была так прекрасна, что дух захватывало. Но в
данный момент он находился в таком злобном состоянии, что никакое человеческое
чувство не могло заставить его уязвленное самолюбие уступить. Она посмела
противоречить ему! И это породило в нем жестокое желание сломить ее.
- А если я все-таки хочу, чтобы вы любили меня так? - спросил он, сверля ее
безжалостным взглядом.
- Я не верю вам! Вы не можете требовать любви коленопреклоненной, испуганной,
униженной... Только не вы!
Он пренебрег ее протестом, в котором было столько любви. Его горячие пальцы
жестко охватили ее горло и поднялись вверх по тонкой шее.
- Что мне нравится в вас,- язвительно сказал он,- так это голос, равно как и красота. Вы
великолепная певчая птичка с телом богини. Я хочу наслаждаться и тем и другим, оставив
чувства в покое. Подождите в спальне. Раздевайтесь и ложитесь в постель. Я скоро приду.
Высокие скулы Марианны запылали, словно ей надавали пощечин. Она резко
отступила, укрывая руками грудь. Мгновенно пересохшее горло не могло издать ни звука.
Глаза горели от стыда. Она сразу вспомнила слышанные на улице Варенн сплетни:
историю м-ль Дюрденуа, которую он отослал без единого слова после того, как заманил
ее в свою постель; приключение маленькой невесты из Марселя, отправленной резким
письмом восвояси под лживым предлогом; наконец, эта знаменитая польская графиня,
которую он так помял, что она потеряла сознание, и он воспользовался этим, чтобы
изнасиловать ее. К тому же, спустя время он отправил ее в родную Польшу, чтобы
произвести на свет божий ожидаемого ребенка. Неужели все это могло быть правдой?
Марианна начала предполагать, что да. Во всяком случае, она ни за какую цену, даже за
его любовь, не позволит так обращаться с нею. Любовь не дала ему такого права!
- Не рассчитывайте на это! - едва прошептала она сквозь сжатые, чтобы лучше
удержать гнев, зубы.- Я отдалась вам, не зная, кто вы, потому что была поражена
любовью, как ударом молнии. О! Как я вас любила! Как я была счастлива принадлежать
вам! Вы могли требовать от меня что угодно, потому что я верила в вашу любовь! Но я не
рабыня из гарема, которую ласкают, когда есть желание, и прогоняют ударом ноги, когда
желание удовлетворено.
Заложив руки за спину, Наполеон выпрямился во весь свой рост. Челюсти его сжались,
ноздри побелели от гнева.
- Вы отказываетесь принадлежать мне? Одумайтесь! Это тяжкое оскорбление!
- И тем не менее... я отказываюсь! - с усилием произнесла Марианна.
Она вдруг почувствовала себя беспредельно усталой, нее было только одно желание:
как можно скорей бежать из этой тихой, уютной комнаты, куда она совсем недавно
пришла такой счастливой, и где ей пришлось так страдать. Она хорошо понимала, что
сразу поставила на карту всю свою жизнь, что он имел на нее все права, но ни за что на
свете па не согласилась бы на унизительную роль, которую он пытался ей навязать. Для
этого она еще слишком любила его... Совсем тихо она добавила:
- Я отказываюсь... больше ради вас, чем ради себя, потому что я хочу еще иметь
возможность любить вас! И зачем... какое удовольствие получили бы вы от обладания
инертным телом, до бесчувствия измученным печалью?
- Не ищите оправданий. Я полагал, что имею достаточно власти над вашими
чувствами, чтобы вы согласились мною!
- Да, но тогда нас объединяла любовь, которую вы сейчас убиваете!
Она прокричала это, ожесточенная разрывавшим ее сердце страданием. Она теперь
пыталась найти его уязвимое место.
Он не мог быть таким безжалостно гордым чудовищем, таким лишенным всякой
чувствительности деспотом! У нее еще звучали в ушах его слова любви.
Но вдруг он отвернулся от нее, подошел к книжному шкафу и остался там стоять с
руками за спиной.
- Хорошо,- сказал он сухо,- вы можете идти домой!
Мгновение она колебалась. Невыносимо, если они так расстанутся, поссорившись из-за
пустяка! Слишком тяжело! У нее появилось желание подбежать к нему и сказать, что она
отказывается от всего, чем он ее одарил, чтобы он взял обратно особняк и сделал с ним
то, что хочет, но только пусть оставит ее при себе! Все, что угодно, только не потерять
его, иметь возможность видеть и слышать его. Она сделала шаг к нему.
- Сир! - начала она упавшим голосом.
Но внезапно ей показалось, что полки с книгами исчезли и на их месте с потрясающей
четкостью возник большой портрет на потрескавшейся стене. Она вновь увидела его
гордые глаза и дерзкую улыбку! Дочь такого человека не может унизиться до того, чтобы
вымаливать любовь, в которой ей отказывали. К тому же она услышала:
- Вы еще здесь?
Он по-прежнему стоял спиной к ней. Тогда Марианна медленно подняла свой плащ,
перекинула его через руку и склонилась в глубоком реверансе.
- Прощайте... сир! - выдохнула она.
Когда она вышла, то пошла, глядя прямо перед собой, как сомнамбула, не заметив
Рустана, озадаченно смотревшего на нее, даже не подумав укрыть плащом обнаженные
плечи. Она была слишком оглушена горем, чтобы по-настоящему ощутить боль. Шок
окутал ее покровом милосердия, постепенно уступавшим место подлинному страданию,
острому и жестокому. Она совершенно не думала о том, что ей делать, что теперь
произойдет... Нет, все стало ей абсолютно безразличным, все, кроме болезненного ожога,
скрытого в глубине ее естества.
Она спускалась по лестнице, не отдавая себе в этом отчета, даже не обернувшись на
зов чьего-то запыхавшегося голоса. Только когда Дюрок взял ее плащ, чтобы накинуть ей
на плечи, она заметила его присутствие.
- Куда вы так спешите, мадемуазель? Не собираетесь же вы, я думаю, ехать одна
глубокой ночью?
- Я?.. О, не знаю! Это не имеет значения.
- Как это "не имеет значения"?
- Я хочу сказать... Я могу спокойно вернуться пешком. Не беспокойтесь!
- Не говорите глупости! Вы даже не знаете дорогу. Вы заблудитесь. Постойте, возьмите
это!
Он насильно всунул ей между пальцами платок, но она им не воспользовалась. И
только когда главный церемониймейстер осторожно осушил ей щеки, она поняла, что
плачет. Он заботливо помог ей сесть в карету, укрыл ноги меховой полостью и, после
того, как дал какие-то распоряжения кучеру, сел рядом с молодой женщиной.
Карета тронулась, но Марианна не шелохнулась. Она съежилась среди подушек, как
раненое животное, ищущее только тишины и темноты. Глаза ее смотрели, не видя, как
проплывает за окошком кареты ночной Париж. Дюрок долго наблюдал за своей
спутницей. Заметив, что слезы снова начали медленно катиться по ее щекам и она не
пытается их держать, он сделал неловкую попытку утешить ее.
- Вам не стоит так отчаиваться,- прошептал он, - император часто бывает строгим, но
он не злой... Надо понять, что представляет собой Империя, которая раскинулась от
Уэсана до Немана и от Дании до Гибралтара и держится а плечах одного единственного
человека.
Слова доходили до Марианны, как сквозь туман. Для нее понятии "гигантская
империя" заключался только один смысл: она сотворила из своего хозяина спесивое
чудовище и безжалостного самодержца. Тем временем Дюрок, возможно, ободренный
глубоким вздохом Марианны, продолжал:
- Видите ли, пятую годовщину Коронации праздновали два месяца тому, а спустя
пятнадцать дней Император развелся, чтобы укрепить это корону, которая кажется ему де
недолговечной. Он пребывает в постоянном беспокойстве, потому что один, силой своей
воли и гения, удерживает в соединении неправдоподобную мозаику из народов. Его
братья и сестры, поставленные им правителями, бездарности, думающие только о своих
собственных интересах и пренебрегающие интересами Империи. Подумайте о числе
побед, потребовавшихся, чтобы скрепить все это, после того как итальянские походы
сделали его Императором французов! Солнце Аустерлица взошло всего четыре года назад,
а с тех пор, не считая битв в Испании, шесть грандиозных сражений: Йена, Ауэрштэд,
Эйлау, Фридланд, Эсслинг, где он потерял маршала Ланна, своего лучшего друга, Баграм,
наконец, он победил человека, на дочери которого теперь женится, потому что для
сохранения Империи необходим наследник... даже если ради этого пришлось поступиться
своим счастьем, ибо он любил жену. Император одинок против всех, между
кокетничаньем одержимого странными идеями царя и ненавистью Англии, хватающей
его, как злая собака, за ноги. Так что... прежде чем осуждать его, когда он пробудил в вас
чувство возмущения, надо подумать обо всем этом! Ом нуждается в понимании, а это не
легко!
Он, наконец, умолк, может быть, устав от длинной тирады. Однако его защитительная
речь, если она и нашла тропинку к сердцу Марианны, только отягчила ее печаль. Понять
Наполеона? Но она только этого и хотела! И ему надо было позволить ей это. А он
прогнал ее, вернув в безликую массу его подданных, из которой так недавно он ее извлек.
Она взглянула на своего спутника, который, нагнувшись к ней, похоже, ожидал ответа,
покачала печально головой и прошептала:
- Я хотела бы иметь право понять его, но он не желает этого!
Она снова забилась в угол, чтобы предаться своим грустным мыслям. Поскольку она
упорно молчала, Дюрок вздохнул, поудобней устроился в своем углу и закрыл глаза.
Должно быть, время остановилось. Оцепеневшая и не способная здраво рассуждать
Марианна не обращала никакого внимания на дорогу. Тем не менее до ее сознания
постепенно дошло, что они слишком долго находятся в пути. Нагнувшись к окошку, она
обнаружила, что карета едет по полю. Ночь была достаточно светлой, чтобы не вызвать у
нее сомнения в этом. Повернувшись к Дюроку, Марианна спросила:
- Будьте добры, куда мы едем?
Внезапно разбуженный наперсник Наполеона вздрогнул и бросил на молодую
женщину растерянный взгляд:
- Я... Что вы сказали?
- Я спросила, куда мы едем?
- Да, да, но... туда, куда я получил приказ вас отвезти! Она поняла, что о разъяснении
не могло быть и речи.
Он, возможно, он хотел сказать, но не смел. А вообще-то, это было совершенно
безразлично Марианне. Очевидно, Наполеон решил убрать ее из Парижа, чтобы
избавиться от нее навсегда. Ее, без сомнения, отвезут в какой-нибудь отдаленный за мок,
в тюрьму, где его легче будет заб
...Закладка в соц.сетях
