Жанр: Любовные романы
Катрин (книги 1-7).
... и Люксембургский дом будет править в Европе!
Но очарование исчезло. Авантюристка сразу же потеряла свою власть над
доверчивой принцессой, которая, как капризный
ребенок, отбросила в сторону еще минуту назад обожаемую игрушку, потому что та
перестала быть совершенной...
- Вы сами прекрасно знаете, что обманули меня. Мне следовало бы бросить вас
в глубокий ров, чтобы больше никогда не
слышать ваших лживых измышлений. Но я люблю доблестного рыцаря Роберта де
Армуаза. Пусть он никогда не узнает о
происшедшем. Вы сейчас же покинете Арлон и отправитесь к себе в Лотарингию, и
сделаете все, чтобы о вас забыли,
постарайтесь осчастливить честного человека, обманутого вами!
Вопреки ожиданиям Катрин, эта женщина не потеряла присутствия духа, услышав
о предстоящей ссылке. Наоборот, она
вызывающе вскинула голову:
- Обманутого? Вы так считаете? Он женился на дочери Франции... даже если я
и не Жанна! Слишком много чести для
незнатного сеньора из Лотарингии!
Она приготовилась к долгим объяснениям, но герцогиня ничего не хотела
слушать. Словно отгоняя кошмарные видения,
она покачала головой и, закрыв уши руками, не говоря ни слова, вышла из зала.
Тяжелая, отделанная бронзой дверь с шумом
закрылась за ней.
Некоторое время, оставшись наедине, обе женщины пристально разглядывали
друг друга: Катрин с некоторым опасением.
Сходство было невероятным! К счастью, выражение глаз было разным: у Жанны
никогда не было такого высокомерного и
презрительного взгляда, полностью разрушившего очарование ее двойника.
У Катрин невольно вырвался вопрос:
- Кто вы на самом деле?
- Я же вам только что сказала: дочь Франции! Моя мать - королева...
- Если вы дочь этой шлюхи Изабо, вы - не дочь Франции. И остается
непонятным ваше сходство с Жанной. К несчастью, я
не могу его отрицать... оно слишком очевидно!
- Я давно знаю, что мы похожи, словно близнецы. Может быть, я ее сестра?
- Но у Жанны была всего одна сестра, ее звали Катрин...
Но госпожа де Армуаз не слушала ее. Глядя в окно, она, казалось, витала
где-то далеко, забыв о реальности.
- Меня теперь зовут Клод. Я могла бы жить во дворце, красивее этого, иметь
свиту, пажей, сокровища... но я получила лишь
жалкий домишко посреди лотарингских лесов и полей. Я жила у "своих родителей",
грубых крестьян, которых я не могла
больше выносить. Когда я окрепла, я оглушила их дубиной и убежала. Меня подобрал
один солдат. Он стал моим первым
любовником и научил воевать. Я, как и Жанна, сражалась! Я люблю войну! Там так
часто видишь смерть, что жизнь от этого
становится еще желаннее и упоительнее.
- А ваш отец! воскликнула Катрин. - Кто он? Вы знаете это?
- Какое это имеет значение? Может быть, он был принцем или Королем Четырех
Королевств, а возможно, простым слугой.
Может быть, я это знаю, а может быть, нет...
Катрин задумалась. Авантюристка загадала ей загадку, которую она даже не
будет пытаться отгадывать. Конечно,
официально Изабо де Бавьер, супруга несчастного Карла VI, родила своего
последнего ребенка 10 сентября 1407 года. Скрыть
беременность сложно, но не для Изабо: во-первых, тело ее стало жирным и
бесформенным, а во-вторых, она уже давно
уединялась в своих замках или во дворце Барбет, проводя дни на кровати,
объедаясь обильной пищей и сладостями. Ей
исполнилось тридцать шесть лет, когда умер ее официальный любовник - герцог
Орлеанский, а она была не из тех женщин,
которые способны обойтись без мужчин. Несмотря на полноту, королева по-прежнему
была красива, и красота этой жирной
рыжей львицы могла соблазнить не одного мужчину.
Эта женщина упомянула о Короле Четырех Королевств! Неужели Луи д'Анжу,
супруг Иоланды, отец Рене, оказался в
постели королевы-развратницы? Мужчины бывают иногда такими странными...
Усилием воли Катрин прогнала эти мысли и по-новому взглянула на Клод де
Армуаз. Узнает ли кто-нибудь тайну этой
странной женщины, лицо которой напоминало ангельский лик, а неизведанная душа
таила опасность?
- Почему бы вам не довольствоваться жизнью возле вашего достойного любящего
супруга? Зачем вам искать приключения,
если вы нашли тихую гавань?
Клод, пожав плечами, улыбнулась своей двусмысленной улыбкой.
- Я люблю приключения, но, может; быть, последую вашему совету.
- Как вам будет угодно. Перед тем как мы навсегда расстанемся, скажите мне,
пожалуйста, что стало с моим супругом?
- Зачем я буду вам это говорить?
- Вы же теперь замужем. А у него дети, земли, вассалы, которые ждут его. Он
должен вернуться в Монсальви.
Наступила тишина, нарушаемая лишь звоном цепочки в руках Клод. Она медленно
направилась к выходу из часовни и,
казалось, не слышала слов мольбы. Испугавшись, что она уйдет, не ответив на
последний вопрос, госпожа Монсальви
приготовилась было его повторить, но на пороге Клод де Армуаз остановилась и,
повернувшись к Катрин, произнесла:
- Он возвращается.
- Вы в этом уверены?
На лице, похожем как две капли воды на лицо Девы, появилась грустная
улыбка.
- Раненый волк возвращается зализывать раны в свое логово! Арно де
Монсальви верил мне, может быть, какое-то время
даже любил меня. Но когда он приехал в этот город, где церковные колокола
извещали о счастье Жанны д'Арк, которая должна
была взойти на ложе мужчины, он перестал ей верить... Да, в этот день в платье,
расшитом жемчугом, и короне из драгоценных
камней Арно де Монсальви отказался узнать меня. Он понял, что я не та - Другая.
Прокляв меня, он уехал. Возвращайтесь
домой - он там!
Затем резким движением она открыла дверь и вышла из часовни. Все было
кончено. Победа Катрин была полной. Она
летела, словно на крыльях, за женщиной в красном платье, появившейся как по
мановению волшебной палочки.
Радостное выражение лица Катрин поразило ожидающих ее юношей. С детской
непосредственностью она расцеловала
обоих.
- Не значит ли это, что мы победили? - спросил Готье, ставший от поцелуя
госпожи красным, как помидор.
- Совершенно верно! Мы возвращаемся домой. Моисеньор Арно нас там ждет!
Эта новость обрадовала Беранже, давно мечтающего снова увидеть овернские
горы, свою семью и прелестную кузину
Одетту. Этого нельзя было сказать о Готье. Его не радовала мысль о том, что он
снова увидит сеньора де Монсальви, к
которому не испытывал особой симпатии. Но он был слишком привязан к Катрин,
чтобы перестать служить ей и вернуться на
учебу в Париже.
Готье улыбнулся, ничем не выдав свои безрадостные мысли. Может быть, сеньор
Арно и ждал их, но с каким настроением?
Последняя встреча с женой не обещала теплого приема...
Они спустились к таверне, пройдя через кишащий торговцами базар. Несмотря
на трудные времена, свиньи были жирными,
а домашняя птица в меру упитанной.
- Неужели мы уже сегодня двинемся в путь? - спросил он, подавляя вздох. - А
я-то думал, что мы здесь достойно встретим
Рождество.
Катрин рассмеялась.
- Мы останемся еще на три-четыре дня, чтобы поблагодарить Бога за удачное
завершение наших дел и немного отдохнуть
перед длительным путешествием. Предстоит долгая и трудная дорога в Монсальви.
План был одобрен. Остановка в этой уютной таверне придаст путникам силы и
смелости, которые им так пригодятся в пути.
Накануне Рождества Катрин пошла в церковь просить отпущения чужих грехов.
Поток горечи и ужаса, вылитый
незнакомому священнику, оказал на нее такое же благое действие, как рвота на
переполненный желудок. С легким сердцем,
окруженная двумя юношами, она отправилась на ночную мессу. Туда, следом за
кортежем герцогини и ее двором, отправился
весь город. Госпожу де Армуаз никто больше не видел... Затерявшись в толпе,
просто одетая, супруга Арно без зависти
смотрела на пышное окружение герцогини, богатство праздничных костюмов и блеск
драгоценностей. Ничто подобное больше
не привлекало ее. Всем своим существом она желала одного - снова обрести
домашний покой, услышать смех детей, увидеть
быстрое течение знакомой речки, крутые берега с черными соснами-только там,
может быть, ее покинут тяжелые
воспоминания, унесенные горным ветром.
Но, видимо, Богу было угодно, чтобы вереница несчастий не закончилась так
скоро. Утром, собираясь вставать, она
почувствовала сильное недомогание.
Ей пришлось снова лечь, сердце учащенно билось в груди, перед глазами
закачались двери комнаты, ее затошнило...
Когда Катрин стало легче, она какое-то время лежала неподвижно, словно
пораженная ударом молнии. Потом вдруг
разразилась рыданиями. Никогда теперь она не сможет вернуться к супругу. Гнусное
действо, устроенное Дворянчиком, дало о
себе знать. Она была беременна...
Глава вторая. БОЖИЙ ПОСЛАННИК
Катрин осторожно вынула кинжал из бархатного футляра. Рукоятка прекрасно
помещалась в ее ладони.
Это был старый друг, верный спутник черных дней. Часто, поглаживая его,
Катрин чувствовала, как улетучивался ее страх и
возрождалось мужество. Кинжал был ее поддержкой, последней надеждой на спасение.
В час страшного позора кинжала не
было рядом - супруга Арно его забыла...
Сейчас пришел час попросить его об услуге, которую он не смог оказать
тогда...
От бледного луча зимнего солнца, расцветшего, подобно зимнему цветку, утром
в день Рождества, сверкнул стальной
клинок. Катрин осторожно потрогала острое лезвие.
Женщина не испытывала страха. Она так часто видела смерть, что успела
привыкнуть к ней. Покончив с собой, она
преградит путь к спасению души, но это ее не остановит. Бог милостив.
Погибнув от собственной руки, она избавит Арно от преступления. Катрин была
убеждена, что сеньор де Монсальви не
пощадит опозоренную супругу. Он, может быть, простил бы насилие над ней, но
никогда не смирится с постоянным живым
подтверждением тому.
Покидая Дижон, она мечтала погибнуть от руки мужа, увидев его в последний,
раз. Это было эгоистическое желание, но
тогда она еще не знала ужасных последствий насилия. Муж совершил бы в таком
случае двойное убийство, поэтому она сделает
это сама.
Конечно, лучше было бы умереть в Монсальви: верная Сара нашла бы способ
избавить ее от этого.
Но как она сможет вернуться домой с таким позором? Как она прикоснется
своими губами к невинным личикам Мишеля и
маленькой Изабеллы? Как она дотронется до них? Как будет смотреть в глаза не
только своего супруга, но всех этих милых
людей в Монсальви, нежно называвших ее "наша госпожа" и почитавших, словно
ангела?
Лучше всего уйти из жизни прямо сейчас, в Рождество, в самый радостный день
года. Душа поднимется к Богу, которому
известны ее страдания: он не сможет ее оттолкнуть,
Успокоившись, она опустилась на каменный пол для последней молитвы. Катрин
молилась от всего сердца, вверяя
Всевышнему всех тех, кого любила больше всего на" свете. Она поднялась, не
решаясь одеться.
Одежда может преградить путь кинжалу. Катрин ограничилась тем, что
тщательно причесала свои золотые волосы и
написала письмо Готье, чтобы он, узнав правду, понял ее и отказался от безумной
мысли следовать за ней после смерти. Затем
она в своей длинной льняной рубашке улеглась на кровать, твердой рукой схватила
кинжал, поцеловала его рукоятку и, подняв
руку, закрыла глаза...
Сильный стук в дверь остановил ее. Послышался радостный голос молодого
Шазея.
- Госпожа Катрин! Госпожа Катрин! Просыпайтесь быстрее! К вам кто-то
пришел... Откройте, пожалуйста!
Она ответила не сразу, ее рука медленно опустилась. Этим молодым веселым
голосом ее звала сама жизнь, возвещая о чемто
добром. И хотя Катрин не ожидала сейчас ничего хорошего, она сразу же забыла
о своем решении умереть.
Она не хотела умирать, и страстная любовь к жизни позволяла ей до последней
секунды надеяться на чудо, на чью-то
помощь, к которой она взывала, сама не сознавая этого.
Она хотела ответить, узнать кто там, но не смогла произнести ни звука.
Снова раздался нетерпеливый голос Готье:
- Госпожа Катрин! Госпожа Катрин! Вы что, не слышите? Вы так крепко спите?
Я привел к вам друга...
Друга? Откуда мог взяться друг? Ее так притягивало это слово, что она
выскочила из кровати, уронив кинжал, подбежала к
двери и широко распахнула ее.
- Ну, наконец-то! Взгляните, госпожа Катрин! Я ведь не обманул вас? Я
действительно привел вам друга?
Мужчина, черты лица которого невозможно было разглядеть, шагнул из темноты
коридора на свет. Замершее было сердце
Катрин учащенно забилось - это был Ян Ван Эйк.
В едином порыве они бросились друг другу в объятия, по-братски
расцеловались. Они не могли сказать друг другу ничего,
кроме: "Вы! Это вы!"
Ван Эйк, знаменитый художник, придворный герцога Филиппа Бургундского, его
поверенный в сердечных делах,
действительно был одним из старых друзей Катрин. Она знала его, еще будучи
некоронованной королевой Брюгге и
любовницей Филиппа...
В те времена он написал множество ее портретов. Последний из них художник
сделал недавно по памяти. Это был эскиз
картины "Благовещение", украсивший часовню в Монсальви.
В последний раз они виделись около двух лет назад: ночью в грозу по дороге
на Компостель.
Эта встреча не была случайной, так как Ван Эйк приехал тогда с намерением
отвезти ее к герцогу Филиппу: герцог не мог
забыть прекрасную графиню. Ранним утром Катрин сбежала от своего друга, следуя
за своим взбалмошным супругом.
Художник, казалось, забыл старые обиды, прижимая к себе молодую женщину,
словно отец, встретивший блудную дочь...
- Когда я услышал, как этот юноша просил горячего молока для графини де
Монсальви, я не мог поверить своим ушам, -
воскликнул он, плача и смеясь.
Избыток чувств переполнял этого обычно спокойного, хладнокровного мужчину.
- Видимо, чуду видеть вас я обязан Христу. Что вы делаете в Люксембурге,
прекрасная госпожа? Вы стали еще красивее!
Дайте-ка я на вас посмотрю!
Он отстранил Катрин на расстояние вытянутой руки, пристально вглядываясь в
ее лицо. Ничто не могло укрыться от его
внимательного взгляда. Он заметил следы недавних слез. Нахмурившись, повторил
вопрос:
- Что вы делаете в Люксембурге, который является союзником Бургундии,
госпожа де Монсальви?
- Мне надо было встретиться с герцогиней Елизаветой, узнать кое-что и
раскрыть ей глаза... - ответила она, пытаясь придать
своему голосу игривость, но ее ответ прозвучал фальшиво.
- Вы, наверное, в очередной раз отправились на поиски вашего мужа-дьявола?
- С чего вы это взяли?
- У вас красные глаза! Вы плакали, причем недавно. Раньше вы никогда не
плакали. Действительно, сеньор Арно оказал вам
великую честь, сделав своей супругой!
- Я знаю, что вы не любите его, но не надо приписывать ему все земные
грехи. Он не единственный, кто способен заставить
меня плакать. К тому же я прекрасно знаю, где он: дома, в Монсальви, я
собиралась сегодня ехать к нему...
Она говорила гладко и, как ей казалось, убедительно. Но в это время Готье,
вошедший в комнату следом за художником,
заметил на полу кинжал. Под железным подсвечником он увидел адресованное ему
письмо, взял его и, прочитав, был так
поражен, что, не сдержавшись, гневно воскликнул:
- И вы собирались сделать это? Несмотря на то, что вы мне обещали, вы бы
это сделали, забыв о моей клятве?
- Монсеньор, - он бросился к Ван Эйку и сунул ему в руки письмо, -
рассудите нас! Прочтите оставленное мне письмо! А
потом спросите у вашей подруги, как она собиралась уехать, о чем сама только что
говорила.
- Готье! - возмутилась Катрин. - Сейчас же отдайте мне это письмо! Как вы
смеете?
- А вы? Как вы смеете? - ответил он, не в состоянии сдержать слезы,
залившие его лицо. - Это письмо адресовано мне, не так
ли? Я его прочел. Что здесь плохого? Ну почему, почему?
- Вы же прочли и, стало быть, теперь знаете.
- Я не могу в это поверить! Это - не причина для смерти! Это глупо, глупо
хотеть...
Юноша бросился на край кровати и разрыдался. Ван Эйк, быстро пробежав
глазами письмо, поднял на Катрин полные
недоверия глаза:
- Это все выдумка? - произнес он наконец. - Вы же не собирались?..
Она опустила голову, стыдясь той минуты отчаяния, которая уронила ее в
глазах старого друга и Готье.
- У меня нет другого выхода, - сказала она наконец. - Если бы вы не пришли,
все было бы уже кончено. Но вы пришли!
- Я не устану благодарить за это Бога! - ответил Ван Эйк. Затем он
повернулся к Готье, не привыкшему к долгому
бездействию и уже вытирающему слезы. - По всей видимости, поскольку Всевышний
послал меня сюда, я должен найти
способ помочь вам. Мальчик мой, а что, если вы расскажете мне все по порядку? А
в это время ваша хозяйка оденется. В
комнате не топлено, а на ней лишь тоненькая рубашка: она, наверное, дрожит от
холода. Пойдем, закажем завтрак и выпьем по
стаканчику горячего вина. Катрин, вы должны пообещать мне не предпринимать
второй попытки. Я уношу ваше оружие.
- Это ни к чему, Ян! Я даю слово. Я сейчас к вам спущусь. Да, кстати, а выто
почему здесь? Мне с трудом верится, что вы
очутились в таверне по Божьему указанию, чтобы вытащить меня из беды.
Ван Эйк улыбнулся.
- Пути Господни неисповедимы! Я прибыл, чтобы объявить герцогине, что она
не получит больше денег от герцога
Филиппа. Ее следует урезонить. Эта женщина - просто бездонная бочка. У нее полно
долгов, и если ничего не изменится,
единственное, что ей останется, - это...
- ...Это продать свое герцогство монсеньеру герцогу Бургундскому, не так
ли? Он все такой же! А вы, Ян, по-прежнему
выполняете его неприятные поручения.
Когда мужчины вышли из комнаты, Катрин быстро привела себя в порядок и
оделась. Еще час назад графиня думал о
смерти, а сейчас она неожиданно почувствовала, что замерзла, голодна и попрежнему
любит жизнь.
Она не представляла, чем художник сможет помочь ей, но Катрин была известна
его мудрость, осторожность
изобретательность. Эти качества, помимо таланта, сделал его одним из самых
любимых подданных Филиппа.
К тому же хорошо бы хоть раз поделиться с кем-то своей тяжкой ношей.
Очень скоро умытая, тщательно одетая и причесанная Катрин спустилась к
мужчинам. Ван Эйк заказал обильны! завтрак.
Беранже с блестящими от удовольствия глазами завоевывал сердце художника своим
выразительным смуглым лицом и
сообразительностью.
Они начали трапезу в тишине, нарушать которую у Катрин не было никакого
желания. Обычно неприхотливая в еде, этим
утром она ощутила новый вкус ветчины, молока, свежеиспеченных хлебцев. Ван Эйк
ел с аппетитом человека, проделавшего
долгий путь и восполняющего жизненные силы. После трапезы ему придется ехать в
замок с неприятным посланием к
герцогине. Беранже поглощал все подряд со свойственным его возрасту аппетитом. И
только Готье, съев треть своей ветчины,
вдруг прекратил жевать и впал в такую задумчивость, что его пришлось даже
встряхнуть за плечо.
- Размышлять за столом нехорошо, - сказал ему Ван Эйк, протягивая полный
кубок вина. Он, как истинный фламандец,
делал все по порядку. - Выпейте это, и в вашей голове наступит просветление, а
вопрос, над которым вы бьетесь, разрешится
сам собой.
- Я так не думаю, поскольку этот вопрос из области медицины. Я знаю
лекарственные травы, которые смогли бы помочь
нашей госпоже, но не знаю, где они здесь растут, да и потом уже прошло немало
времени...
Этот юноша никогда не пренебрегал хорошим советом и залпом выпил вино.
Художник сжал руку Катрин и улыбнулся ей.
- Не следует подвергать дорогую всем нам жизнь даже малейшей опасности.
Кажется; я знаю спасение: оно в Брюгге,
недалеко от известного вам дома.
Лицо молодой женщины залилось краской. Одно упоминание о Брюгге всколыхнуло
в ней волну старых приятных
воспоминаний. Катрин была честна сама с собой, и, когда ей казалось, что с Арно
все кончено, любовь герцога Филиппа
согревала ее. Усилием воли она прогнала эти мысли.
- Ян, не думаете же вы отвезти меня туда? Что я буду делать в Брюгге?
- Вы пойдете к одной опытной флорентийке, служащей в доме моего друга и
заказчика, богатого купца Арнольфини. Эта
женщина прославилась тем, что помогла одной фрейлине, с которой у монсеньера
была затянувшаяся связь, и герцогиня об
этом ничего не узнала! К ней можно попасть лишь по знакомству, это стоит больших
денег, но зато безопасно. Теперь вы
видите, моя дорогая, что сами заинтересованы в этом путешествии, да оно и не
такое уж долгое: около восьмидесяти лье с
заездом в Лилль на один день, где я отчитаюсь о своем поручении. Вы же отдохнете
там, встретитесь с вашей подругой,
кормилицей маленького Карла. Что вы на это скажете?
Катрин ответила не сразу. Ван Эйк предлагал наилучший выход в ее положении,
но она испытывала странное чувство: ее
отталкивал и одновременно притягивал чудесный фламандский город, один из самых
красивых в христианском мире, где
когда-то недолго жила Катрин. Ее сдерживало то, что вернуться в Брюгге - это
значит повернуться спиной к семейной жизни,
еще дальше удалиться от Монсальви, куда она так стремилась добраться.
Готье, со свойственными ему сообразительностью и деликатностью, разгадал
сомнения хозяйки. Он наклонился к ней:
- Госпожа Катрин, вы не можете сейчас туда вернуться в таком состоянии!
Надо ехать в Брюгге. Этот путь долгий, но
надежный. Еще несколько недель вашего отсутствия ничего не изменят.
- И к тому же горные дороги опасны зимой, - заключил Беранже, почувствовав
сильное желание увидеть сказочную
Фландрию, о которой он столько слышал, - мы можем погибнуть от холода. А так мы
вернемся в Монсальви весной. Весной у
нас так красиво!
Ничего не ответив, Катрин наклонилась и поцеловала его перепачканную в
сахарной пудре щеку.
- Устами младенца глаголет истина, - весело заметил Ван Эйк. - Что вы на
это скажете, Катрин?
Она окинула своих друзей нежным взглядом.
- Как хорошо иметь таких друзей! Поехали в Брюгге, и как можно скорее!
Через два дня они выехали из Арлона, Катрин наотрез отказалась от удобной
повозки, предложенной художником.
Чем труднее будет путь, тем лучше, поскольку долгая езда на лошади могла бы
избавить ее от посещения Фландрии. Она
потребовала мужскую одежду, чтобы никому в голову не пришло обращаться с ней как
со слабым существом.
Словно по ее желанию, путешествие по Ардену оказалось труднее, чем она
предполагала.
Наступили страшные холода, приходилось бороться с гололедом, по которому
скользили копыта лошадей, с волками,
осмелевшими от голода. Путники отгоняли их во время ночлега, лишая себя сна.
Если бы Ван Эйк был один, он бы остановился на несколько дней в какомнибудь
замке переждать непогоду. Но отчаяние
подгоняло Катрин. Сцепив зубы от усталости, не испытывая жалости ни к себе, ни к
другим, она с онемевшими от верховой
езды мускулами неслась вперед, тщетно ожидая спасительного освобождения.
Вечером Катрин быстро съедала горячий суп, кусок хлеба, выпивала стаканчик
вина и замертво падала в постель, иногда
даже не раздеваясь. Встав на рассвете, она плакала от бешенства и отвращения,
ибо мучительный приступ тошноты удерживал
ее в кровати.
Если не считать этого почти ежедневного недомогания, она чувствовала себя
превосходно. У Ван Эйка начался насморк,
Готье мучился непрекращающейся болью в шее, а Беранже вывихнул ногу. Двое слуг
художника два дня дрожали от
лихорадки. Катрин же все невзгоды были нипочем, и она приехала в Лилль в
прекрасной форме.
Когда в конце недели на горизонте показалась высокая дорожная башня,
похожая на огромный палец, упирающийся в небо,
Ян Ван Эйк не смог сдержать вздоха облегчения: он кашлял со вчерашнего дня и
готов был отдать душу за теплую комнату,
удобную кровать и целебный горячий настой.
- Наконец-то мы у цели! - воскликнул он. - Я уже не верил, что это
проклятое путешествие когда-нибудь закончится.
Катрин недоверчиво посмотрела на него.
- Мы еще не приехали, - спокойно заметила она, - мне кажется, мы в Лилле, а
не в Брюгге.
- Я знаю, знаю... Но я же вам сказал, что мне надо здесь сделать остановку.
Вы мне можете подарить два дня? Я совершенно
без сил, моя дорогая, а мне не хотелось бы вернуться домой на носилках и с
воспалением легких!
- Хорошо! Было бы некрасиво с моей стороны вам в этом отказать, мой бедный
Ян. Вы стали таким изнеженным! Раньше
вы были крепче! Может быть, с возрастом и меня это ожидает.
- Я не изнежен, - обидевшись, пробурчал он, - но мне уже не двадцать лет, а
за окном такая погода, в какую хороший хозяин
собаку не выгонит. Вас же жизнь закалила.
Он выглядел таким несчастным, утратив из-за насморка все свое великолепие,
что Катрин почувствовала угрызения совести
за свое отношение к преданному другу. Наклонившись, она поцеловала его небритую
щеку.
- Ян, не сердитесь на меня! Я знаю, что стала невыносимой, отвратительной и
плачу неблагодарностью за вашу дружбу. Но я
опасаюсь пребывания в Лилле, мне хотелось бы побыстрее убраться отсюда.
- Почему это вдруг? Мне казалось, что вы любите госпожу Симону Морель и
будете рады ее видеть.
Нетерпеливым жестом Катрин указала на огромное бургундское знамя,
развевающееся на ветру, и на такие же небольшие
знамена, украсившие дворцовые башни и дозорную каланчу, - верный признак
присутствия герцога.
- Ее - да, но его... я не хочу, чтобы он знал о моем присутствии!
- О чем вы? - пробурчал Ван Эйк. - Откуда он может узнать?
- Вы можете ему это сообщить, друг мой. Вы и сами не заметите, как
упомянете обо мне во время своего доклада. Художник
мгновенно покраснел.
- Вы считаете меня способным на это? Его оскорбленный вид рассмешил Катрин.
- Конечно же, вы на это способны! Вы - образцовый слуга герцога. Вы,
наверное, забыли, как два года назад мне пришлось
бежать от вас, иначе вы бы доставили меня к нему со связанными руками и ногами.
- Вы правы. Но то был приказ!
- А сейчас нет? Я считаю, что удача еще ближе на этот раз, и боюсь, что мое
возвращение к Филиппу стало для вас
навязчивой идеей. Я не уверена, что вы действительно намереваетесь доставить
меня в Брюгге, а не закончить путешествие
здесь, в Лилле, как сами только что проговорились.
- Это смешно! Почему это вдруг я не вернусь к себе домой в Брюгге?
- В Дижоне я узнала, что в последнее время не так уж хорошо приходится
верным подданным Филиппа в Брюгге. Народ
бунтует против своего повелителя, стремящег
...Закладка в соц.сетях
