Жанр: Любовные романы
Катрин (книги 1-7).
...оттах был герцогский герб.
Катрин тоже узнала герб-Филиппа, и в ней поселилось сомнение. Неужели Арно
прав и Эрменгарда устроила ей такую
бесчестную ловушку? Все, что она знала о своей старой подруге, о ее понятии о
чести, восставало против этой мысли, но, с
другой стороны, графиня де Шатовилен мечтала отдать свою молодую подругу принцу,
которого она любила как своего
собственного сына!
Спрятавшись в укрытии толстого контрфорса маленькой часовни и оказывая
сопротивление своим спутникам, которые
силой пытались ее увести, она с тревогой следила за бешеной скачкой Арно. Она
видела, как его лошадь, обезумев от шпор,
взвилась на дыбы, чуть было не рухнула вместе с ним со склона и удержала
равновесие только благодаря силе и ловкости
всадника. Она слышала, как он что-то кричит, но ветер относил его слова, и она
не могла разобрать, что он говорил.
- Он сумасшедший! - проговорил рядом с ней задыхающийся голос Дворянчика,
еще не опомнившегося от сражения. - Он
даст себя убить!
Она инстинктивно вцепилась в его руку:
- Не оставляйте его одного! Пошлите к нему на помощь.., иначе он сейчас...
Из ее груди вырвался крик ужаса. Наверху, на одной из угловых башен,
арбалетчики стали стрелять, чтобы прекратить
необузданное Преследование этого безумца. Катрин видела, как ее муж зашатался и
тяжело рухнул на землю. Лошадь тоже
упала, но тут же поднялась и снова помчалась в сторону деревни, волоча за собой
недвижное тело Арно за железный башмак,
который остался в стремени.
Катрин хотела броситься вперед, но Дворянчик ее удержал. Она крикнула:
- Остановите лошадь! Она его убьет...
- Он уже наверняка мертв! А сверху лучники еще могут стрелять.
Обезумев от гнева, она замолотила обеими кулаками по его груди, не встречая
сопротивления.
- Трус! Вы всего лишь трус!
- Я пойду! - услышала она решительный голос.
И, прежде чем она успела возразить, Готье де Шазеи бросился вперед. Она
видела, как он побежал к мосту, на который
поднималась обезумевшая лошадь. Ловким прыжком он бросился на шею животного,
сумел схватить повод, затормозил изо
всех сил. Боевой конь попытался защититься, потащив вдоль насыпи молодого
человека, налегавшего всем своим весом на
кожаный ремень. Лошадь остановилась. Два человека бросились и схватили коня,
всего в пене, с глазами, вылезающими из
орбит. На башнях лучники перестали стрелять и с интересом следили за
разыгравшимся спектаклем.
Готье встал, вытирая рукавом мокрый от пота лоб, и поспешил к Арно,
которому один из солдат только что освободил ногу.
Она была сломана.
Катрин, стоявшая как вкопанная, с остановившимся дыханием, тоже бросилась
вместе с остальными и с жалобным криком
рухнула в пыль на колени перед своим мужем, борясь с головокружением.
- Отойдите, госпожа Катрин! - крикнул студент. - Не смотрите...
Но она не могла не смотреть на это разбитое тело, лицо, покрытое кровью, на
страшные раны. В Арно попали две арбалетных
стрелы. Одна вонзилась в правую подмышку, в то место, которое не было защищено
буйволовой кожей, и прошла сквозь
кольчугу. Другая попала капитану прямо в лицо, под левую скулу, и из широкой
раны торчало оперение.
- Он умер! - простонала Катрин, не осмеливаясь дотронуться до истерзанного
тела, и, согнувшись, закрыла лицо руками.
- Нет еще, - сказал Готье, - но от этого не лучше!..
Он быстро снял налокотник и приложил его к приоткрытому рту раненого.
Полированная сталь слегка запотела..
Юноша, глядя на окровавленное тело, покачал головой. Его взгляд, полный
сожаления, скользнул в сторону Катрин,
рыдавшей возле своего мужа и распростертой в пыли.
- Нужен священник, - пробормотал он. - Но остался ли хоть один в этой
несчастной стране?
- Недалеко отсюда есть монастырь, - ответил подошедший к ним Дворянчик. -
Но, до того как мы сможем вытащить одну из
этих дрожащих крыс, которые там зарылись, Монсальви успеет скончаться. Все, что
мы можем сделать, это отнести его в
церковь. Он, по крайней мере, сможет умереть на ступенях алтаря... Эй! Четырех
человек и носилки!
Умереть! Скончаться! Эти слова как удар ножа подействовали на Катрин. Она
подняла лицо, которое представляло собой
страдальческую маску, и вцепилась в Готье, старавшегося ее поднять.
- Я не хочу, чтобы он умер! Я не хочу! Это невозможно... Это не может так
кончиться для нас двоих. Бог не может этого
сделать!.. Он мой!.. Он принадлежит только мне! Я посвятила ему всю мою жизнь...
Он не имеет права... Спаси его! Я умоляю
тебя.., спаси его! Иначе я тоже сейчас умру.
Готье смотрел на нее недоверчиво. Никогда еще он не видел такого
обнаженного, душераздирающего отчаяния. Он очень
мало знал о жизни этих двух людей, кроме того, что этот агонизирующий человек
заставил выстрадать эту женщину все, что
только можно придумать на этой земле, и в свои последние часы более чем когдалибо.
Однако, казалось, она все забыла: непримиримое презрение, оскорбления,
жестокость. Она была здесь, на коленях, перед
ним, в конвульсиях от боли и готовая богохульствовать в пароксизме своего
безумия. Неужели это и было любовью, эта пытка,
это сумасшествие, эта горячка?
- Госпожа, - прошептал он, нагибаясь к ней, - неужели вы его еще любите
после.., всего, что он сделал?
Она посмотрела на него растерянно как будто он говорил на неизвестном ей
языке.
- Любить?.. Не знаю.., но я знаю, что тело мое разбито, что мое плечо
горит.., что голова в аду.., что во мне все кровоточит,..
Я знаю, что умираю.
Она была смертельно бледна, и ее дыхание было таким учащенным, что Готье
подумал, что она умрет здесь, у его ног, в ту
же самую минуту, когда тот, кого она любила вопреки разуму, перестанет дышать.
С помощью двух длинных щитов солдаты соорудили носилки, на которые положили
недвижное тело, и понесли.
С криком раненого животного Катрин, забыв даже подняться, потащилась на
коленях и хотела броситься вдогонку.
- Арно! Подожди меня...
Рассвирепев, Готье взял ее под руки и с силой поставил на ноги, потом со
всех ног побежал к Роберту де Сарбрюку.
- Не уносите его в церковь, - сказал он. - Положите его в доме, в самом
лучшем.., там, где можно будет его лечить.
Дворянчик поднял брови:
- Его лечить? Ты бредишь, друг. Юн умирает...
- Я знаю, но я все же хочу бороться до конца., ради нее.
- Зачем? Он уже без сознания. Лечить его - значит подвергать пытке. Дайте
ему, по крайней мере, умереть в мире.
- Но он не заслужил умереть в мире, - проворчал Готье. - Он заслужил тысячу
смертных мук, и он их вытерпит, если есть
только один шанс, один-единственный, вернуть его этой бедной женщине.
Дворянчик пожал плечами, но, тем не менее, приказал своим людям отнести
раненого в дом, где разместились они с
Монсальви. Он сделал это с неохотой и почти готов был отказать, так как был
одним из тех, кто не видел никакого смысла
преграждать дорогу к смерти. Ухаживать за тяжело раненным человеком было бы
потерянным временем и почти грехом,
оскорблением Неба, решившего, что настал его час. Но эта высокомерная женщина,
какой она была еще совсем недавно, вдруг
преобразилась прямо на его глазах, предстала в страдальческом образе Скорбящей
Девы. Ее страдальческое лицо произвело на
него впечатление... Кроме того, она подала ему мысль, заставившую его
размышлять.
Когда они пришли в дом, ранее принадлежавший герцогскому нотариусу и,
естественно, самый удобный из всех, где сейчас
главари банды устроили себе жилье, Арно еще дышал.
Солдаты положили его на большой кухонный стол. Катрин шла за ними
автоматически. Ее вели искорки надежды, которую
дал ей Готье, сказав, что сделает все для спасения ее супруга.
Пока с помощью Буате, неожиданно предложившего свои услуги, Готье
расстегивал доспехи и с тысячей
предосторожностей снимал кольчугу, стараясь не трогать стрелу, Катрин принесла
воду из колодца и поставила ее кипятить в
большом котелке. Потом она вытащила из сундука белье, которое когда-то
составляло гордость жены нотариуса, " сделала из
него корпию, затем нашла вино и масло. Ее руки быстро работали, и она испытывала
облегчение от деятельности, которая
возвращала ее в мир живых. Ее беспокойный взгляд беспрестанно обращался к столу,
где Готье осторожно ощупывал голову
раненого, пытаясь обнаружить, нет ли переломов.
- Это невероятно, - сказал он через минуту, - но похоже, что переломов нет.
У него крепкий череп.
- Самый крепкий, какой я знал, - подтвердил Буате. - Говорю тебе, парень, я
видел, как он бросился на дубовые ворота, не
получив даже царапины. Он овернец, как и я.
Катрин с удивлением посмотрела на этого человека, который накануне внушал
такой ужас. Она не могла себе вообразить,
что эти ужасные солдафоны могут родиться в христианской стране, что у них есть
родная земля, деревня, родной дом. Только
ад мог произвести их на свет, а Буате был с обличьем зверя, со сломанным носом и
хищным подбородком.
Почти бессознательно она, спросила:
- Вы из Оверни? Из какого места?
- Из Сен-Флура! Но я уже давно не был там. Мне было шестнадцать лет, когда
я вырвался от этого проклятого пса епископа,
который хотел вздернуть меня на виселице за то, что я убил косулю на его землях.
Скажи-ка, парень, что получится, если
вырвать из него эти подлые стрелы... - добавил он, став вдруг почти дружелюбным
по отношению к тому, кто лечил его
капитана.
- Я даже не знаю, сможет ли он перенести это. Он так слаб...
Продолжая говорить, Готье промыл раны вином. Рана в плече не вызывала
опасения, и, осторожно дотронувшись до стрелы,
молодой человек почувствовал, что ему не составит большого труда ее извлечь. Но
страшная рана на лице ужасала, так как
наконечник стрелы застрял в ней прочно, как в камне. Кровь больше не шла, однако
вымытая кожа приобретала синеватый
оттенок.
Готье поднял полный тревоги взгляд:
- Я не могу ее вынуть, - пробормотал он. - Стрела, наверное, застряла в
кости.
- Если ты не можешь ее вынуть, - сказал Дворянчик, который мрачно наблюдал
за ним, поставив ногу на табурет и скрестив
руки, - не пройдет и часа, как он умрет. Никто не может жить с арбалетным
наконечником в лице, и это чудо, что он еще
дышит. Не искушай Бога!
- Что знаете вы о Боге? - проговорила мрачно Катрин. - И как вы
осмеливаетесь произносить его имя? Готье, я прошу вас,
попытайтесь...
- Мне почти не за что ухватиться.., и я не знаю, не ускорю ли я его смерть.
- В любом случае он умрет. Попытайтесь... Молодой человек перекрестился,
потом, обернув оперение тряпкой, крепко
ухватился за стрелу и потянул сначала легко, потом сильнее. Но ничто не
сдвинулось с места; раненый издал долгий стон.
Пот стекал крупными каплями по худым щекам юноши.
- Я не могу, - жалобно сказал он. - Я не могу... Мне, нужно было...
Внезапно он оставил раненого и повернулся к Дворянчику:
- Ведь у вас здесь есть кузница! Скажите, чтобы мне принесли щипцы, самые
длинные, какие только найдутся.
- Щипцы? - сказал Буате.
- Да. Самые длинные, по возможности. Скорее! Человек быстро ушел. Он
вернулся через несколько минут, вооруженный
парой щипцов, которые были не меньше трех футов длиной. Готье осмотрел их
оценивающим взглядом, вытер Тряпочкой,
смоченной в теплой воде, потом протер маслом, чтобы снять металлические опилки и
пыль, которые к ним прилипли. Затем
вернулся к раненому и взял его за плечи.
- Помоги мне! - приказал он Буате. - Надо его положить на пол.
Без промедления живодер бросился исполнять приказание. Вдвоем они подняли
Арно и уложили его перед огнем, там, где
был теплый камень. Большое, наполовину обнаженное тело, казалось, лишилось всей
крови и было похоже на каменное
изваяние, подобное тем, что встречаются на гробницах.
Готье осторожно повернул его так, чтобы он лежал на здоровой щеке.
- Хочешь, я его подержу? - предложил Буате.
- Нет. Мне нужна вся сила, какая только возможна. Отвернитесь, госпожа
Катрин: то, что я буду сейчас делать, вам не
понравится!
- О чем вы говорите, ведь вы спасаете его! Забудьте, что я здесь!
Он не стал настаивать, схватил щипцы твердой рукой и решительно уперся
ногой в челюсть раненого.
Катрин, не ожидавшая этого, подавила восклицание, вцепившись зубами в
кулак. Щипцы впились в железо стрелы.
- Молитесь! - выдохнул Готье. - Я тащу... Время, казалось, остановилось.
Катрин упала на колени у ног своего мужа и
шептала молитвы. Все присутствующие задержали дыхание. От усилия на висках
молодого человека вздулись вены.
- Пошло! - задохнулся Готье.
Смертельное оружие вышло с одного раза вместе со струей крови, и
одновременно из груди каждого вырвался вздох. Но
Готье уже бросился на колени, чтобы послушать биение сердца.
- Оно медленное и слабое, - сказал он, просветлев от радости, - но все еще
бьется.
- Ты ловкий хирург, - сказал Дворянчик. - Отныне ты на моей службе.
- Я на службе у госпожи де Монсальви! Красавец Роберт улыбнулся, и улыбка
эта делала его лицо более страшным, чем в
гневе.
- У тебя нет выбора. И через минуту госпожа не будет больше в тебе
нуждаться!
- Что вы хотите сказать?
- Ничего существенного! Продолжай. Теперь ты сделаешь прижигание, я
полагаю?
- Нет. Он не вынесет ожога. Я сделал все, что было возможно. Но его жизнь
все еще держится на волоске. Я только сделаю
ему перевязку с маслом и зверобоем, пузырек с которым есть в багаже у госпожи
Катрин, а потом наложу шины на сломанную
ногу... Затем нужен хороший уход. Если Богу угодно, он будет спасен., но только
если Богу угодно!
По его тону Катрин поняла, что он совсем не рассчитывает на божественную
снисходительность по отношению к человеку,
который только что его так серьезно оскорбил, и что он не верит в выздоровление
Арно, несмотря на все приложенные им
усилия.
Они опять перенесли раненого на стол, где студент принялся перевязывать
рану. Его ловкие руки легко и нежно летали
вокруг истерзанного тела, почти бездыханного.
Катрин села на край скамьи возле неподвижного Арно и осторожно, с
бесконечной нежностью гладила короткие черные
пряди, которые выбивались из-под белой повязки.
Теперь, когда он был так далеко от нее, она не вспоминала больше ни о чем,
кроме его любви. Она хотела помнить только о
ней! Она все простила, все забыла, даже ужасную картину, которую видела вчера
ночью. Не был ли он всего лишь миражом,
который рассеется, как только она коснется его? А ведь до этого дня было столько
сладких моментов, столько прекрасных
ночей! Она не представляла себе жизнь без него. Тень смерти похоронила
трагические воспоминания и ужасы вчерашнего
дня...
Она чуть не умерла от боли, когда его у нее вырвали, чтобы отвести в
лепрозорий. Больной, но живой! И в этом было все
отличие. Потому что, если через час или этой ночью он угаснет, как только
небольшой земельный холмик поднимется над
кладбищенской травой или плита скроет его навеки в часовне, не будет больше
никакого спасения, не за что будет уцепиться в
часы отчаяния. Что стоит жизнь за пределами бытия, если здесь, на земле, она не
сможет больше держать его в объятиях?
Обещания священников стали вдруг пустыми и лишенными смысла.
Счастье для Катрин воплощалось в образе мужчины, полного сил, с
развевающимися на ветру волосами, сидящего на своей
вороной лошади и смеющегося над усилиями маленького Мишеля, который, сморщив от
напряжения нос, пытался взобраться
на серого ослика, мирно объедающего маргаритки в фруктовом саду. И вот это
сладкое видение кончалось здесь, на залитом
кровью столе, где того же самого человека оставляли последние жизненные силы.
Как верить в то, что небо над Монсальви будет таким же синим, весна такой
же торжествующей, когда от его хозяина
останутся каска и пустые железные перчатки, золотые шпоры на черной подушке и
большой меч, который вечно будет висеть в
оружейном зале рядом с мечом покойного сеньора Амори. Готье кончил свою работу.
Стоя над неподвижным телом, которое
распространяло запахи ароматических масел, уничтожившие запах крови, он
попытался улыбнуться Катрин, но так и не смог.
Вид этого изможденного лица, которое, казалось, состояло только из глаз, задушил
улыбку.
Вытерев руки куском материи, Готье отбросил рыжие пряди, падавшие ему на
глаза. Он заметил, что его руки дрожат от
ужасного нервного напряжения.
Он был доволен своей работой и вместе с тем взбешен своим бессилием, так
как в эту минуту он хотел знать все, чем владеет
наука, чтобы вырвать у Бога секрет жизни и смерти. Конечно, он сделал для этого
человека, которого возненавидел с первого
же взгляда, все, что было возможно, но для этой подавленной женщины, чья немая
боль была похожа на боль кроткого лесного
зверя, надо было сделать невозможное.
- Унесите его! - вздохнул он, отступая. - Положите в кровать, если таковая
имеется. Там ему все-таки будет лучше.
Потом, уже тише, он попросил, чтобы пошли в соседний монастырь и
постарались привести священника. Он следил, какой
эффект произведут его слова на Катрин, но она даже не вздрогнула. Ее рука
продолжала гладить волосы мужа.
Когда подняли раненого, чтобы отнести его наверх в комнату, Катрин встала и
направилась следом. Но Дворянчик
воспротивился.
- Останьтесь, мадам! Нам надо поговорить. Глаза Катрин остановились на его
лице.
- Мне нечего вам сказать, и я до конца хочу быть возле моего мужа.
- Он в вас больше не нуждается. Ему приведут какого-нибудь долгополого, по
собственной воле или силой, а дальше этот
юноша, который постарался его починить, будет дежурить возле него ночью. Во
всяком случае, он не переживет ночь.
- Вот именно! Я хочу быть там...
Он преградил ей путь. Она попыталась вырваться. Вокруг нее стояли люди
Дворянчика. Она чувствовала угрозу,
исходившую от них.
Услышав, как скрипит лестница под тяжестью солдат и тела, она также поняла,
что не может бороться, и села, смирившись,
по крайней мере, внешне.
- Чего вы хотите?
- Только напомнить вам, что эта драма заставила вас забыть другую. Где же
эта страшная спешка, с которой вы пытались
увидеть вашу умирающую мать?
Катрин ответила не сразу. Она взяла небольшой тампон от корпии, смоченной в
воде, и приложила к пылающему лицу. Этот
человек был прав: вид умирающего мужа заставил ее забыть о бедной матери. К тому
же, когда появились плащи с гербами
Бургундии, она отказалась от мысли войти в ворота Шатовилена.
- Я не могу туда идти, - сказала она наконец. - Арно был прав, и вы тоже,
господин граф: действительно, может так
случиться, что герцог Филипп здесь. Из-за этого я не смогу попрощаться с матерью
и похоронить ее. Я закажу для нее мессу в
нашем аббатстве в Монсальви.
Дворянчик покачал головой, и Катрин подумала, что он согласен. Он вышел и
тотчас же вернулся с куском пергамента,
пером и чернильницей, который поставил на стол перед молодой женщиной.
- Пишите! - сказал он, полируя лист ладонью.
- Мне писать? Но кому?
- Вашей подруге, госпоже де Шатовилен. Вы ей скажете, что только что
прибыли в ее деревню и были удивлены приемом,
который вам оказали, когда БЫ направились к замку. Сообщите также, что вы
путешествуете вместе с вашим оруженосцем и
капелланом.., и что вы хотите, чтобы вам открыли ворота...
- Я вам сказала, что не хочу больше туда идти! Что все это значит? Мой
оруженосец, мой капеллан? Вы же не думаете, что...
Она внезапно остановилась. То, что хотел этот демон, пронеслось в мозгу как
вспышка молнии: этим оруженосцем и этим
капелланом будут его люди, которых он таким образом проведет в замок вместе с
ней.
Впрочем, он сам это подтвердил с насмешливой улыбкой.
- Именно так, - сказал он вкрадчиво. - Именно об этом я и подумал. Когда
Дьявол показывает мне ключ от этого замка, вы
не думайте, что я его отвергну. Пишите, милая дама, а потом мы подумаем, как
доставить ваше послание.
- Никогда!
Катрин резко поднялась, так что за ней упала скамья. Она рукой оттолкнула
пергамент, но Дворянчик схватил ее руку и
удержал на столе. Его тонкие пальцы стали вдруг твердыми как железо.
- Я сказал - пишите!
- А я сказала: никогда! Бесчестный вор! Вы думаете, что я из того же теста,
что и вы? Вы хотите, чтобы я передала в ваши
руки дом моей подруги, место, где умирает моя мать? Вам удалось заставить
опуститься моего мужа, но никогда он не
воспользовался бы таким подлым и гнусным средством, чтобы добраться до врага.
- Возможно! Монсальви допускал иногда смешные церемонии, которые я никогда
не понимал. Но он больше не имеет
решающего голоса, и ваш аббат вскоре сможет отправить по нему мессу, какую
только захочет. Однако оставим это! Вы ведь
живы, вы здесь и поможете мне добраться до замка. Я выбираю этот способ.
- Вы его выбираете"? Неужели? У меня столько же воли, сколько и у вас, и вы
не заставите меня сделать то, что я не хочу.
- Вы в этом уверены?
- Совершенно уверена!
- Хорошо!.. Но я думаю, что вы измените мнение! Он щелкнул пальцами, чтобы
вызвать к себе одного из своих людей,
которые держались у двери.
- Приведи мне пажа! - приказал он, не повышая голоса.
Только теперь Катрин заметила, что Беранже не было в зале, что она не
видела его с тех пор, как подобрала Арно у реки.
Однако паж, казалось, обладал способностью эльфов Появляться или исчезать,
производя шума не больше, чем они. На сей
раз он появился со связанными за спиной руками в сопровождении двух солдат. Она
поняла, что над ними обоими нависло
большое несчастье.
Юноша был бледен, хотя и старался казаться спокойным, крепко сжимал губы,
боясь показать, как они дрожат.
- Почему вы его связали? - спросила Катрин. - Что вы собираетесь с ним
делать?
Дворянчик подошел к камину, взял длинную железную кочергу, чтобы помешать
огонь, добавил два-три полена, охапку
хвороста, которые тут же вспыхнули. Взвились длинные желтые языки пламени.
Потом, встряхнув свою шелковую котту, к
которой прицепились веточки, он любезно улыбнулся:
- Да ничего!.. Абсолютно ничего, если вы будете себя разумно вести!
В горле у Катрин вдруг пересохло и перехватило дыхание. Увидев Беранже, она
почувствовала, что ее подвергнут
чудовищному шантажу, но, несмотря на страшную репутацию Дворянчика, она все еще
отказывалась верить, что человек,
носящий золотые шпоры "Золотые, то есть позолоченные, шпоры вручались дворянину
время его посвящения в рыцари. -
Примеч. пер.", может себя настолько обесчестить.
- А если нет?.. - спросила она приглушенным голосом.
- Ну что ж, тогда.., мы заменим этот котел на железную решетку, которая
стоит вон там, положим на нее этого юнца после
того, как польем его маслом, чтобы он хорошо поджарился!
Вопль ужаса у Катрин перекрывался воплем несчастного Беранже. Обезумев от
страха, паж бился и извивался в руках своих
сторожей.
- Вы этого не сделаете! Неужели вы совсем не боитесь Бога?
- Бог далеко, а замок совсем рядом! Я договорюсь с Господом, когда настанет
время. Несколько статуй, один или два арпана
хорошей земли, подаренной какому-нибудь аббатству, и я стану чистым и
незапятнанным, как новорожденный младенец,
чтобы проникнуть в Небесное Царство. Что же касается моих угроз, знайте, что я
их никогда не произношу впустую! Разденьте
этого мальчика и смажьте маслом!
Один из живодеров зажал рукой рот Беранже, но глаза бедного юноши безумно
вертелись в орбитах.
Катрин не могла вынести даже мысли о том, что должно, произойти, если она
не подчинится. Пажу нечего было ждать, ни
пощады, ни жалости от этих дьяволов. Она отказалась продолжить его агонию.
- Освободите его! - сказала она. - Я напишу. И она села перед
импровизированным письменным прибором. Беранже потерял
сознание от страха, и его вынесли на улицу.
БОЖИЙ ЧЕЛОВЕК
Послание было отправлено. Для этого протрубили рог, вызвали часового. Белая
материя заметалась на конце копья, означая
необходимость в переговорах, потом лучший лучник отряда положил на лук стрелу,
обернутую письмом и обвязанную
пеньковой веревкой.
Человек был ловок. Стрела легко перелетела через стену упала на дозорную
галерею. Люди Дворянчика стали оживать за
мостом, когда замок ответит.
Катрин было разрешено приблизиться к изголовью мужа. Получив от нее письмо,
оснований ей мешать.
- Вы можете попрощаться с ним и помолиться за упокой его души! - сказал он
ей в качестве утешения с преувеличенно
почтительным поклоном.
Она ему не отвечала, потрясенная отвратительной сценой. Она поднялась по
узкой лестнице, пересекла комнату, похожую
на кладовую торговца - так много в ней было свалено трофеев, и переступила порог
другой, чья меблировка ограничивалась
кроватью, достаточно широкой, чтобы на ней могли разместиться четыре человека,
сундуком и тремя табуретами.
Промасленный пергамент пропускал только слабый свет, и на одном из
табуретов у изголовья кровати, где покоился Арно,
горела свеча.
Но первое, что увидела Катрин, был Готье, стоявший на коленях на маленьких
плитах пола и занимавшийся тем, что
приводил в чувство Беранже. Лицо юноши было покрыто восковой бледностью, и
казалось, что ему трудно дышать. Когда
дверь скрипнула под рукой Катрин, студент обернулся:
- Дайте мне вашего сердечного! - сказал он. - Я не могу его привести в
чувство. Что с ним сделали?
Она ему рассказала, протягивая флакон, который он выхватил с гневом.
- Если в мире есть справедливость, этот подлец должен умереть в страшнейших
мучениях, но я не знаю таких, которые бы
соответствовали его злодеяниям. У этого Дворянчика нет ничего человеческого.
Заставить вас пойти на предательство ваших
друзей, воспользоваться вашей беззащитностью в то время, как ваш муж при смерти!
Ваш муж и его брат по оружию!
- У этих людей не бывает братьев. Дворянчик содрал бы кожу с собственной
матери, если бы имел от этого какую-нибудь
выгоду.
Катрин говорила спокойно, ровным голосом, который, казалось, шел издалека.
Она испытывала такой ужас и страдание, что
больше не чувствовала себя живой. Все доходило до нее как будто сквозь плотную
материю, и ее мозг плохо воспринимал
происходящее. Она осталась стоять посреди комнаты, ее глаза были прикованы к
кровати, где на соломенном тюфяке был
распростерт ее муж. Он был покрыт стеганым вышитым одеялом
...Закладка в соц.сетях
