Жанр: Любовные романы
Катрин (книги 1-7).
...Мартена,
бросился к окну с ревом:
- Помогите! Спасите!.. Бегите за караулом!
На этот раз улица проснулась. Дома осветились, и из них повыскакивали
полуодетые буржуа и поспешили к трактиру.
Гостиница мэтра Ренодо сверкала в ночи, освещенная изнутри, откуда
доносились глухие удары и крики сражавшихся.
Катрин воспользовалась потасовкой, слезла со стола, поднялась по лестнице.
На пол дороге к своей комнате она столкнулась
нос к носу с Беранже, который наконец, очнувшись ото сна, спускался, потягиваясь
и зевая с риском свернуть челюсть.
Увидев свою хозяйку взбегающей по лестнице в чем мать родила, он,
остолбенев, широко открыл глаза и икнул. Но уже в
следующую минуту молча бросился в сторону, к своей комнате, прижался к стене,
лишившийся голоса и уверенный, что это
необычное явление - плод его воображения, разогретого кагорским вином, которым
вчера он обильно запивал ужин.
- Эй, друг! Что ты стал там на лестнице как пень? Можно подумать, ты увидел
черта! Иди-ка сюда, помоги нам!
- Иду, Готье, иду!
И паж Катрин, даже не узнав, за что и с кем дерутся, но с единственным
желанием понравиться своему другу-студенту
бросился в свалку и принялся колотить всех, кто попадался ему под руку.
Битва была такой жаркой, что дом мэтра Ренодо никогда бы от нее не
оправился, если бы начальник охраны не решил
наконец появиться со своими людьми. Эффект был магическим. Как только каски
лучников засверкали на улице, кто-то
крикнул".
- Стража!
И началась всеобщая паника, все пустились наутек: мясники и студенты
рассыпались во все стороны, как стая воробьев.
Только несколько несчастных, оглушенных ударом палки или получивших удар
ножом, лежали на полу у ног обезумевшего
Ренодо.
Среди них был Гийом ле Ру, получивший удар табуретом и лежавший, согнувшись
пополам, у очага, а также жена Легуа,
которую один из лучников без особых церемоний вытащил из квашни. Оба
незамедлительно были доставлены к мессиру Жану
де ля Порту, королевскому судье по уголовным делам в Шатле.
В присутствии начальника охраны, мессира Жана д'Арлея, Ренодо обрел
важность. Он обвинил обоих пленников в
нападении на трактир с целью причинения зла одной из его постоялиц, порученной
ему мессиром Тристаном Эрмитом, прево
маршалов (да сохранит его Господь в добром здравии!), чтобы совершить какую-то
неизвестную месть, на деле оказавшейся
лишь типичным мятежом, поскольку шла вразрез с правосудием, свершенным
монсеньером коннетаблем и мэтром Мишелем
де Лаллье (да сохранит их обоих Господь!). Заявление, которое так же делало
честь его превосходному слуху, как и доказывало
умение делать правильные выводы.
И в самом деле, он ничего не упустил из того, что происходило внизу,
благодаря доброй воле некоего Мартена; этот
вышеназванный Мартен не имел ни малейшего желания заточать себя в слишком жаркой
комнате с четой Ренодо в то самое
время, когда внизу готовится зрелище такое... Решив держать своего пленника на
виду, он разрешил ему сесть на верхней
ступеньке лестницы. Вид оттуда был не идеальный, но сносный. Что же касается
слышимости, она была великолепной.
Великодушие и любопытство Мартена позволило таким образом мэтру Ренодо
сделать подробный отчет о событиях,
обильно приправляемый призывами к Святой Деве и всем святым, с которыми этот
достойный человек, казалось, поддерживал
самые вежливые отношения.
Затем, осудив "подлых захватчиков", Ренодо приступил к восхвалению
спасителей своего трактира, которые, судя по
восторженному описанию трактирщика, могли принадлежать только к особому
небесному легиону, спешно отправленному из
рая монсеньором Святым Антонием, покровителем квартала и самого Ренодо лично.
Жан д'Арлей, который с самым серьезным видом выслушал панегирик
трактирщика, позволил себе заметить, что ангелы -
это студенты Наваррского коллежа, о чем свидетельствовали двое несчастных,
оставшихся лежать на полу и которых отнесли в
отель Дье "Отель Дье (отель Бога, или Дом Бога) Парижская больница, основанная в
VI веке святым Ландри, епископом
Парижа. Расположена на площади перед Нотр-Дам, на Сите. - Примеч. пер.".
- Возможно, вы правы, мессир! - согласился Ренодо, который держался своей
версии. - Но ими командовал мальчик с
огненными волосами, сверкавшими как само солнце. Его доблесть показалась мне, по
меньшей мере, достойной архангела. К
тому же он бесследно исчез, как вы можете видеть...
Действительно, Готье де Шазей, совсем не любивший мессира д'Арлея, - они
совсем недавно не сошлись характерами во
время потасовки в кабачке Мула на улице Сен-Жак, где Готье был одним из
завсегдатаев, - предпочел покинуть поле боя и
скромно удалиться в убежище своего друга Беранже, оказавшего ему гостеприимство.
Начальник охраны выслушал также Катрин, которая подтвердила показания
трактирщика и попросила снисхождения для
своего недруга, "доведенной, конечно, до безумия смертью человека, который, без
сомнения, не заслужил такой скорби, но тем
не менее был ее мужем".
Очарованный подобным благородством, мессир д'Арлей принес молодой женщине
извинения от членов парижского
Парламента и прево Парижа и удалился со своими пленниками, все еще не пришедшими
в сознание, оставив Ренодо
заниматься приведением в порядок своего заведения. Он это делал с
многочисленными вздохами сожаления, хотя убыток был
нанесен небольшой.
Едва шаги лучников затихли в конце улицы Сент-Антуан, Беранже и Готье
появились как по волшебству.
Рассмотрев героя с огненными волосами, мэтр Ренодо был вынужден признать,
что тот не был предметом особого внимания
посланца Неба. Но даже в своем земном обличий Готье де Шазей имел не меньше прав
на восторженную признательность,
впрочем немедленно выраженную в виде восхитительного копченого окорока, краюхи
хлеба и огромного кувшина шамбертена.
Благодарный трактирщик пригласил юношей занять место за столиком, и повторять
приглашение не пришлось.
Студент был так голоден, что уничтожил ветчину в мгновение ока. Было
настоящим удовольствием смотреть, как он
пожирает пищу, и Беранже, каким бы ни был он мастером по части аппетита, не мог
выдержать соревнования со своим другом.
Захваченные этим спектаклем, мэтр Ренодо, его жена и двое служанок смотрели
с разинутыми ртами, как юноши
уничтожают съестные припасы с быстротой термитов.
Катрин было одновременно смешно и жалко смотреть на голодного Готье. Она
подождала, пока он насытится. Когда от
ветчины осталась только веревка, а от хлеба - крошки и ни капли шамбертена, она
подошла к приятелям и мило поблагодарила
молодого Шазея за спасение от ужасной участи.
Увидев перед собой женщину, которую он несколько мгновений перед этим уже
видел, но нагую и испуганную, Готье де
Шазей густо покраснел и вскочил с места...
- Вы ничем мне не обязаны.., я не хочу слышать никакой благодарности,
благородная госпожа, - проговорил он неловко. - Я
всего только.., отдал вам долг! Вы вытащили меня из тюрьмы.
- Тюрьма за ссору с караульными? Это не слишком серьезно, вы вышли бы и без
меня. К тому же вашего освобождения
добился Беранже. Меня же вы спасли от чудовищной смерти. Скажите, как я могу вас
отблагодарить?
- Но мне не нужна благодарность! - воскликнул юноша почти с возмущением. -
Когда старик Лаллье сегодня обратился к
толпе у Дома с Колоннами, я подметил, что вдова Легуа зазывала мясников на
Гревской площади как заправская уличная
девка. Я догадался, что речь идет о какой-то гнусности. А потом было произнесено
ваше имя.., имя той самой дамы, которой я
был обязан освобождением. Тогда я, в свою очередь, собрал своих приятелей.., и
Богу было угодно, чтобы мы успели вовремя.
- А я-то думал, что тебе до нас нет дела, я называл тебя неблагодарным! -
простонал Беранже, готовый расплакаться. - А в
это время...
- А в это время, - подхватил Готье с подкупающей откровенностью, - я
занимался любовью с Марион. И только после этого,
возвращаясь к воротам Бодуайе, я случайно напал на толпу, слушающую речь папаши
Лаллье. Я сказал себе, что пришло время
платить долги, - теперь или никогда. А тебе нечего плакать, как девчонке. Если
хочешь, чтобы мы были друзьями, будь более
мужественным. У мужчин больше всего в цене мужественность.
- Но все же вы мне так и не сказали, что я могу сделать для вас? - спросила
снова Катрин.
Готье перестал вытирать с помощью салфетки нос Беранже и, став внезапно
серьезным, повернул лицо к молодой женщине.
Он посмотрел ей прямо в глаза.
- Вы действительно хотите что-нибудь сделать для меня, мадам?
- Конечно же, я этого хочу!
- Тогда увезите меня! Беранже сказал, что вы завтра уезжаете...
- Чтобы я вас увезла? Вы в самом деле хотите покинуть Париж?.. А...
Наваррский коллеж? Как же ваши занятия? Лицо
студента сморщилось под веснушками.
- С меня довольно.., как занятий, так и самого коллежа. Я ненавижу
греческий, латынь и все остальное. Бесконечно корпеть
над старыми рукописными фолиантами, пыльными и тяжелыми, как черт знает что,
проводить целые дни, сидя на соломе, пить
воду и подыхать с голоду десять месяцев из двенадцати, получать удары хлыстом,
как какой-нибудь мальчишка, когда учитель
не в духе. Вы считаете, это жизнь для мужчины? Мне девятнадцать лет, мадам.., и
я умираю от скуки в этом коллеже. От
скуки.., и от бешенства!
Этому гневному крику студента ответил другой, почти негодующий голос пажа:
- Но я-то именно об этой жизни и мечтал! Учиться и стать умным, ученым! Вот
уже годы, как я этого жажду!
- Несчастный глупец! - проговорил Готье с презрением. - Сразу видно, что ты
не знаешь, о чем говоришь. Хороша жизнь,
нечего сказать! У тебя есть свежий воздух, вольное небо, горы, равнины, ручьи,
весь мир! Сейчас ты паж, но потом будешь
иметь право носить оружие и станешь оруженосцем, потом рыцарем, капитаном, быть
может, то есть гордым, уверенным,
непобедимым мужчиной.
- Но я ненавижу войну, оружие и все, что с этим связано. Я ненавижу
заносчивость капитанов, их жестокость, страдания
бедных людей! - вдруг выкрикнул паж, покраснев. - Как можно хотеть провести всю
жизнь в сражениях, убивая других?
- А вот после того как проведешь годы, бубня Сократа, Сенеку или Катона
Старшего, не будучи с ними согласным! Я так
больше не могу, и, раз я не хочу быть ни кюре, ни магистратом, я хочу уйти.
Увезите меня, госпожа! - добавил он умоляюще. -
Я сильный, смелый, думаю, что высокопоставленной даме опасно разъезжать по
дорогам в сопровождении одного только
сосунка!
- Я не сосунок! - возмутился Беранже. - Я уже сражался против настоящих
воинов. Спроси госпожу Катрин!
- Это правда, - подтвердила Катрин с улыбкой. - Беранже вел себя как
доблестный рыцарь в одной сложной ситуации.
- Вот это добрая новость! - воскликнул студент, хлопнув приятеля от всей
души по спине. - Мы могли бы пофехтовать
вместе.., если твоя хозяйка не откажется от меня. Если же нет, - добавил он со
странной улыбкой, в которой ирония не могла
скрыть меланхолии, - мне все равно придется уйти отсюда.., и я стану бродягой.
- Какой ужас! Почему бродягой? - спросила Катрин.
- Можете поверить, это меня совсем не прельщает, но если я захочу есть,
голод все равно заставит меня пройти через это.
Глава Наваррского коллежа хочет меня выгнать. Он говорит, что я непослушен, что
я паршивая овца, потому что люблю девиц
и вино. Как будто я один! Просто его не устраивают мои взгляды, и вместо
паршивой овцы он собирается сделать из меня
козла отпущения.
- Скажите мне еще одну вещь: что скажут ваши родители обо всем этом? Если
они поместили вас в коллеж, они имели
какие-то надежды?
- Самые лучшие - навсегда избавиться от меня! У меня нет больше родителей,
добрая госпожа. Никого, кроме очень
богатого дяди, который распоряжается тем немногим, что у меня осталось, потому
что наше владение и наша земля в Шазее
были сожжены, полностью разрушены войной. Правда, у дяди есть сын, и он не прочь
все прибрать к рукам: он решил, что я со
временем приму посвящение в духовный сан, а все мое имущество поступит в
распоряжение его сына. Очень просто, как
видите...
- Да, очень просто, - подтвердила Катрин. - И сказать вам правду, в глубине
души мне очень хотелось бы увезти вас с собой.
Но вы хотите сделать военную карьеру?
- Да, это мое самое заветное желание.
- Тогда подумайте о том, что, поступив ко мне на службу, вы поступаете на
службу к моему мужу.., то есть беглому
заключенному, изгнаннику.
Готье де Шазей принялся хохотать таким радостным смехом, что слушать его
было просто удовольствие.
- Сейчас изгнанник, завтра маршал. Мы живем в безумное время, но наступит
час, когда вернется порядок, когда
королевство узнает обновление и расцветет как никогда. До этого еще придется
получать и наносить удары, и я хочу свою долю.
И потом, что бы вы ни думали об этом, милая госпожа, даже если это вас немного
рассердит.., именно к вам на службу я хочу
поступить, именно вам я хочу служить, вас защищать, особенно вас!..
Катрин ответила не сразу. Что-то взволновало ее в этом неожиданном
заявлении. Этот мальчик никогда не узнает, до какой
степени он напоминает ей того Готье, большого Готье, встреча с которым всегда
оказывалась роковой для ее врагов.
Тот тоже противился поступить на службу к Арно. Он хотел служить только ей,
стоять на ее страже, что, впрочем, не
мешало ему часто выказывать преданность хозяину Монсальви, как, например, на
площади в Гранаде, когда били барабаны
Аллаха.
Робкий голос в глубине ее сердца шептал, что этот молодой человек, носивший
имя Готье, нес в себе частичку души ее
старого друга...
Готье с его кровью викингов так любил вкус сражения, был так смел, защищая
правое дело. И Катрин испытывала странную
нежность при мысли о том, что отныне возле нее всегда будет этот юноша, так
напоминавший ей того, другого, который унес с
собой частицу ее сердца.
- Решено! - воскликнула она, неожиданно протягивая руку своему новому
слуге. - Отныне вы оруженосец госпожи де
Монсальви. Мэтр Ренодо отведет вам место, где вы сможете поспать, а завтра утром
на рассвете вы пойдете с Беранже на рынок
лошадей, недалеко отсюда, и приобретете лошадь и более подходящую одежду, чтобы
не бояться ненастья.
Обноски Готье демонстрировали множество дыр. Но студент не обращал на это
внимания. С блестящими от радости глазами
он бросился на колени перед Катрин, даже не подозревая, что повторяет этим жест
другого Готье. И почти в тех же самых
выражениях, что и тот, другой, он пообещал отдать свою жизнь служению своей
госпоже.
На следующий день, когда солнце было уже высоко в небе, недалеко от мельниц
Монружа, чьи большие крылья медленно
поворачивались на легком утреннем ветру, можно было увидеть группу всадников,
ехавших по направлению к югу.
Рядом с госпожой де Монсальви ехали Беранже де Рокморель и Готье де Шазей,
а сопровождали их Тристан Эрмит и
несколько солдат. Катрин покидала Париж после двухдневной остановки. Эти дни
принесли ей только горечь и разочарование.
Она не испытывала ни малейшего желания когда-нибудь снова увидеть свой родной
город.
Она ехала к Луаре, преследуя три цели: добиться спасения Арно, прав для
людей Монсальви и для самой себя мирной
жизни.
Часть третья
СЕРДЦЕ, ВЗЯТОЕ В ПЛЕН
ДОФИН И ФАВОРИТКА
- Нет, госпожа Катрин.., это невозможно. Я не могу вам дать того, что вы
просите. Сейчас такое время.., великое время,
когда в королевстве наводится порядок и дворянство снова учится повиновению. Я в
отчаянии, но должен сказать нет.
Коленопреклоненная Катрин подняла к королю залитое слезами лицо и умоляюще
сложила руки.
- Сир, я умоляю вас! Сжальтесь!.. Кто еще может оказать милость, если не
вы?
- Коннетабль, мадам! Речь идет о его славе, его приказах и нарушении этих
приказов. Он - полноправный глава армии. Даже
принцы крови обязаны ему подчиняться. Или вы забыли, какие права меч дает
королевским лилиям? И мой долг короля их
утвердить, а для этого я должен поддерживать моего главнокомандующего в его
действиях.
Долг! Поддержать! Странно было слышать эти слова от Карла VII! Удивленная
не меньше, чем опечаленная, Катрин
смотрела на короля и, не узнавала его. Что же с ним произошло?
Внешне он совершенно не изменился: бледное лицо с вытянутыми чертами,
большой висячий нос и выпуклые глаза. Но эти
глаза, такие блеклые и робкие когда-то, теперь смотрели на нее с уверенностью и
суровостью. Черты лица казались не такими
безвольными. Его вытянутый череп украшала большая фетровая шляпа, с вышитой
золотом короной. Казалось, что король стал
выше.
Он держался не так неловко, стан его выпрямился. Он избавился от своего
недовольного и беспокойного облика, который
так долго был ему свойствен. И даже его плечи, такие узкие и худые, теперь
казались широкими и сильными из-за пурпуэна с
широкими накладными плечами.
Стоя перед своим троном, над которым возвышался голубой с золотом балдахин,
он властно и прямо держал голову, успевая
при этом поглаживать пальцами большую белоснежную борзую.
Со сжавшимся сердцем Катрин поняла, что перед ней совершенно другой
человек. Но она пришла, чтобы бороться, и
намеревалась идти до конца.
- Что же мне тогда делать, сир? - спросила она. - Вы видите мое горе, мое
отчаяние.., дайте мне хотя бы совет...
Карл VII проявил некоторое замешательство, которое напомнило Катрин принца
былых времен. Красивое, отмеченное
страданиями лицо, поднятое к нему, казалось, его взволновало... Решив наконец
спуститься по трем ступенькам, он
приблизился к умоляющей его женщине и помог ей подняться.
- Вам надо вернуться к коннетаблю, моя дорогая, и просить его так мягко,
как вы только сможете. В этот час его люди уже
схватили беглеца.., и, может быть, уже слишком поздно...
- Нет! Я не могу в это поверить. Вы хотите сказать, сир, что мой супруг в
этот час мертв? Это невозможно! Коннетабль, я
знаю, я уверена, не лишит головы Арно де Монсальви, не спросив вашего мнения на
этот счет. Мессир Тристан Эрмит, прево
маршалов, меня в этом уверил.
- Я знаю этого Тристана! Это человек серьезный и слов на ветер не бросает.
Итак, последуйте моему совету и возвращайтесь
в Париж, просите коннетабля, и, быть может...
- Но, сир, подумайте о том, что я всего только женщина, что вот уже много
дней я верчусь в заколдованном круге. Если
прощение должно исходить от монсеньера де Ришмона, напишите, по крайней мере,
несколько строк, где вы советуете ему... Я
говорю - советуете, не приказываете.., советуете проявить милосердие! Иначе он
опять отправит к вам.., и тогда, что со мной
будет? Я здесь одна, без поддержки. Ее величество королева Иоланда, на которую я
возлагала все мои надежды, еще не
возвратилась из Прованса, и, говорят, она больна. Самые мои дорогие друзья
находятся подле нее или сражаются в Пикардии и
в Нормандии. У меня никого нет.., кроме вас!
- Это правда, что моя дорогая мать была тяжело больна все последнее время,
но начиная со вчерашнего дня известия стали
поступать более утешительные, и было сообщено, что она отправится в дорогу,
чтобы присутствовать на свадьбе своего внука!
Вы скоро ее увидите...
И внезапно воскликнул, почти срываясь на крик, вернувшись к своей прежней
нервозности:
- ..Нет! Я прошу вас, не плачьте больше! Не терзайте меня, Катрин! Вы
знаете, что я всегда желал вам только благо! Вы
знаете силу ваших слез.., и пользуетесь ею, чтобы принудить меня, направить мою
руку...
Катрин чувствовала, что рука эта дрожит, что, возможно, победа близка, и
готова была прижаться к этой руке губами, но
вдруг из глубины зала послышался мягкий и свежий голос, восхитительный голос,
который, тем не менее, говорил страшные
вещи.
- Ничто не может принудить руку короля, сир.., это оскорбление Вашего
Величества! Или вы забыли, мой нежный друг,
советы вашей доброй матери? Надо быть твердым, сир! Надо поддерживать вашу
власть любой ценой! В противном случае вы
никогда не станете тем великим королем, каким должны стать.
Катрин обернулась и посмотрела широко раскрытыми глазами. По усеянным
свежими цветами каменным плитам медленно
приближалось создание, словно вышедшее из сна. Высокая, стройная, изящная
молодая девушка, которой можно было дать лет
семнадцать. Длинные, отливавшие золотом каштановые волосы выбивались из-под
венка из палевых роз и струились по
плечам молочной белизны, которые платье из лазурной тафты открывало так же
щедро, как и белоснежные груди, готовые,
казалось, в любую секунду вырваться наружу из голубого шелка.
Большие глаза под тонкими бровями были небесного цвета. Лоб слегка
выпуклый, щеки - округлые, рот - маленький и
красный, как вишня. Но более всего поражала кожа, самая белая, самая тонкая и
самая прозрачная, какая только бывает на
свете. Именно она придавала всему ее облику особый отпечаток нереальности,
опровергаемый сладострастно расцветшим
телом. Сознательно или невольно, но эта девушка была живым зовом любви.
Лицо короля преобразилось. Как влюбленный паж, он побежал к прекрасному
созданию, схватил обе ее руки и стал их
покрывать неистовыми поцелуями. Она принимала их спокойно, с нежной улыбкой.
- Агнес! Мое дорогое сердце! Вот и вы... Я думал, что вы еще в саду
наслаждаетесь этим прекрасным солнцем. Ее смешок
был похож на воркование голубки.
- Прекрасное солнце делает кожу темной, а глаза - красными, мой нежный
повелитель.., и потом, я скучала без вас.
- О! Неужели это сказала она! Ты скучала, мой прекрасный ангел, а что же
тогда было делать мне? Я томился, я умирал, ведь
одна минута без тебя - это столетие ада. Одна минута без того, чтобы сжать твою
руку, целовать твои губы...
Потрясенная Катрин наблюдала эту неожиданную любовную сцену. Кто была эта
девушка, от которой король, казалось, был
без ума? А как иначе можно было объяснить этот пылающий взгляд, эти дрожащие
руки, которыми он пытался обвить ее
талию?
Ее же взгляд был светлым и веселым, но в нем таилось превосходство. Катрин
почувствовала опасность. Быть может,
правила хорошего тона и требовали удалиться, так как Карл заключил Аньес в
объятия и страстно ее целовал. Но госпожа де
Монсальви знала, что если она уйдет, то не получит больше аудиенции. Поэтому она
подождала конца поцелуя и выговорила
почтительно, но твердо:
- Сир! Так вы не дадите мне письмо, о котором я вас умоляю?
Карл вздрогнул, как человек, которого внезапно разбудили. Он оставил свою
прекрасную подругу и повернул к Катрин
недовольное лицо.
- Вы еще здесь, мадам де Монсальви? Я полагал, что вы уже слышали мою волю?
Повидайтесь с Ришмоном! Я не могу
сделать ничего!
- Сир! Умоляю...
- Нет... Я сказал нет, значит, нет! Вспомните, что в этом самом зале я уже
однажды сжег указ, который когда-то
приговаривал вашего мужа. Он должен был об этом вспомнить перед тем, как
совершать новую глупость. Он из тех, кто
думает, что им все дозволено, а я хочу научить его повиноваться. Вы слышали,
мадам? Повиноваться!.. Я вас приветствую,
мадам...
И, подхватив свою прекрасную подругу за талию, он большими шагами удалился
к двери, ведущей в сад.
Едва дверь закрылась, Катрин услышала смех, и это причинило ей боль. Как
будто они издевались над ней! Вынув из рукава
платок, она вытерла глаза и медленно направилась к большой двери, которая вела
во двор.
Этот огромный зал, со стенами высотой в шесть метров, затянутый гигантскими
коврами, с массивным камином,
окруженным цветущим дроком, показался ей какой-то нелепой декорацией. Зал был
такой же огромный, как те бесконечные
дороги, открывающиеся перед ней в снах, дороги, которые вели все дальше и дальше
и кончились одновременно с
мучительным пробуждением.
Этот сон кончался у двустворчатой двери из дуба и бронзы, охраняемой двумя
железными статуями, - солдатами в доспехах,
бесстрастными стражами, которые механическим жестом открыли обе створки, как
только она подошла.
Залитый солнцем двор замка Шиной предстал перед Катрин. Как и раньше,
шотландские лучники стояли на страже у дверей
и у зубцов, и перья цапли на шапках мягко колыхались в вечернем воздухе. Все
казалось таким, как и раньше, как и в тот день,
когда Катрин под звуки серебряных труб, поднималась на это же широкое крыльцо,
чтобы получить в этом же зале от этого же
короля отмену несправедливого приговора.
Стены были те же, воздух и солнце были такими же, не в тот день Катрин
сопровождал Тристан Эрмит и наверху ступеней
ждала королева Иоланда, чтобы самой проводить Катрин к королевскому трону. В тот
день Катрин одержала победу, тогда как
сегодня она покидала этот замок, одинокая и растерянная, не зная, что делать и
куда идти...
Внизу у крыльца ее ждали Готье и Беранже, державшие оседланных лошадей. Они
устремили на нее вопросительные
взгляды.
Однако ее расстроенное лицо все объяснило.
- Ну что? - спросил Готье. - Он отказывает? Катрин машинально повторила его
слова:
- Король отказывает. Да, Готье.., это так. Он говорит, что не признает за
собой право миловать, когда судит Коннетабль.
Монсеньор де Ришмон - единственный хозяин своим солдатам и капитанам. Он
говорит.., о! Знать бы, что он говорит! Одно
ясно: мне нечего ждать от короля. Я должна вернуться в Париж, опять умолять
коннетабля.., если только еще не поздно.
- Вернуться в Париж? - вскричал Готье. - Он что же, издевается? Разве так
должен вести себя король с благородной дамой в
несчастье? Кровь Христова, да что это за король? Его совет - это совет
безумца.., не здравомыслящего человека! Он что же, не
понимает, что так вы можете провести всю жизнь, разъезжая по большой дороге
между Парижем и Шиноном?
Гнев ее оруженосца вызвал бледную улыбку на губах Катрин, так как она в
этом находила утешение. Но она заставила его
понизить тон из боязни привлечь внимание охраны.
Тогда слово взял Беранже:
- Не будем возвращаться в Париж, госпожа Катрин! Зачем? Мессира Арно
коннетаблю не поймать. Мои братья его найдут,
освободят, вернут в Монсальви. Зачем вам опять унижаться, умолять? Эти люди
смеются над нами. Вернемся домой! Увидим
мессира Арно, маленького Мишеля и малышку Изабеллу.., и в наших горах подождем,
чтобы король соблаговолил оказать
справедливость. А если он
...Закладка в соц.сетях
