Жанр: Любовные романы
Катрин (книги 1-7).
... Это, к несчастью, правда. А теперь.., он ее убил! Мою
бедную госпожу.., такую добрую... Такую нежную..,
такую красивую.
- Довольно, - прорычал Арно, который, однако, склонился на коленях перед
своей женой, осматривая ее с большим
беспокойством, чем хотел бы показать. - Она не умерла. Она еще дышит...
Принесите мне воды!
- Развяжите меня! - сказал Готье. - Я приведу ее в чувство.
Повелительным жестом Монсальви приказал разрезать веревки, и Готье на
коленях склонился перед Катрин, не приходящей
в сознание, осматривая ее истерзанную синеватую шею.
- Самое время! Секундой дольше, и она бы скончалась.
Он мягко потрогал помертвевшие ткани, удостоверившись, что в этой тонкой
шее ничего не сломано. Потом, порывшись в
сумке Катрин, вынул маленький хрустальный флакончик и откупорил его.
Арно смотрел на него с интересом:
- Странный оруженосец! Ты врач, приятель?
- Я был студентом, когда госпожа Катрин вытащила меня из скверной истории и
взяла к себе на службу. Медицина
интересовала меня не больше, чем все остальное. Смотрите, она приходит в себя!
Катрин в самом деле открыла глаза. Увидев темную фигуру склонившегося над
ней мужа, она испуганно простонала и
отшатнулась. В ту же секунду он был на ногах, и злоба снова исказила его лицо.
Но Катрин привстала с земли, сознание и воля вернулись к ней одновременно с
силами.
- Моя мать умирает, - проговорила она не без труда, - я должна ехать в
Шатовилен.
У нее был странный хриплый голос, который болезненно отдавался на
поврежденных связках.
Арно сжал кулаки. - Нет. Ты не поедешь к герцогу Филиппу! Я сумею тебе
помешать! Эрменгарда устроила ловушку.., если
допустить, что ты с ней не в сговоре...
- Герцога там нет! Я это знаю! Он в Сент-Омере, куда К нему должен приехать
коннетабль.
- Ложь! Он там. Его видели...
- Они ошиблись! Он готовится к осаде Кале. Что ему здесь делать?
- Он ждет тебя! Шатовилен, которая меня ненавидит, могла это устроить,
чтобы вернуть себе милость. Ее дела идут плохо с
тех пор, как ее сын служит герцогу де Бурбону. И это так на нее похоже!..
У Катрин появилась на лице гримаса боли. Она вцепилась в руки Готье и
Беранже, которые поддерживали ее и пытались
поднять, и устремила взгляд на Арно:
- Что бы ты ни говорил, я поеду, - подтвердила она и снова повторила:
- Моя мать умирает! Вспомни о своей!..
Не сумев вынести вид этой растерзанной, шатающейся женщины, таким страшным
голосом требовавшей права увидеть
свою мать, женщины, каждый взгляд которой являлся упреком и обвинением, Арно де
Монсальви бросился бежать.
В широко открытую дверь амбара ворвался шквал ветра с дождем, подняв солому
и закружив ее в воздухе. Но гроза уже
отступала и неслась прочь над продавленными крышами и еще дымящимися руинами
того, что когда-то было деревней...
Пришло раннее утро, посылая серый свет сквозь плохо пригнанные доски
амбара., Катрин выпрямилась на соломе, на
которой спала несколько часов, как изнуренное животное. У нее болело все тело, и
кожа на лице, где высохли слезы, была
стянута. Она чувствовала себя слабой и измученной. Но страдало только ее тело,
душа же, выдержав ужасы последних часов и
перенеся огромное разочарование, была готова к новым битвам.
Она не уступит требованиям и несправедливым подозрениям человека, которого
она любила сильнее, чем это можно себе
представить, и в котором она открыла тирана, зверя, способного дать волю самым
худшим инстинктам! Даже если Арно ее
убьет, она будет требовать до последней секунды права исполнить перед той,
которая дала ей жизнь, свой последний долг...
Свет стал ярче, и в глубине амбара она различила тела Беранже и Готье,
спавших, прижавшись друг к другу. На щеке
старшего был заметен кровавый след от пощечины Арно. Несмотря на ссадину, лицо
Готье, как и Беранже, было во сне юным и
хрупким.
Снаружи заревел рог часового. Должно быть, еще шел дождь, так как по доскам
амбара змеились струйки воды, с плеском
стекая по водосточному желобу.
Катрин встала, встряхнула одежду, смочила платок в лужице, стараясь не
замутить воду, и протерла лицо. Потом она
привела в порядок волосы, заплела как могла косы и надела на голову шелковый
капюшон.
Она хотела пить и есть, но хуже всего было ощущение покинутости. Она
чувствовала себя одинокой, несмотря на этих
спящих юношей и на то, что ее супруг, когда-то клятвенно обещавший ей защиту,
любовь и верность, находился в нескольких
шагах от нее. Но теперь их разделяла пропасть, бездна, в которую она едва
решалась заглянуть, потому что от ее глубины у нее
кружилась голова.
Снаружи слышался топот железных башмаков, скребущих землю. Потом
послышались крики, смех и ржание лошадей.
Наконец вошли люди, ссутулясь под дождем. Катрин узнала Хромого и Корнисса.
- А! Вы проснулись! - сказал первый, протягивая ей кувшин и кусок хлеба,
пока его товарищ будил мальчиков, приготовив
им то же угощение.
- Держите, пейте это! А хлеб положите в карман и следуйте за мной. Есть
можно и в дороге!
Она взяла хлеб, выпила большой глоток воды, которая была свежей и приятной
на вкус. Потом, взглянув на своих
спутников, переминавшихся с ноги на ногу, с опухшими после сна глазами, сказала,
обращаясь к живодеру:
- Куда мы идем? Где.., капитан?
- Он ждет снаружи! Давайте поторапливайтесь, он нетерпелив!
- Я знаю! Но вы мне не ответили: куда мы идем?
- Мы возвращаемся! Я хочу сказать, что мы возвращаемся в Шатовилен. Сюда мы
приехали только за фуражом, за
припасами! Нас ждет Дворянчик!
Беранже уже подошел к ним, откусывая от краюхи, с надеждой во взгляде.
- В Шатовилен? Мессир Арно все-таки хочет, чтобы мы туда ехали?
- У него нет выбора! - сухо ответила Катрин. - Он подчиняется. Это с ним
случается, как можно заметить, идем?
В этих словах было море презрения, гнева и оскорбленной гордости. Подобрав
свой дорожный плащ, она накинула его на
плечи.
- Я готова! - сказала она.
- Тогда идемте! Ваши лошади перед дверью. Она вышла из амбара. Дождь все
еще шел. На единственной улице или, вернее,
на том, что от нее оставалось, вытянулась длинная цепь живодеров, подобная
лежащей змее с железной чешуей. Они ждали...
Буате неловко подал ей руку, чтобы помочь сесть в седло, но она
презрительно пренебрегла его помощью. Поставив носок
сапога в стремя, она легко вскочила на лошадь. Схватив повод твердой рукой,
повернулась к Готье и Беранже, чтобы
посмотреть, где они. Но они уже ждали, замерев в седлах, с любопытством во
взгляде.
- Я следую за вами! Поезжайте! - сказала Катрин Буате.
Они заняли место во главе колонны. Прямая, с высоко поднятой головой и
презрительной складкой у губ, Катрин была
воплощением высокомерной гордости. Она отказывалась смотреть на свирепые лица
солдафонов, на останки, которые
виднелись на их пути. Она отказывалась смотреть на груду трупов, которых свалили
у придорожного креста и которые должны
были здесь разлагаться и порождать чуму или другое бедствие, когда вернется
жара. Она отказывалась видеть стадо, которое
согнали при выходе в поле и где среди вьючных животных стояло несколько
связанных людей с опущенными головами,
жалкое подобие людей, которых согнали силой и которые должны быть волками еще
больше, чем сами волки, чтобы не быть
съеденными.
В самом конце улицы, готовясь стать во главе колонны, стоял Арно.
Вооруженный до зубов, неподвижный, на своем черном
боевом коне, высокомерный и молчаливый, в шлеме, из-под которого виднелось
бледное лицо.
Когда Катрин поравнялась с ним, они обменялись только взглядами, но ни
единым словом. Однако она успела заметить, что
ее супруг бледен, с большими кругами под глазами, но выбрит. Возможно,
подручными средствами, так как на щек, были
заметны кровоточащие царапины.
В путь пустились узкой дорогой, на которой ливень прорезал борозды. Из
серого неба сочилась вода. Ландшафт казался
мертвым. Нигде не было видно струящегося из трубы дымка, не раздавалось даже
пения птиц, кваканья лягушек. Все молчало.
И слышались только шаги лошадей и тяжелая железная поступь пехоты. Пресыщенные и
еще пьяные от убийств живодеры с
трудом волочили ноги.
Ехали долго в молчании. Погода была тяжелой, сырой. Дышалось с трудом, как
сквозь пропитанную водой губку. Вскоре
они углубились в лес, и атмосфера стала еще более гнетущей.
Катрин чувствовала, что больна телом и душой. Она смотрела на дорогу прямо
перед собой, ни разу не повернув головы к
Арно. Иногда, опуская веки, она замечала его колено и верхнюю часть ноги, одетые
в железо, такие же негнущиеся и пустые,
как доспехи в оружейном зале Монсальви... Это было похоже на дурной сон, от
которого ей никак не удавалось освободиться.
Человек, который эскортировал их как тень, мог ли он быть на самом деле
тем, кто уже давно стал единственным смыслом
ее жизни? Был ли это тот, кто сжимал ее в объятиях, с кем они вместе отдавались
любви, отец двух ее малышей?
Он был здесь, совсем рядом, и вместе с тем гораздо дальше от нее, чем
тогда, когда их разделяло расстояние и стены
Бастилии, - ведь тогда Катрин вправе была думать, что их сердца бились в унисон.
Что же произошло? Эту загадку уставший от
путешествия разум не мог решить. Человек не меняется до такой степени без
причины...
Очевидно, эта ужасная ночь, которая уже рассеялась, помогла ей понять, что
она его не знала или, вернее, что она плохо
знала его и мир войны.
Несмотря на перенесенные испытания, она о многом не имела представления.
Например, об этих капитанах, великолепных и
доблестных в сражениях, которые, начиная со времени ее детства, проходили перед
ее восхищенными глазами. Теперь она
знала, что они способны на любые поступки и что они редко бывают защитниками
вдов и сирот. Эти вдовы и сироты не из их
касты; что между ними и народом - пропасть; относятся капитаны к своему народукормильцу
так же, как в Риме патриции
относились к своим рабам. Она еще слышала в этом плохо освещенном амбаре
протестующий голос Арно:
- А другие, что они делают в эту минуту?..
Надо было жить, неважно какой ценой, и по возможности хорошо жить, кормить
людей, платить жалованье, давать
возможность утолять инстинкты, особенно не заботясь о том, что цена этому -
несчастья и страдания. И все же за людей своей
земли, за жителей Монсальви Арно был готов пролить свою кровь до последней
капли. Только если это были его...
Тогда как он пришел сюда? Не сам же он занялся разбоем. Неужели выдумки
Гонне заставили его поверить, что казнь
неминуема?
Когда могущество Монсальви было ослаблено приказом короля по наущению Ла
Тремуйля, Арно не ответил на это разбоем.
Так, может быть, эта женщина, эта авантюристка, которая осмелилась объявить себя
Жанной д'Арк?.. Когда он говорил о ней, в
его глазах была фанатическая вера, свет, который напоминал любовь. Да, именно
так: любовь! Достаточно было, по-видимому,
этому созданию появиться, чтобы привлечь к себе сердце Арно де Монсальви и
сделать из него другого человека, даже не
человека, а кровожадного зверя.
"Это колдунья! - неистовствовала Катрин. - Это может быть только колдунья,
и она не заслуживает ничего другого, как
хорошей взбучки и нескольких вязанок хвороста на деревенской площади!.."
Конечно, была еще ревность. Свирепость Арно, когда он неожиданно оказался
лицом к лицу со своей женой, красноречиво
говорила об этом. Он мог бы ее убить, потому что считал виновной, и это не
свидетельствовало о том, что он к ней питал
доверие. К тому же как раз в тот самый момент, когда она уже почти убедила его в
своей невиновности, надо было возникнуть
этой немыслимой истории с герцогом Филиппом. Действительно, мог ли он находиться
в Шатовилене, когда важные дела
должны были удерживать его на севере страны? Если следовать философии
Эрменгарды, это было возможным: она никогда не
любила Арно и всегда делала все, чтобы привести Катрин в объятия Филиппа.
Приключение в ронсевальском приюте не
стерлось еще из памяти Катрин. Эрменгарда была упряма и способна настоять на
своем, но не до такой степени, чтобы
воспользоваться таким трагическим событием, как смерть матери, и заманить Катрин
в ловушку.
Пока молодая женщина, мысленно перебирала все это в голове, дорога
кончилась. Было уже около полудня, когда из-за
поворота в тумане, поднимавшемся над рекой, внезапно вынырнули башни Шатовилена,
построенного на небольшом холмике
сеньориальной земли, перед которым съежилась деревня. Изгиб Ожона отделял замок
от маленького городка, защищенного
низкими стенами. В случае атаки они являлись несравнимо худшим прибежищем, чем
величественные куртины
сеньориальной крепости.
Катрин узнала серые стены, деревянные черные галереи и высокие башенки
караульных помещений, покрытых голубым
шифером, которые полировал дождь. Все было как раньше, и наверху, на донжоне,
красный флаг Шатовиленов повис, тяжелый
от воды. Но это была лишь видимость, так как вдоль реки, у маленького римского
мостика, вырос лагерь с полинявшими
знаменами и кухонными огнями, лагерь, похожий как родной брат на тот, что
разбили Апшье перед Монсальви, за
исключением знамени.
Здесь был золотой лев в короне на лазурном поле среди золотых крестиков:
герб Сарбрюка, который Катрин приветствовала
презрительной улыбкой, так как, хотя цвета и различались, сердца этих людей были
одинаково жестокими. Если, конечно,
можно было говорить о сердце в подобных обстоятельствах.
С первого взгляда могло показаться, что деревня не пострадала от живодеров.
Все дома стояли на месте нетронутые, но,
приблизившись, Катрин заметила, что в них остановились солдаты, а жители
исчезли.
Люди Шатовилена, вероятно, покинули свои жилища вовремя, так как нигде не
было видно ни одного трупа, и с деревьев,
кроме листьев, не свешивалось ни одного мрачного плода. По-видимому, выгнанные
приходом солдафонов люди затерялись
где-нибудь в лесах, если только не получили убежище - а это было наиболее
правдоподобным - в самом замке, чья
великолепная громада, воздвигнутая на скалистом выступе, казалось, высокомерно
пренебрегала зловредным муравьиным
племенем, копошащимся у его ног.
Приход войска усилил энтузиазм наемников. Люди Дворянчика бежали им
навстречу, громкими воплями поздравляя с
благополучным приездом и обильно начиняя свои слова божбой и непристойностями,
на которые вновь прибывшие с жаром
отвечали. Они, едва успев оказаться за укреплениями, бросились к своим товарищам
и пустились в рассказы о своих ужасных
подвигах с наглостью и хвастовством, и их рев, громкое ржание и дружеские
затрещины прерывались только для выпивки.
Тем временем их глава, казалось, даже не заметил, что они уже прибыли. Он
продолжал ехать ровным шагом, безразличный
к оживлению, с которым встречали его возвращение, глухо отгородившись от всех
отрешенным молчанием.
За ним ехало только несколько всадников, точно повторяя его поведение,
тесно окружив лошадей Катрин, Готье и Беранже,
как бы мешая им бежать.
Наконец они приблизились к мосту, чья поросшая мхом арка перешагивала через
быстрый речной поток. Над ними как
скала возвышался замок. Не видно было никакого признака жизни. Немой, темный и
закрытый, похожий на гробницу под
огромным поднятым мостом, он хранил устрашающее величие уснувшего Бога.
Тогда Арно, который во время всего пути ни разу не разжал зубы, подъехал к
Катрин. Он был еще бледнее, чем утром, и в
тени каски его серого оттенка лицо казалось лицом призрака. Железной перчаткой
он указал на молчаливый замок.
- Вот цель твоего путешествия, - сказал он мрачным голосом. - Тебя ждут
там! И здесь мы расстанемся...
Потрясенная, она резко повернула к нему голову. Но он не смотрел на нее,
она увидела только упрямый профиль, жесткие
черты и горькую складку рта, сжатого настолько, что он превратился в одну тонкую
линию.
- Что ты хочешь сказать? - спросила она глухо.
- Что пришел час выбора для тебя...
- Выбирать?
- Да: между прошлой и настоящей жизнью. Или ты отказываешься войти в замок,
или отказываешься от своего места подле
меня.., навсегда!
Она ужаснулась перед требованием, которое ничем нельзя было оправдать.
- Ты сошел с ума! - вскричала она. - Ты не можешь требовать этого от меня.
Ты не имеешь права.
- У меня все права на тебя. До настоящего времени ты моя жена.
- Ты не тот, кто может мне помешать в последний раз видеть мою умирающую
мать, вернуться к ней, чтобы отдать ей
последний долг.
- Действительно, но при условии, что речь идет о твоей матери. Однако я
знаю, что это не так. Тебя ждет не она, там твой
любовник.
- Это ложь! Я клянусь тебе, что это не так! О Боже!.. Как сделать, чтобы ты
понял.., чтобы убедить тебя? Послушай, дай мне
войти, только войти, обнять ее в последний раз... Потом, клянусь тебе моими
детьми, я выйду.
В первый раз он повернул к ней глаза, посмотрел на нее минуту, и Катрин
была поражена его трагически пустым взглядом.
Он устало пожал плечами.
- Может быть, ты и искренна. Но я знаю, что если ты войдешь, то больше не
выйдешь. Они затратили слишком много
усилий, чтобы ты приехала сюда. Тебя не выпустят.
- Тогда пойдем со мной. После всего для моей матери ты стал сыном, даже
если и стыдишься этого. Ты был с ней добр
когда-то, любезен, даже нежен. Она будет счастлива видеть нас вместе. Почему бы
тебе тоже не сказать ей последнее "прости"?
Ее бледные щеки покрыл слабый румянец, и глаза загорелись надеждой. Но Арно
начал смеяться, и это был самый жесткий,
самый сухой и самый трагический смех, какой только мог быть.
- Ну, давай же, Катрин, поразмысли! Где твой ум? Мне пойти с тобой, в то
время как уже в течение трех дней мы осаждаем
замок, чтобы поймать эту лису в западню? Ты смеешься? Я оттуда не выйду живым. К
тому же Филиппу представится
прекрасная возможность: захватить жену и избавиться от мужа.
- Ты сумасшедший! - простонала она. - Я клянусь тебе, что ты сумасшедший!
Герцога Филиппа там нет, я уверена! Он не
может там быть...
- И все же он там, - спокойно закончил мягкий голос. К ним подъехал
всадник.
Взглянув на его лицо, на его котту "Котта - род рубашки с длинными
рукавами, надевавшейся как под верхнюю одежду, так
(как в данном случае) и на доспехи. - Примеч. пер." с гербом, надетую на
доспехи, Катрин узнала Роберта де Коммерси.
Сидя на высоком руанском жеребце, он был без каски. Его непокрытую красивую
голову венчали волосы, такие же
золотистые и мягкие, как у Катрин. У него были большие голубые глаза, окруженные
тенью от не правдоподобно длинных
ресниц, мягкий изгиб рта, приоткрывавшего белоснежные зубы, и обольстительная
улыбка, которая не вязалась с расчетливой
холодностью взгляда. От его элегантной особы исходил легкий аромат мускуса, и он
составлял резкий контраст с суровой
военной экипировкой сеньора де Монсальви, который рядом с красавцем Робертом
казался еще грубее и был похож на какогонибудь
рейтара, обильно пахнущего смазкой для оружия и лошадиным потом.
Тем не менее из них двоих именно этот юнец с почти женской красотой был
наиболее устрашающим и опасным.
Небрежно пожевывая гвоздику, чтобы ароматизировать дыхание, Дворянчик
показал на Катрин концом своего
позолоченного хлыста.
- Обворожительна! - оценил он. - Грязна до ужаса, но обворожительна!.. Кто
она?
- Моя жена! - парировал Арно грубым тоном, явно не собираясь представлять
Катрин.
Большие глаза Роберта еще больше расширились.
- Скажите! Какая радостная встреча. И.., по какому же делу прибыла в эту
грязную дыру такая прекрасная и благородная
дама?
Несмотря на красивую внешность, Дворянчик не внушал ни малейшей симпатии.
Напротив, он вызывал у нее чувство
омерзения, смешанное со злобой. Без него Арно, конечно, отправился бы искать
убежища в Монсальви, и она сама сейчас не
оказалась бы замешанной в эту грязную историю. Твердым голосом она ответила:
- Моя мать умирает в этом замке, в который мне якобы прегражден путь и
который вы сами, кажется, осаждаете вопреки
всем правам.
- Осаждаем? Откуда вы взяли, что мы осаждаем, милостивая дама? Вы видите
здесь какие-нибудь военные машины,
строителей за работой, лестницы, тараны? На мне нет даже каски. Нет, мы..,
просто проводим время на берегу этой
очаровательной реки и ждем.
- Чего?
- Когда герцог Филипп решится выйти, всего-навсего, и возвращаясь к тому,
что я только что говорил, когда позволил себе
вмешаться в ваш разговор, я абсолютно уверен в том, что герцог там.
Катрин пожала плечами и презрительно улыбнулась.
- Вы грезите наяву, сеньор граф! Но даже если допустить, что он приехал, во
что я отказываюсь поверить, вы должны
прекрасно понимать, что, заметив.., как вы проводите здесь время, он вас не стал
бы дожидаться. В Шатовилене имеется
запасной подземный выход, как и во многих ему подобных замках, и в этот час
герцог уже далеко.
- В этом замке имеется даже два подземных хода, прекрасная дама, -
проговорил невозмутимо Сарбрюк, - но, к счастью, мы
знаем, куда они выходят, и должным образом их охраняем.
- Как вы о них узнали?
Дворянчик улыбнулся и погладил шею своего коня. Его голос стал еще более
нежным.
- Вы не имеете ни малейшего представления о хорошо пылающем огне.., или о
небольшом количестве расплавленного
свинца, используемого разумно. С их помощью можно получить любые сведения.
Дрожь омерзения пробежала по спине молодой женщины. Огонь! Опять... Адская
картина прошлой ночи сразу всплыла в ее
памяти, и это напоминание было для нее болезненным. Стиснув зубы, чтобы не
выдать свой ужас этому слишком красивому
юноше, который, тем не менее, напоминал самую ядовитую змею, она по очереди
посмотрела на обоих мужчин:
- Вы - чудовища! В вас, сеньор граф, меня это не удивляет, так как ваши
подвиги печально знамениты, но мой супруг...
- Довольно! - грубо прервал Арно, который до этого времени, казалось не
интересовался стычкой между своей женой и
своим компаньоном. - Не будем снова начинать. Ты слышала, что тебе сказали,
Катрин: герцог здесь! Что ты решаешь?
Она мгновение хранила молчание, безуспешно пытаясь найти какой-нибудь изъян
в броне, небольшую трещину, сквозь
которую можно было бы добраться до этого сердца. Но он стоял перед ней,
окруженный со всех сторон горькой ревностью и
злобой.
С болезненной улыбкой она прошептала:
- Я тебя умоляю!.. Позволь мне войти хотя бы на десять минут! Спасением
моей души и жизнью наших детей клянусь, что
не останусь дольше. Десять минут, Арно, ни минутой дольше.., и я прошу это
только потому, что речь идет о моей матери.
Затем я повернусь спиной навсегда к этой бургундской земле, и мы вместе вернемся
домой.
Но он отвел глаза, отказываясь видеть этот прекрасный молящий взгляд,
который, возможно, имел над ним больше власти,
чем он хотел допускать.
- Я не вернусь в Монсальви теперь. У меня есть дела здесь, где во мне
нуждаются. Дева...
- К черту эту колдунью и твое безумие! - крикнула Катрин, которой вновь
овладел гнев. - Ты все погубишь - положение,
честь, быть может, жизнь и душу, чтобы следовать за этой авантюристкой, которую
в один прекрасный день заклеймит палач.
Я тебя заклинаю, приди в себя! У тебя есть пропуск, поезжай к королеве...
- Пропуском мне послужит голова Филиппа Бургундского, когда я вернусь к
королю. Что же касается тебя...
Он не договорил. Внезапно немой замок, казалось, ожил. В мгновение ока на
башнях показались лучники и арбалетчики, с
апокалиптическим грохотом стал опускаться подъемный мост.
Вынырнув из глубин крепости, пятьдесят всадников с зажженными факелами
выскочили из замка.
- Ко мне! За Сарбрюка! - прорычал Дворянчик, вытаскивая свой длинный меч,
пока Арно де Монсальви отвязывал свою
булаву, которая свешивалась у него с седла.
Катрин и юноши оказались прижатыми к стене. Беранже повис на руке своей
госпожи:
- Бежим, госпожа Катрин, прошу вас, уедем! Мессир Арно, конечно, сошел с
ума, но он вам никогда не разрешит войти в
этот замок. Пойдемте! Надо подумать о малышах, о Мишеле, об Изабелле... Они
нуждаются в вас.
- И потом, - добавил Готье, - ваша бедная мать, может быть, уже в земле. В
этом случае она видит вас с высоты Неба и
благодарна вам за ваше намерение. Беранже прав: не надо оставаться здесь.
Но Катрин была не в состоянии двигаться. Сражение, которое развернулось в
нескольких шагах, ее потрясло. Окруженный
со всех сторон четырьмя нападающими, Арно дрался как демон. Страшный удар булавы
сбил его шлем, он остался с
непокрытой головой, обезумев от удара.
В первый раз, если не считать драки с разбойниками сьерры во время бегства
из Гранады, она видела сражение, и к ней
вернулось прежнее восхищение. Доблесть этого человека была бесспорной. Не зная
страха, не пускаясь на хитрости в обход
рыцарским законам, он открыто обрушивался на противника. Его булава вертелась
вокруг него, поражая одетых в сталь
рыцарей; но если во время схватки един из противников поворачивался к нему
спиной, он не наносил удара.
Дворянчик тоже дрался хорошо. Время от времени он бросал беспокойный взгляд
в сторону лагеря, часть которого пылала,
подожженная факелами, которые бросили люди из замка, но это не мешало ему
наносить удары боевым топором. К тому же
силы, вначале весьма неравные, уравновесились. Крики Дворянчика донеслись до его
людей, и теперь они бежали к мосту.
Понимая, что перевес не на их стороне, рыцари Шатовилена стали отступать в
боевом порядке, поднимаясь вверх по тропе,
уносимые мощными лошадями и защищаемые солдатами, которые дежурили на зубцах.
- Довольно! - крикнул Дворянчик. - Отходим назад. Надо погасить огонь...
Или Арно не услышал, или отказался подчиниться, но он бросился вдогонку
отступавшим, галопом пересек мост и бросился
на подъем.
В его воспаленной голове осталась только одна мысль, безумная и цепкая:
добраться любыми способами до ненавистного
бургундца. Его ненависть имела вкус прогорклого питья. Ее могла утолить только
кровь.
- Выходи, Филипп Бургундский! - ревел он. - Выходи, чтобы я мог наконец
скрестить с тобой меч, предатель, распутник,
совратитель...
Его бешенство напоминало безумие. Для него присутствие герцога за этими
стенами было неоспоримым фактом, так как у
тех, кто только что их атаковал, на к
...Закладка в соц.сетях
