Жанр: Любовные романы
Катрин (книги 1-7).
...лько один раз, моя любовь.., позволь
мне сказать, что я тебя обожаю..."
Взволнованная Катрин прочла записку второй раз, потом третий. Наконец,
положив ее под локоть, молча закончила
завтракать.
Вокруг нее суетилась госпожа Ригоберта, и ее белый высокий чепец бился, как
крылья чайки, пока она собиралась на рынок
за провизией.
Когда она ушла, Катрин встала, взяла письмо, прочла его еще раз и после
некоторого колебания бросила письмо в огонь
камина.
Кусочек пергамента почернел, съежился и загорелся, распространяя запах
паленой кожи. Скоро от него ничего не осталось,
кроме горстки пепла на толстом полене.
Катрин отвернулась и медленно прошла к скамейке в саду, куда Жак не
вернется и где отныне ей одной придется ждать
наступления ночи. Она не решалась себя спросить, почему ей вдруг захотелось
заплакать.
По мере того как шли дни, город раздувался как река, в которую вливаются
грозовые потоки воды. Причиной тому была
задержка со свадьбой. Те, кто приехал ко второму июня, остались, а за ними
приезжали остальные, не успевшие к первой дате,
и теперь радовавшиеся неожиданной удаче.
Все гостиницы были переполнены. Многие амбары стали приспосабливать под
ночлежки. Дома для гостей при монастырях
так же, как и частные жилища, были забиты до отказа. По реке и по дорогам
толпами съезжались торговцы, знать из Анжу и
Турени. Были даже установлены большие полевые шатры, и все луга вокруг города
запестрели пурпурными, шафрановыми,
ультрамариновыми или черными бутонами, а повсюду стали понемногу прорастать леса
разноцветных знамен.
Появились акробаты, танцоры, певцы, канатоходцы, давая представления прямо
под открытым небом. Водили медведей и
показывали ученых собак, жонглеры ловко выбрасывали в черное небо огни. Они
устраивались где только могли - в поле, под
старым деревянным навесом на рынке, который мог дать приют на ночь.
Портовые таверны оккупировали уличные девицы. Можно было видеть, как они,
прислонившись к дверям притонов" при
приближении мужчин быстрым движением отбрасывали свои платья, показывая бледное
тело. Их пронзительные голоса
наполняли собой всю улицу, к шумному неудовольствию госпожи Ригоберты, которая с
заходом солнца опускала ставни на
окна магазина и закупоривала все двери, словно опасаясь, что они устроятся у
нее.
Наконец явились больные. В память об умершем ребенке и, может быть, желая
отблагодарить своих добрых подданных в
Type за длительное ожидание, король велел объявить, что после церемонии
бракосочетания отправится в аббатство СенМартен,
чтобы касаться золотушных "Во время обряда миропомазания королю
даровалось одновременно право чудесного
исцеления золотушных. Он касался их со словами: "Король тебя касается. Бог тебя
исцеляет!"". И эта великая новость облетела
страну с быстротой пушечного ядра, так как случай был редкий.
С тех пор не только золотушные, но и калеки, увечные, хромые, чесоточные,
все эти вызывающие ужас и сострадание люди с
язвами, в грязных лохмотьях стекались в город.
Они приходили целыми стаями, небольшими группами, в грязи, цепляясь один за
другого, выкрикивая свою боль. Велика
была вера в короля-целителя, они верили, что прикосновение, даже взгляд короля
исцелит их.
Как будто помазанник Божий был самим Христом. Вскоре все приюты и монастыри
были заполнены до отказа. Пришлось
установить строгий контроль за воротами, так как даже прокаженные покидали свои
лепрозории и сбегались в город.
В аббатстве Сен-Мартен перегруженные работой монахи помогали городским
врачам. Вместе они начали суровый отбор, в
результате чего чуть не поднялся бунт и пришлось позвать стражу, чтобы защитить
монахов. Пролилась кровь.
А Тур, который украшался цветными лентами и гирляндами и в котором
возводились помосты для живых картин, без чего
не мог произойти радостный въезд Двора, все больше становился похожим на город,
охваченный безумством карнавала. И в
это безумство были вовлечены самая страшная нищета и вызывающая роскошь.
Катрин не выходила, кроме тех случаев, когда с госпожой Ригобертой
отправлялась на заре к мессе в соседнюю часовню
якобинцев. Заточив себя в четырех стенах дома Жака Кера, довольствуясь маленьким
садом для прогулок, она страшилась как
нищих, тащившихся по улицам и неустанно требовавших милостыню, часто
сопровождавших свои просьбы угрозами, так и
знакомых, которые могли появиться. Она считала себя изгнанницей и не хотела
встречаться ни с кем, даже с лучшими
друзьями, такими, как, например, графиня де Пардяк, Элеонора де Бурбон, супруга
Бернара-младшего, оказавшая в Карлате
приют ее детям. С ее стороны это не было ни неблагодарностью, ни безразличием,
она просто не хотела кого-либо
компрометировать. Пока король ее не простил, она не могла быть уверена в
будущем, и если не будет вынесено оправдание,
естественно, что еще, кто поддерживал Монсальви и его жену, могут подвергнуться
порицанию и заслужить гнев короля.
"Как хочет король, так хочет закон..." - гласила старая пословица, и
Катрин, находясь вне закона, не хотела подводить своих
друзей. Исключение составлял один Жак, но он ее любил, и она могла попросить его
помощи так же открыто, как если бы
просила брата. Кроме того, он бы не позволил ей поступить иначе. Но единственная
помощь, на которую надеялась Катрин, не
шла.
Каждое утро она, едва встав с постели, подбегала к окну и смотрела на
главную башню замка в надежде, что сегодня на ней
появится большое знамя голубого, пурпурного, белого и золотого цветов с
Иерусалимским крестом - ламбелью "Ламбель -
фигура во Французской геральдике: полоса с тремя треугольными подвесками.
Помещалась в верхней части геральдического
щита. Свидетельствовала о принадлежности к младшей или побочной ветви рода. -
Примеч. пер." Сицилии, лилией Анжу и
вертикальными полосами Арагона - знамя Иоланды, ее покровительницы.
Но на стене, рядом с медленно шагающими, вооруженными длинными алебардами
стражниками все еще вяло развевался
флаг, где на красном фоне были изображены три золотые пряжки - герб сира де
Гравиля, главного командира арбалетчиков
Франции и временного управляющего замка.
И Катрин, заточенная в конторе, общалась только со старой женщиной. Она
чувствовала себя здесь более отрезанной от
мира, чем в монастыре, куда хотела удалиться. Казалось, само время
остановилось...
Но внезапно все пришло в движение. За два дня до свадьбы, 22 июня, появился
Жак во главе группы людей, нагруженных
благоухающими тюками: пряностями, без которых не обходилось ни одно празднество.
По течению Шера "Шер - левый
приток Луары. - Примеч. пер." подходили баржи, груженные дичью и угрями, из
лесов и прудов Солони "Солонь - лесистый,
болотистый район в излучине Луары. - Примеч. пер.".
При виде Жака у Катрин часто забилось сердце. Его вытянутые черты,
бледность говорили о неустанном труде и бессонных
ночах. Он улыбнулся и поцеловал ее, но его улыбка была грустной, а губы холодны.
С ним приехали Готье и Беранже. Восторг
от путешествия был написан на их сияющих лицах и блестящих глазах. Катрин хотела
обидеться на них, но паж, подчиняясь
порыву, бросился к ней, как только соскочил с лошади, оттолкнув при этом Жака
без малейшего стыда.
- Госпожа Катрин! - завопил он. - Мы привезли известия! Монсальви
освобожден! Бедро д'Апшье и его сыновей прогнали!
Владелица замка радостно вскрикнула и схватила подростка за плечи.
- Ты говоришь правду? Ты не ошибся? О Боже! Это невероятно. Но как вы
узнали?
Она трясла Беранже, как грушу, словно хотела вытрясти из него новости. Но
Жак вмешался.
- Минуту! - сказал он строго. - Не так все просто, и вы не правы, Беранже,
что представляете вещи таким образом. Да,
Монсальви освобожден, но все не так превосходно, как вы пытаетесь рассказать.
- Но и не так мрачно, как вы думаете, мэтр Кер, - возразил Готье, который
был почти так же возбужден, как и его товарищ. -
Госпожа Катрин должна сразу узнать добрую новость, что бандиты ушли, а город
восстанавливается.
- Это действительно хорошо, но вы говорите слишком много и слишком быстро.
Радость хороша, когда она полная.
- Во имя Неба! - воскликнула Катрин. - Прекратите спорить и препираться. Я
не могу ждать и хочу знать сию же секунду,
что вам известно. И прежде всего от кого у вас известия?
- От гонца, прибывшего в Бурж три дня назад. Он случайно налетел на дозор
Вилла-Андрадо. Раненный в плечо, он все же
смог спастись и спрятаться в лесу, где и оставался в течение трех ночей, перед
тем как снова пуститься в путь. Он потерял
много крови, но провидению было угодно, чтобы он упал почти перед дверями дома
моего тестя Ламбера де Леодепара. Перед
тем как потерять сознание, он произнес имя Монсальви, и Ламбер, зная о тех узах,
которые нас связывают, в тот же час дал мне
знать. Благодарение Богу, нам удалось привести в чувство раненого, подкрепить
силы...
- Кто его послал? Мой муж? Аббат Берна? де Кальмон?
Ни тот, ни другой. Гонец ехал из Бургундии. Его послала ваша подруга,
графиня де Шатовилен, с письмом, которое я вам
привез.
- Я не понимаю ничего из того что вы говорите, Жак. Каким образом гонец
Эрменгарды мог прибыть из Монсальви?
- Если бы у вас было немного терпения! Человек, конечно, был послан в
Монсальви графиней. Он вас не нашел, но аббат
Бернар и брат этого мальчика, сир де Рокморель, ему сказали, что вы должны в
настоящее время находиться в Type. Так как
послание было срочным, он снова уехал.
Машинально Катрин взяла свернутый лист, который подал ей Жак, но не
открыла. Теперь ее интересовал не изящный стиль
Эрменгарды, какие бы срочные известия она ни сообщала, а то, что скрывалось за
последними словами Жака.
- Аббат Бернар, говорите вы, и сир де Рокморель? А где мой муж? Где Арно?
- Это неизвестно! - мягко сказал Беранже. - Есть еще одно письмо, которое
написал аббат, потому что ни Амори, ни Рено не
умеют даже держать пера. Мы прочитали это письмо и...
- Да придержите же ваш язык, Беранже! Вот оно, Катрин. Как и сказал этот
мальчик, я его прочитал, так как боялся, что оно
вам принесет новые страдания. Я хотел, чтобы вы их избежали. Но это невозможно.
Надо, чтобы вы все знали...
С подгибающимися коленями Катрин упала на скамейку.
- Неизвестно, где Арно, - повторяла она монотонно. - Значит.., он мертв!
Гонне д'Апшье исполнил свое преступление: он его
убил.
- Может быть, нет... Катрин, постарайтесь немного успокоиться и выслушать
меня. Вы не должны думать, что ваш муж
мертв только потому, что Рокморели не нашли его.
Он сел на корточки перед молодой женщиной и взял ее руки, чтобы его слова
лучше дошли до ее сознания.
- Дайте мне прочитать письмо аббата...
Отпустив молодую женщину, которая прислонилась к стене дома с полузакрытыми
глазами, на ресницах которых уже
блестели крупные слезы, он развернул свиток пергамента.
"Нашей возлюбленной дочери во Христе, Катрин, графине де Монсальви, госпоже
де.., и т.д. наше благословение и
приветствие! Рыцари, уехавшие в Париж с вашим господином и нашим другом,
вернулись, по величайшей милости
Всемогущего Бога, как раз вовремя, чтобы освободить наш город, доведенный до
отчаяния и готовый сдаться. Беро д'Апшье,
его сыновья и его войско уехали в Жеводан, и мы смогли вместе с нашими вновь
обретенными братьями смиренно
возблагодарить Бога за то, что вам удалось послать нам помощь. Но мы не могли
спеть Те Deum "Те Deum (Laudamus) - "Тебя,
Бога, хвалим". Начало название католической благодарственной молитвы. - Примеч.
пер.", поскольку мессир Арно с ними не
вернулся...
Мессир Рено де Рокморель ввел нас в курс событий, которые произошли в
Париже. Он нам сказал, как бросился в погоню за
своим Другом и его опасным провожатым, но так и не смог их найти. Еще задолго до
Орлеана он встретил сеньора Ротренана,
посланного коннетаблем, и его людей, которые возвращались ни с чем. И по всей
дороге он спрашивал встречавшихся ему
людей. Никто не видел тех, кого они искали, и не удалось обнаружить ни малейшего
следа. Общее мнение таково, что,
вероятно, они ошиблись, предполагая, что мессир Арно из Бастилии сразу
отправился в Овернь, стремясь прежде всего
вернуться домой. Без сомнения, он предпочел укрыться в каком-нибудь тайном месте
и подождать, пока погоня прекратится. И
я искренне полагаю, дочь моя, что вам следует вооружиться терпением до того дня,
когда ваш супруг сочтет возможным
появиться, не подвергая ни себя, ни нас новым опасностям, и вернуться к вам! Со
своей стороны, я молю от всей души Бога,
чтобы так и было..."
- Вот видите! - вскричал Жак, кончив чтение и отмечая ногтем нужное место.
- Аббат думает, что он прячется. По сути,
Катрин, в этом нет ничего удивительного: человек, который бежит, не направляется
сразу туда, где его неминуемо будут
искать, то есть домой.
Катрин грустно покачала головой.
- Нет, Жак! Ваша логика была бы уместной, если бы мы жили в каком-нибудь
доступном замке, где-нибудь на равнине в
окрестностях Парижа. Но Арно прекрасно знает, что нигде, как в своих горах, он
не будет наилучшим образом спрятан и укрыт!
Король и коннетабль еще очень подумают, прежде чем послать войска в наши ущелья,
по опасным тропинкам на наших
вулканах! А если он и предпочел не возвращаться в Монсальви, то он знает тысячи
тайников в окрестностях, где мог бы жить
годами, так что сам бальи Монтэня не узнал бы, где он находится! Так как на
наших землях нет такого мужчины и такой
женщины, которые не стали бы охотно его сообщниками, начиная с аббата Бернара...
- Однако вы говорите это сами...
- У него и в мыслях этого нет! Он пытается оставить во мне немного
мужества, но он знает Арно не хуже меня. Я уверена,
что в глубине души он считает его мертвым.
- Но это безумие. Почему вы так настаиваете на том, что его больше нет?
Катрин горько улыбнулась:
- Я не настаиваю, мой друг.., я этого боюсь. Разве вы забыли, что это за
человек, с которым он бежал? Вы забыли, что целью
Гонне д'Апшье было убить Арно после того, как он обесчестит его? Будьте уверены:
этот демон добился своего, всего, чего
хотел. Он убил изгнанника, сбежавшего узника.., а завтра, возможно, он явится к
королю заявить свои права на собственность
поверженного им человека, на собственность моих детей!..
Она закрыла лицо руками и тихо заплакала. Трое мужчин, не смея
пошевелиться, смотрели на нее, чувствуя себя неловкими
и беспомощными перед этим горем. Платком Жак пытался вытереть слезы, которые
текли по ее пальцам.
- Не надо оставаться здесь, Катрин, - шептал он, раздраженный тем, что
приказчики ходят взад-вперед и бросают на них
полные любопытства взгляды. - Позвольте мне хотя бы отвести вас в зал... Госпожа
Ригоберта! Госпожа Ригоберта, идите
сюда!..
Старая экономка выбежала из дома, вытирая руки передником. В то же самое
время со стороны аббатства Сен-Мартен
раздались фанфары, сопровождаемые криками радости, приветственными возгласами и
грохотом сотен бегущих ног.
Жак машинально поднял глаза на башни замка, на которых толпились
вооруженные люди, чьи копья сверкали под лучами
солнца. Огромное знамя медленно поднималось на Древке, прикрепленном к верхушке
донжона. Поделенное на четыре части
голубое, белое, красное и золотое знамя с четырьмя геральдическими символами
развернулось на фоне лазурного неба...
Жак Кер затрепетал.
- Королева!.. Королева Иоланда! Взгляните, Катрин, она подъезжает! Ждут ее
трубачей.
- С зубцов послышались другие трубы, и теперь во всем городе звонили
колокола, чтобы поздравить с прибытием королеву
четырех королевств, сюзерена герцогства Турени. Раздался гром приветственных
возгласов, и Тур взорвался неистовыми
рукоплесканиями. Но Катрин подняла к замку взор, затуманенный слезами.
- Уже слишком поздно... Она больше ничего не может сделать для меня...
Жак схватил Катрин за руки и почти силой поставил на ноги.
- Вы не можете об этом судить. Вы сидите, плачете, отчаиваетесь, в то время
как никто не сказал вам, что вы вдова. Какого
черта! Если сир де Монсальви не вернулся к себе, это еще не значит, что он
мертв. И когда это еще случится! Вам нужна
грамота о помиловании, вы меня слышите? Она вам нужна для ваших детей, особенно
для вашего сына! Сегодня же вечером
вы пойдете со мной в замок. Я знаю, как встретиться с королевой, не привлекая
внимания...
- Это бесполезно, Жак. Оставьте королеву в покое! Теперь спешить некуда, и
мне незачем надоедать мадам Иоланде, когда
дофин обещал свою помощь. Он был добр ко мне, и я не хочу его обижать,
пренебрегая его покровительством. Вы, беспокоясь
о моем сыне, - добавила она с бледной улыбкой, - подумайте о том, что этот
Людовик станет однажды королем, и не делайте его
сразу врагом нашего дома. И потом, вот уже месяц, как я жду здесь.., я могу
подождать до послезавтра...
- Нет, Катрин, вы не можете ждать. Завтра вы должны ехать.., в Бургундию.
Он взял у Готье письмо Эрменгарды, выскользнувшее из рук Катрин и которое
тот подобрал. Он вложил письмо в руку
своей подруги.
- Вы забыли о послании, Катрин. А оно, тем не менее, имеет особую важность,
так как, чтобы доставить его вам, один
человек чуть не поплатился жизнью.
Продолжая говорить, он увлек ее к дому. Госпожа Ригоберта взяла Катрин за
другую руку, словно она была тяжело больной.
С тысячей предосторожностей они усадили ее у камина на скамейку, украшенную
подушками.
- О Боже, - проговорила Катрин. - Вы обращаетесь со мной так, словно я
хрупкое существо. И тем не менее, вы говорите, что
я должна ехать в Бургундию. Признаюсь, мне это кажется странным. Что, по-вашему,
я должна делать в Бургундии?
- Прочтите! Если мы так о вас заботимся, то только потому, что это письмо
содержит плохую новость.
- Плохую новость?.. Эрменгарда? Боже мой! Она не...
- Нет, раз она вам пишет, речь идет не о ней.., но о вашей матери.
Катрин быстро развернула тонкий свиток и с первого же взгляда узнала
своеобразный почерк своей старой подруги и ее
более чем невероятную орфографию. Как истинная высокопоставленная дама,
Эрменгарда де Шатовилен презирала
изысканный стиль. Но на плохом или хорошем французском графиня говорила о
поразительных вещах. Катрин таким образом
узнала, что ее мать поссорилась со своим братом Матье. Дижонский суконщик,
почувствовав приближение старости, внезапно
обнаружил в себе тоску по женской ласке, подталкиваемый, впрочем, к этому
открытию некоей Амандиной Ля Верн, торговкой
туалетными принадлежностями, имеющей в запасе больше привлекательности, чем экю.
"Отменная шлюха и безбожница, -
резко писала Эрменгарда, - которая стала его любовницей и которую он привел к
себе в дом на улице Грифона". Совместное
проживание с этой женщиной скоро стало невозможным для Жакетты Легуа, и мать
Катрин покинула жилище, в котором
чувствовала теперь себя чужой. Она подумала было удалиться в монастырь
бенедиктинцев в Таре, где настоятельницей ее
старшая дочь, но она не чувствовала в себе большой склонности к монастырской
жизни.
"Она бы очень хотела отправиться к вам, моя дорогая Катрин, так как в
глубине души оставалась со своим братом только для
того, чтобы помогать ему и вести дом. Насколько бы ей больше хотелось спокойно
жить подле вас и смотреть как подрастают
внуки! Но дорога из Дижона до ваших гор длинна, а ее здоровье не позволяло ей
такого длительного путешествия. Тогда она
воспользовалась моим гостеприимством в старом Шатовилене, который вам хорошо
известен. Я Дала ей вашу комнату, и
вечерами, засиживаясь допоздна, мы без умолку болтали об одном и том же, как две
старые Дурехи, о вас, о ваших малышах и
о вашем невыносимом муже. Мы провели вместе столько прекрасных мгновений, ваша
мать - такая хорошая женщина...
Но на пост она сильно простудилась, и с тех пор я вижу, Как она угасает...
И я боюсь, потому что с каждым днем она все
слабее. И вот я пишу вам с просьбой приехать. Вы молоды, сильны, и дороги вас не
пугают. Вы можете проделать это
путешествие, которое ей уже никогда не осилить. И если вы хотите ее еще раз
обнять, я думаю, вы успеете, если не потеряете
слишком много времени! Приезжайте, Катрин! Это я вас об этом прошу, так как она
никогда бы не решилась вас просить, а она
вас так любит".
Пергамент выскользнул из рук Катрин, снова свернулся и упал на землю. Лицо
Катрин было залито слезами, но она ничего
не говорила, не жаловалась. Она только нагнулась, чтобы поднять свиток, и
подняла на Жака полный слез взгляд.
- Письмо помечено третьим числом этого месяца, - сказала она отчетливо. -
Вы правы, Жак, мне надо ехать на следующий
день! Мне бы так хотелось, так хотелось.., приехать не слишком поздно. Моя
бедная мама! Я думала, что она счастлива,
спокойна, я была так невнимательна.
- Вы не могли догадаться...
- О чем? Что, старея, мой дядя Матье превратится в безмозглого дурака,
который не сможет устоять перед какой-то
кумушкой, похитрее других? Как он не видит, что этой женщине нужны от него
только его экю? И он спокойно дал уйти моей
бедной маме, выбросить ее на улицу как нищую. Свою сестру! Свою собственную
сестру!
- Успокойтесь, Катрин! Я знаю, что лучший способ заставить вас забыть о
горестях, это дать вам повод для гнева. Но теперь
надо подумать об отъезде.., и о том, что надо сделать до него. Я все приготовлю.
Но сегодня вечером...
- Да. Я пойду с вами в замок! Это последнее, что я могу сделать для моего
мужа, если он еще жив, и для моих детей, если его
больше нет. Так как затем мне необходимо будет выбросить все из головы, чтобы
думать только о той, которая; меня призывает
и так нуждается во мне.:
Поздно вечером Катрин и Жак Кер поднимались по пологому склону, ведущему в
замок. Перед ним открылась потайная
дверь (потерна), как только Жак показал широкую бляху, висевшую на шее.
Потом они оказались во дворе, где царило не прекращавшееся оживление, и
вошли в маленькую красную дверь, за которой
была узкая и темная каменная винтовая лестница, едва освещаемая редкими
факелами.
Наконец они пришли в маленькую молельню, затянутую фиолетовым бархатом в
золотую сетку, и казалось, что никто не
собирался спрашивать, куда они идут.
- О вас доложили! - объяснил Жак. - А дорога мне хорошо знакома. У нас с
королевой часто бывают тайные совещания. Она
очень интересуется моими делами, в которых видит грядущее процветание
королевства! Кстати, вот и она!
Через мгновение Катрин уже стояла на коленях, целуя руку, протянутую ей
высокой худой бледной женщиной, чья черная
вуаль была накинута на высокую золотую корону. Недавняя болезнь оставила
глубокие следы на лице Иоланды Арагонской. Ее
густые волосы, когда-то черные, стали теперь снежно-белыми и бросали мягкую тень
вокруг лица, еще энергичного и
красивого, но измученного перенесенными страданиями. Однако глаза сохранили
прежнюю живость.
Без единого слова она подняла Катрин и горячо поцеловала. Затем пристально
посмотрела на нее.
- Бедное дитя! - сказала она. - И когда наконец судьба сжалится над вами? И
вместе с тем я не знаю никого, кто больше вас
заслуживал бы счастливой и мирной жизни!
- Я не имею права жаловаться, мадам. Судьба в самом деле послала мне
множество испытаний, но она же дала
могущественных к великодушных покровителей.
- Скажем, она дала вам друзей, каких вы заслуживаете. На этот раз я хочу,
чтобы вы уехали из города со спокойной душой.
Король простит вашего мужа.
- Ваше Величество.., знает? - удивилась Катрин. Королева улыбнулась и
бросила в сторону Жака Кера иронический взгляд.
- Я прочла этим вечером самое длинное письмо, какое мэтр Жак Кер мне когдалибо
адресовал. И поверьте мне, он ничего
не оставил в тени. Да, я знаю все. Я знаю, что ваш Арно опять принялся за
старое. И чтобы быть откровенной, Катрин, бывают
минуты, когда я жалею, что вы не смогли выйти замуж за Пьера де Брезе. Он мог бы
обеспечить вам существование, достойное
вас. Граф де Монсальви невыносим.
- Мадам! - воскликнула возмущенная Катрин. - Подумайте, что в этот час он
может быть уже мертв.
- Он? Мертв? Полноте! Вы сами не верите в это, а я тем более. Когда этот
человек умрет, обязательно что-нибудь случится:
наводнение или землетрясение, не знаю, но произойдет какое-то из ряда вон
выходящее событие, о котором все человечество
будет поставлено в известность. Не смотрите на меня так, Катрин! Вы очень хорошо
знаете, что я права. Эта порода людей, как
дурная трава: ее невозможно искоренить. На полях сражений - это герои, но их
необузданность невыносима в повседневной
жизни, так как им необходимы буря и смятение, чтобы чувствовать себя в форме. А
дисциплина - последняя из вещей, которую
они принимают.
- Но тогда Где же он?
- Этого я не знаю. Но мужчина, который перенес то, что перенес он, и вышел
живым, включая лепрозорий и плен у
сарацинов, не даст себя глупо убить, где-нибудь в темном лесу деревенскому
мяснику. Верьте мне, Катрин, ваш Арно все еще
жив. Те, кто хорошо меня знают, утверждают, что я умею заглядывать в будущее,
что туманы иногда расступаются передо
мной. Это не правда.., или не совсем правда. Однако я вам говорю: уезжайте, не
мучая себя, поезжайте к вашей матери, которая
больше, чем кто-либо другой, нуждается в вас.
Воля этой женщины была такой могучей, ее авторитет так велик, что Катрин
почувствовала себя увереннее, надежда опять
поселилась в ее душе.
Иоланда Арагонская, по крайней мере на ее памяти, никогда не ошибалась. Уже
столько лет она уверенно вытягивала
Францию из той пропасти, в которой та оказалась. Никогда она не колебалась в
выборе средств, слуг, и всегда последующие
события доказывали ее правоту...
- Тогда, - спросила она робко, - я могу надеяться получить от короля
помилование? Иоланда рассмеялась:
- Получить? О нет, моя красавица! Пусть мессиру Арно тоже достанутся какиенибудь
трудности, и пусть он не
перекладывает все на вашу бедную шею. Когда вы его найдете или когда будете
знать, где он находится, доставьте ему этот
пропуск и отправьте ко мне. Я займусь этим, и он сам пойдет просить прощения у
короля Карла. Будьте спокойны: этого
прощения он добьется без труда. Ему достаточно будет согнуть колено. И наконец о
том, что касается моего внука, пусть
...Закладка в соц.сетях
