Жанр: Любовные романы
Изумруды пророка
...существенно меняет дело! Ну что, пойдем обедать?
Адальбер и впрямь, похоже, не слишком страдал оттого, что между ним и Хилари
Доусон пролегли десятки миль. Более того, он был в превосходном расположении духа и
наслаждался ролью, отведенной ему в этой запутанной истории. Все это несколько
утешало Альдо, нескрываемо огорченного тем, что его друг готов расстаться со своей
великолепной независимостью и приятнейшим образом жизни ради какой-то британской
трещотки.
В самом деле, если бы ставка в этой игре - ведь речь шла о жизни и свободе Лизы
Морозини! - не была такой серьезной, Адальберу его последние приключения казались бы
забавными и скорее приятными. И это впечатление еще усилилось, когда двумя часами
позже он усаживался напротив Анналины Манфреди, которую он без всякого труда
отыскал на перроне. Она была не только одной из самых красивых женщин, каких он
встречал в своей жизни, но и одной из самых обаятельных, потому что с безупречными
чертами мадонны у нее соединялись дерзкая улыбка, живой и веселый взгляд светлых глаз
и поступь королевы. И эта короткая поездка в ее обществе обещала оказаться сплошным
удовольствием!
Поклонившись даме с безупречной вежливостью, Видаль-Пеликорн развернул газету
таким образом, чтобы видеть поверх страниц свою прелестную соседку и иметь
возможность постоянно за ней наблюдать. Анналина казалась озабоченной и даже
недовольной, и Адальбер едва успел подумать, что с ней, пожалуй, нелегко будет завязать
разговор, как она открыла сумочку и достала оттуда лаковый, оправленный в золото
портсигар. В руке Адальбера мгновенно, словно по волшебству, появилась зажигалка.
- Надеюсь, вы позволите мне, мадам!
Она позволила дать ей прикурить, поблагодарила слегка рассеянной улыбкой и, не
обращая больше никакого внимания на спутника, принялась любоваться проносящимся за
окном пейзажем. Поезд начал подниматься к долине Левентина, оттуда он через
Беллинцону пойдет к Сен-Готардскому туннелю и по долине Рейса покатит к
Люцернскому озеру. Адальбер не стал нарушать задумчивость попутчицы. Забившись
поглубже в свой угол, он отложил газету, скрестил руки на груди и закрыл глаза: так было
гораздо удобнее наблюдать за молодой женщиной и обдумывать, как ему действовать,
когда они окажутся на месте.
Он и не догадывался о том, что, появившись незадолго до того на вокзале в Лугано, он
посеял смятение в несколько, должно быть, утомленном уме Альфреда Олларда, который
в это самое время, по-прежнему в сопровождении своего верного приспешника, вышел из
вагона. Адальбер был слишком занят преследованием своей прелестной "жертвы", чтобы
заметить двух коммивояжеров, которые буквально остолбенели, увидев его.
- Послушайте-ка, - сказал приспешник, откликавшийся на имя Сэма Петтигрю, - уж не
тот ли самый француз сейчас прошел мимо нас?
- Он самый, - мрачно подтвердил господин Оллард, у которого в голове роилось
множество вопросов.
- И куда, по-вашему, он собирается ехать этим поездом?
- В какое-нибудь место, расположенное на линии, соединяющей Лугано с Люцерном и
Базелем.
- А тот, другой, итальянец? Он-то где?
- Откуда, по-твоему, я могу это знать? Может, все еще здесь... А пока что надо
выяснить, не встретится ли он где-нибудь с этим типом. Вот, бери деньги, - прибавил он,
изучив расписание и поспешно вытаскивая из бумажника несколько купюр. - Ты толькотолько
успеваешь вскочить в поезд. Билет купишь у контролера.
- Вы что, хотите, чтобы я сразу же опять куда-то ехал? - простонал господин Петтигрю.
- С меня, знаете ли, уже хватит этих поездов. Я, видите ли, совершенно не могу спать в
вагоне!
- Тебе платят не за то, чтобы спать! Говорю тебе, следи за французом. А я отправляюсь
на поиски второго.
Ворча и ругаясь, Петтигрю повиновался. Он как раз успел добежать до перрона и
вскочить в вагон в ту самую минуту, когда объявили, что двери закрываются.
Успокоившись хоть на этот счет, Альфред Оллард покинул вокзал и принялся обходить
гостиницы, в которых мог бы поселиться Альдо Морозини.
Тем временем человек, так сильно занимавший его мысли, устроился поближе к
телефону и стал ждать известий с виллы "Клементина", твердо вознамерившись не
двигаться с места, пока эти известия не будут получены. По его расчетам, Фриц
Таффельберг был уже где-то неподалеку...
10.
...И ЧТО ИЗ ЭТОГО ВЫШЛО!
По мере того, как поезд приближался к Люцерну, надежды Адальбера на приятную
беседу с хорошенькой соседкой постепенно улетучивались. Несмотря на то, что ему
дважды удалось поднести огонь к ее сигаретам и оба раза его вознаграждала мимолетная
улыбка, сопровождавшая короткое "спасибо", ему ни разу не довелось поймать
обращенный на него взгляд. Даже в те минуты, когда он притворялся спящим. Он явно не
вызывал у нее ни малейшего интереса. Адальбер не стал обижаться. Он с величайшим
смирением подумал о том, что Морозини, вероятно, на его месте добился бы большего.
Впрочем, возможно, эта молодая женщины была слишком горда для того, чтобы поверять
свои заботы первому встречному, будь он хоть трижды князь и при этом чертовски
обаятельный. Утешаясь этой мыслью, Адальбер проявил тактичность и не стал донимать
Анналину взглядами, которые в конце концов могли бы показаться ей назойливыми, а
потому тягостными.
Когда поезд остановился, он ограничился тем, что снял с сетки над сиденьем и передал
ей элегантный дорожный чемоданчик для косметики, поклонился и вышел из купе,
намереваясь отыскать на вокзале удобный наблюдательный пункт, откуда он мог бы за
ней проследить. Вскоре он нашел подходящий столб. Спрятавшись за ним, Адальбер
увидел, как его недавняя соседка, стоя на перроне, растерянно оглядывается. Наверное, в
тех случаях, когда она приезжала к сестре, ее всегда кто-нибудь встречал. Никого так и не
увидев - и не без причины! - она заметно помрачнела, потом, постояв еще минутку, с
досадой пожала плечами и направилась к выходу. Адальбер пошел следом за ней,
предположив, что она собирается сесть в такси, но она пересекла пешком большую
площадь, за которой сразу открывалась река в том месте, где она впадает в озеро. Как раз
напротив была пристань, обеспечивающая связь с другими расположенными вдоль реки
населенными пунктами, и мост, перекинутый через Рейс, чьи зеленые воды кипели,
словно в горном потоке. Графиня Манфреди вступила на этот мост. Адальбер последовал
за ней на некотором расстоянии, решив, что пресловутая сестра, должно быть, живет
неподалеку от вокзала.
Он не ошибся: графиня прошла по мосту над озером, откуда в одну сторону открывался
великолепный вид на заснеженные горы, в другую - на старый город с его
средневековыми мостами под навесами, укрывающими незамысловатые росписи,
которыми были украшены их пролеты, а один из мостов охраняла башня, подножием
уходившая прямо в воду. Затем Анналина направилась к церкви, обогнула ее, устремилась
к старинному и очень красивому дому и скрылась в подъезде в ту самую минуту, когда
фонарщики приступили к своему ежевечернему обходу. Темнело, и в домах одно за
другим начинали светиться окна. Зажегся свет, хотя и довольно скупой, и в том доме,
который интересовал Адальбера...
Видаль-Пеликорн подумал, что Анналина там не задержится: она уйдет, как только
обнаружит, что в ее присутствии нисколько не нуждаются. Поэтому он спрятался за
выступом в стене церкви, окруженной лесами, поскольку ее готовились заново
штукатурить. Оттуда ему было очень удобно наблюдать за тем, что происходит в доме
напротив, и к тому же он был хоть немного защищен от пронизывающего ветра.
Адальбер забился как можно глубже в свой угол и принялся смиренно дожидаться
дальнейшего развития событий...
В тот же самый вечер, в Лугано, Морозини почувствовал, что больше не может сидеть в
бездействии рядом с упрямо молчащим телефоном. Если все шло так, как и
предполагалось, - а он не видел никаких оснований для того, чтобы планы нарушились, -
Таффельберг должен был уже оказаться на месте. В таком случае почему его об этом не
извещают, как было условлено? Час был уже поздний, и в прелестной старинной столовой
гостиницы заканчивался ужин. Альдо, которого точило нетерпение до такой степени, что
он даже не смог заставить себя поесть, спустился вниз и попросил подать машину,
которую еще днем должны были взять для него напрокат. Автомобиль оказался
"Фиатом", немного напоминавшим тот, который он в свое время купил в Зальцбурге.
Сочтя это обстоятельство добрым предзнаменованием и радуясь тому, что начинает
действовать, Альдо сел за руль и бодро тронулся с места, несмотря на проливной дождь,
не прекращавшийся с четырех часов пополудни. В такую плохую погоду и в такой
поздний час движение даже на городских улицах нельзя было назвать оживленным, но за
пределами города не было и этого. За водяной завесой, с которой отчаянно и отважно
боролись "дворники", расстилалась пустынная, унылая, мокрая и скользкая дорога. Озера
и то не было видно, оно казалось черной дырой...
Добравшись до виллы "Клементина", Морозини замедлил ход, потом затормозил. Чтото
явно было не так: ворота широко распахнуты, но в окнах темно. Даже если допустить,
что Манфреди куда-то отлучился, это выглядело странным, но не мог же он уйти, раз
ждал Таффельберга! Движимый безотчетным побуждением, Альдо проехал мимо
красивой кованой решетки ворот и поставил машину чуть подальше, через дорогу, у
соседского сада. Выйдя из машины, он поглубже надвинул каскетку и, проверив, не
выскользнул ли из кармана купленный в Париже револьвер, туже затянул пояс
непромокаемого плаща. И наконец вступил на огибавшую виллу широкую аллею.
Обойдя дом и оказавшись с той стороны, где сады красиво раскинулись по склону горы
вокруг трех расположенных уступами бассейнов, он заметил в одном из окон первого
этажа слабый свет. Одновременно с этим его взгляд, привыкший к темноте, различил на
песке следы, говорившие о том, что здесь останавливалась тяжелая машина, но не стал
терять время на то, чтобы выяснить, куда ведут эти следы. Все это вместе показалось ему
довольно-таки подозрительным, и он, бесшумно ступая по песку, направился к дому,
поднялся по трем ступенькам крыльца, на которое выходили застекленные двери
прихожей, без труда открыл ту, что была в центре, и решительно свернул вправо, туда, где
из-под двери пробивалась полоска света. Инстинктивно нашарив в кармане оружие, он
крепко сжал его и только тогда вошел в своего рода буфетную, уставленную высокими
старинными шкафами и горками со столовым серебром и стеклянной посудой, но в
комнате никого не оказалось. Альдо приглушенно позвал:
- Манфреди!.. Вы здесь?
В ответ раздался странный стон, такой, какой мог бы издать человек с заткнутым ртом.
Ориентируясь на этот звук, Морозини перешел в соседнюю комнату, где тоже было
темно, повернул выключатель, и тогда перед ним открылось удивительное зрелище: трое
слуг графа - его лакей, горничная его жены и кухарка - лежали рядышком, крепко
связанные, и у каждого кляп во рту. Три пары глаз устремили на него полные безмолвной
мольбы и исполненные надежды взгляды.
- Похоже, здесь что-то произошло! - сказал Альдо, стараясь говорить подчеркнуто
спокойным тоном.
И, не теряя времени, вытащил кляп изо рта старика и перерезал на нем веревки, а затем
занялся обеими женщинами, которые, уже обретя дар речи, продолжали хранить
испуганное молчание и предоставили объясняться старому лакею.
- Ах, ваше сиятельство! - начал тот. - Вас послало само небо! Мы уже несколько часов
живем словно в страшном сне...
- Где граф?
- Там, в часовне. Эти люди приехали ночью...
- Сколько их?
- Двое, но они хорошо вооружены. Главный из них сначала заявил, что ему надо
поговорить с господином графом, и я его впустил. Тем временем его спутник, настоящий
исполин, поочередно привел нас в совершенно беспомощное состояние. Я позволил
захватить меня врасплох. А ведь господин граф предупреждал меня, что ждет
неприятного визита, и...
- Дальше, дальше!
Я ничего не видел, но слышал, как мой хозяин протестовал против грубого обращения,
которому его подвергли. Они втолкнули его в фургон, в котором приехали, и я слышал,
как главный произнес: "Нравится вам это или нет, но будет только так, и никак иначе, и
считайте, что вам повезло иметь часовню, не то я похоронил бы ее прямо перед домом, на
самом видном месте!" А потом они уехали, и больше я ничего не знаю!
- Ладно, накиньте дождевик и проводите меня к часовне. И как можно тише. Ах да,
забыл: прихватите оружие!..
- Здесь нет оружия.
- Как? В таком огромном доме, где хранится коллекция драгоценностей, и нет оружия?
- Господин граф не выносит его со времен войны, а госпожа графиня и того пуще. Но у
нас есть замечательный сейф для коллекций!...
Морозини подумал, что, пожалуй, впервые встречает коллекционера, у которого
способ
охраны его сокровищ зависит от душевного состояния. Большинство его собратьев скорее
были склонны набивать свое жилище оружием, и он знал кое-какие дома, напасть на
которые было делом более безнадежным, чем атаковать броненосец... Тем временем
кухарка вышла из состояния летаргии, в которое погрузили ее пережитые ужасы, и,
заявив: "Я пошла вызывать полицию!" - направилась к двери.
Морозини едва успел ее перехватить:
- Даже и не думайте! Во всяком случае, пока... Лучше скажите, есть ли у вас
электрический фонарик?
- Да, в кухонном шкафчике.
- Тогда встаньте у того окна, откуда лучше всего видны подходы к часовне.
- Значит, у окна библиотеки, это в другом крыле виллы.
- Хорошо. Так вот, вы становитесь у этого окна, а фонарик дайте...
- Джузеппе, ваше сиятельство! - подсказал тот, о ком шла речь.
...Джузеппе! Если увидите, что фонарик зажегся и погас три раза подряд, можете
звонить в полицию. Только тогда. Вам все понятно?
- Все понятно!
Морозини и его провожатый, вооруженный неким подобием дубинки, молча тронулись
по огибавшей террасы тропинке среди высоких деревьев, на которой колеса фургона
оставили двойной след. Вскоре показалась часовня, похожая на уменьшенную копию
греческого храма. Фургон стоял перед фасадом, украшенным пятью дорическими
колоннами и увенчанным треугольным фронтоном. Задние дверцы фургона были
открыты, и в слабом свете, падавшем изнутри часовни, было видно, что он пуст.
Знаком приказав Джузеппе оставаться сзади, Морозини бесшумно подкрался ко входу
и, заглянув в часовню, без всякого удивления увидел там именно то, что ожидал увидеть.
Таффельберг, затянутый наподобие мотоциклиста с головы до ног в черную кожу, держал
под прицелом револьвера Альберто Манфреди, сидевшего на скамеечке для молитвы в
явном изнеможении и утиравшего платком взмокшие лицо и шею. Плиты перед алтарем
были подняты, и в образовавшейся яме все еще работал человек, напоминавший турецкого
борца: он продолжал выбрасывать землю, и рядом с могилой постепенно вырастал
холмик. Чуть поодаль стоял длинный гроб, и Таффельберг бросил своей жертве, указывая
на него:
- Что, дорогой мой, уже притомились? Я-то думал, вы посильнее будете. Правда, этот
труд потруднее и погрязнее, чем затаскивать женщин к себе в постель, но тем не менее
вам надо еще кое-что сделать, пока Ахмет заканчивает свою работу. Теперь вы должны
открыть вот это...
- Вы с ума сошли? Никогда в жизни вы меня не принудите совершить святотатство!
- Никакое это не святотатство, а точное исполнение воли ее высочества: она пожелала,
чтобы вы, прежде чем ее предадут земле, еще раз смогли полюбоваться ею во всем блеске
ее красоты. Кроме того - и это тоже ее воля - она хочет, чтобы вы оставили у себя
драгоценности, которые сейчас на ней, и пусть они вам всегда о ней напоминают. Она
считала это чем-то вроде компенсации за те незначительные затруднения, которые могло
причинить вам ее прибытие. Ну, беритесь за дело! Давайте, открывайте!
- Чем? - в ярости огрызнулся тот. - Ногтями?
- Вечно вы, итальянцы, все драматизируете. В этом чемоданчике есть все необходимое,
- прибавил немец, ногой подтолкнув к графу названный предмет. - Ну, поживее!
Ничего не оставалось, кроме как повиноваться. И пока Манфреди выкручивал длинные
винты, Альдо чувствовал, как дыхание Джузеппе у него за спиной становится все более
учащенным. Старик даже прошептал с болью:
- Неужели мы и правда должны позволить ему это сделать?
- Тише! Мы вмешаемся, когда я сочту нужным. Я хочу узнать побольше...
Несчастному Альберто потребовалось довольно много времени, чтобы справиться с
работой: она была до такой степени ему омерзительна, что пальцы не слушались его.
Турок - а могильщик и впрямь оказался турком - закончил свое дело и теперь стоял и
смотрел, как трудится Манфреди. Он попытался прийти ему на помощь, но Таффельберг
не разрешил. Адъютант великой княгини явно наслаждался унижением, которому подверг
ненавистного ему человека. А у того, бедняжки, руки так дрожали, что смотреть было
жалко...
Наконец крышка была снята, и все увидели Федору, покоившуяся на белом атласе и попрежнему
прекрасную в своем сказочном уборе, мерцавшем в тусклом свете двух
фонарей. Казалось, если бы Манфреди и так уже не стоял на коленях, то преклонил бы их
сейчас перед этим завораживающим зрелищем. Забыв о своем печальном положении, он
прошептал:
- Как она прекрасна!
- Да, не правда ли? - язвительно подхватил Таффельберг. - Слишком хороша для такого
пошлого любовника, как вы! Она была достойна любви царя... Достойна любви божества!
Решив, что враг окончательно повержен, он решил добить его своей тевтонской
спесью, но итальянец, доведенный до предельного изнеможения, охваченный бессильной
яростью, все же нашел в себе достаточно сил, чтобы ответить, и расхохотался, хотя смех
его больше походил на рыдания.
- Должно быть, божества вроде вас? Вы просто уморительны, Таффельберг! Вы
думаете, я не знаю, какие чувства вы к ней испытывали? Если вообще применительно к
вам можно говорить о чувствах. Да она, впрочем, никогда на них и не отвечала
взаимностью, даже от нечего делать, от скуки, каким-нибудь тоскливым вечером...
- Да вам-то откуда знать? С чего вы взяли, будто я не держал ее ночью в своих
объятиях?
- Одну ночь - еще возможно... Но не две! Она не могла не понять, что вы собой
представляете...
- Неправда! Если бы не вы, она осталась бы со мной, если бы не вы и ваша
самонадеянность! При жизни ее мужа я был единственным настоящим другом Федоры,
мне одному она доверяла, и только вы нас разлучили. Тогда я вас ненавидел, а теперь вы
мне противны.
Манфреди пожал плечами.
- А я даже этого к вам не испытываю. Вы и того не стоите.
Таффельберг рванулся было к нему, но опомнился и сдержался, лишь угрожающе
качнув пистолетом.
- Думайте обо мне все, что вам угодно. Тем не менее вы в моей власти. А теперь
довольно разговоров: снимайте с нее драгоценности!
- Чтобы я... Ну, нет! Я отказываюсь к ним притрагиваться!
- И все-таки вам придется это сделать, поскольку она вам их завещала. А потом вы
дадите мне расписку для нотариуса в Брегенце...
Морозини в своем углу весь обратился в слух. В этой яростной схватке над гробом
мертвой, но роскошной красавицы было нечто нереальное.
Альберто Манфреди с непреодолимым отвращением повиновался и стал снимать с
Федоры диадему, затем ожерелье, браслеты, серьги, которые он подержал на ладонях.
- Странно! - словно размышляя вслух, произнес он. - Они никак не сочетаются с
остальными украшениями. Но ведь Федора никогда не допускала промахов такого рода...
- Значит, у нее были на то свои причины. Положите все вот сюда, - прибавил
Таффельберг, протягивая ему черный бархатный мешочек с продернутым в него шнурком.
- А теперь затяните шнурок! Ахмет поможет вам опустить ее высочество в избранную
великой княгиней для себя могилу...
Морозини не ожидал, что все будет проделано так быстро. Манфреди явно не
терпелось с этим покончить, и он без лишних нежностей и без всякого благоговения по
отношению к женщине, пожелавшей принадлежать ему и после смерти, снова закрыл ее
лицо воздушным покрывалом и водрузил на место крышку. Гроб опустили в могилу
быстро.
У Ахмета вполне достало бы сил проделать это и в одиночку, но Таффельберг был
твердо намерен заставить врага испить чашу до дна. Правду сказать, вид у последнего был
довольно жалкий. Бледный, трясущийся всем телом, он стоял, опираясь на одну из колонн
часовни и никак не мог отдышаться.
- Ну вот... теперь... я думаю... вы довольны! - с трудом выговорил он, от изнеможения
не замечая, что немец удержал слугу, который уже собрался забросать гроб землей.
- Еще не вполне! Вы должны теперь подписать вот этот документ, - неожиданно
мягким тоном проговорил Таффельберг. - Присутствующий здесь Ахмет и ваш покорный
слуга подпишутся как свидетели, и мы скрепим его вашей печатью, - прибавил он,
указывая на перстень с печаткой, который граф носил на правой руке. - И тогда последняя
воля ее высочества будет исполнена. Только подпишитесь, пожалуйста, полным именем!
А не какими-то неразборчивыми каракулями!
Отвинтив колпачок ручки, немец протянул ее графу, и тот, машинально взяв перо,
направился к алтарю, куда Таффельберг небрежно бросил документ.
Чувствуя, что его мучения близятся к концу, он почти перестал дрожать и расписался
довольно твердой рукой. Поставив свою подпись, он наклонился, чтобы подобрать
бархатный мешочек, но Таффельберг, улыбаясь, опередил его.
- Вот здесь в нашей чудесной истории произойдет небольшое изменение, которое я
счел нужным в нее внести. Думаю, будет лучше, если эти драгоценности останутся у
меня: собственно говоря, они вам совершенно ни к чему.
- Что? - воскликнул вмиг воскресший Манфреди. - Вы хотите...
Разумеется, я хочу оставить их у себя! Вы ведь даже не сможете объяснить их
появления вашей жене, которую я, к величайшему своему сожалению, лишен чести
приветствовать. Зато мне они очень и очень пригодятся, потому что, если уж вы хотите
знать все до конца, я совершенно не намерен снова ехать в Германию, которая
скатывается к анархии, вовсе не намерен прислуживать выживающему из ума старику и,
покидая Гогенбург, даже и в мыслях не держал туда возвращаться. С этим, да еще с тем
немногим, Чем я обладаю, мы - я и мой верный Ахмет - переберемся в Америку, чтобы
начать там новую жизнь!
- Значит, за этим величественным фасадом скрывается обыкновенный вор? -
проговорил Манфреди, который, по-видимому, в глубине души начал потихоньку
примиряться с идеей пополнить свою личную сокровищницу великолепными
украшениями великой княгини.
- Ничего подобного. Я ничего у вас не отнимаю, поскольку вы никогда ими не
обладали, а ее высочеству они действительно больше не нужны...
- А как же эта бумага для нотариуса? Разве вы не должны отдать ему расписку?
- Я отправлю ее по почте перед тем, как покинуть Европу! Ну а теперь, дорогой граф, я
думаю, мы с вами друг другу все сказали, и, поскольку у меня нет ни малейшего желания
позволить вам меня преследовать...
С этими словами он поднял револьвер, но не успел нажать на спусковой крючок.
Грянул выстрел, и Фриц фон Таффельберг с застывшим на лице беспредельным
удивлением рухнул на каменный пол часовни, и в ту же минуту в Дверях показался
Морозини, за которым следовал Джузеппе, до того потрясенный, что никак не мог
перестать стучать зубами. Появление князя было встречено бешеным Ревом, и турок
полетел на него, словно каменная глыба во время обвала, выставив вперед огромные
ручищи.
- Берегитесь! - завопил Манфреди, но Альдо и без того был начеку.
Он увернулся, как делает матадор, на которого несется бык, и разогнавшийся Ахмет на
полной скорости врезался в железную стенку фургона.
Он был настолько могучим человеком, что удар всего лишь оглушил его. Не
сговариваясь, Морозини, Манфреди и Джузеппе на него навалились и крепко связали
теми самыми веревками, на которых только что опускали гроб. Затем они отволокли его в
часовню, усадили, прислонив к колонне, и вернулись к главному действующему лицу, не
подававшему никаких признаков жизни. Опустившись рядом с ним на колени, Альдо взял
его руку и пощупал пульс.
- Он умер? - дрожащим голосом еле выговорил Джузеппе.
- Несомненно! Я не собирался его убивать, но в спешке, должно быть, прицелился
слишком верно...
- Надеюсь, вы не станете его оплакивать? - возмутился Манфреди. - Если бы вы его не
застрелили, он убил бы меня. Дорогой князь, я вам обязан жизнью! Но что же нам с ним
делать? И как поступить с пленником?
- Надо обратиться в полицию, - предложил Джузеппе.
- Да вы с ума сошли, друг мой! Что, по-вашему, мы должны им рассказать? -
запротестовал граф. - Может быть, лучше всего было бы устранить и этого человека тоже?
- Только на меня не рассчитывайте, - сухо произнес Морозини. - Я не могу
хладнокровно убить человека. И никогда не стану убивать беззащитного!
- Развяжите его, тогда увидите, какой он беззащитный! Если бы нам не удалось его
скрутить, он бы всех нас здесь уложил!
И тут за их спинами раздался глубокий бас, изъяснявшийся, как и все прочие
участники сцены, по-итальянски.
- Ничего подобного! Я всего лишь хотел убрать вас со своего пути, чтобы сбежать с
фургоном! - сказал на удивление спокойный Ахмет.
- И куда вы собирались бежать? - поинтересовался Морозини. - В Америку?
- Нет. Я хотел вернуться домой, в Стамбул... Ведь теперь я свободен!
- Но разве раньше вы не были свободны? Насколько мне известно, слуга не является
рабом, и вы были всецело преданы Таффельбергу.
- Я был именно рабом. Надо вам сказать, что пять лет тому назад я совершил
преступление. Барон спас меня из рук палача с тем условием, что я сделаюсь его слепым
и глухим орудием. Преданный слуга, как бы не так!
- Он заставил вас подписать бумагу, в которой вы полностью признавались в
совершенном преступлении, и хранил ее при себе? - догадался Альберто Манфреди.
Турок гордо выпрямился, несмотря на стягивавшие его веревки, и, пренебрегая тем, кто
к нему обратился, устремил взгляд своих черных глаз на Морозини.
- Нет. Никаких бумаг не было! У него было мое слово, и он знал, что я никогда его не
нарушу. Пусть я убийца, но прежде всего я честный человек. Я
...Закладка в соц.сетях
