Жанр: Любовные романы
Довольно милое наследство
...по-твоему, это все меняет? — саркастически произнес
Джереми. — Вы, женщины, так похожи! Выдумаете, что если скажете:
Я
люблю его
, — то все сразу же становится на свои места. Так вот, это не
так. Ты хоть представляешь, каково это чувствовать себя, когда другие то и
дело норовят выбить стул из-под твоей задницы? Ты представляешь, что значит,
когда всю жизнь ты был уверен, кем являешься, и вдруг оказывается, ты совсем
не тот человек, а абсолютно другой, отпрыск какой-то нелепой парочки
иностранцев, которых никогда в жизни не видел, да и не увидишь?
— Если ты меня внимательно слушал, то должен понять, что это не
какая-
то парочка иностранцев
, — сказала я в ответ.
Мне хотелось, конечно, быть несколько лояльнее к человеку, который все еще
пребывал в шоке от услышанного, но я не могла вынести его саркастического
тона и того, что он даже не заметил, как осторожно я пыталась ему все
рассказать.
— Если тебя волнует наследство, можешь успокоиться, потому что Джулио,
твой прадед, родом из аристократической итальянской семьи, — продолжала
я, — а его сын Доменико, твой дед, был очень смелым человеком, где он
только не побывал во время войны и закончил свою жизнь в Америке. Между
прочим, он был умным и удачливым, в Америке он полюбил девушку, женился на
ней, и у них родился сын Тони, твой отец, который любил музыку так же
сильно, как и ты. Приехав в Англию, он страстно влюбился в твою мать,
которая, в свою очередь, так сильно любила его, что до сих пор в память о
нем содержит Дом ветеранов. Ты, пожалуй, единственный, кто с таким сарказмом
относится к любви и преданности. Возможно, любовь не значится в твоем списке
ценностей. Или как у вас, аристократов, это называется...
—
Дебретт
, — автоматически сказал Джереми.
— Но любовь все же встречается намного реже рубинов. Это твоя душа,
хочешь ты это признавать или нет. И если ты задумаешься, возможно, это
лучшее известие, которое тебе доводилось слышать.
— Нет, не лучшее, — неожиданно оборвал меня Джереми.
Он посмотрел на меня с таким выражением, будто собирался сообщить нечто
сакраментальное. Нам пришлось вести машину всю ночь, подгонял нас лишь
выплеск адреналина из-за возможной погони. Мы нашли это странное, но как нам
показалось, безопасное место и стояли сейчас запыленные и уставшие. Одним
словом, мы достигли той странной стадии восприятия действительности, когда
рушатся границы дозволенного и эмоции выплескиваются на собеседника
неискаженными.
— Лучшее известие, какое я когда-либо получал, — медленно начал
Джереми, — невыносимая, упрямая, твердолобая девчонка...
— Упрямая и твердолобая — это синонимы, — автоматически поправила
я его.
Я не сдержалась, потому что если уж он так долго набирался смелости, чтобы
сказать мне что-то важное, то я тем более с ужасом ждала этого момента и
старалась хоть немного отсрочить его.
— Ну вот, ты снова за старое! — воскликнул Джереми.
— Так что это за лучшая новость, которую ты когда-либо слышал? —
спросила я на этот раз наполовину испуганно, наполовину завороженно.
— Лучшая новость — это то, что ты больше мне не двоюродная
сестра, — произнес наконец Джереми. — И мне больше не надо
заботиться о тебе, мне не нужно больше мириться с твоими ненормальными
идеями. Мне не нужно больше волноваться, что кто-то украдет тебя, или
обманет, или совратит...
Я едва могла поверить тому, что услышала. Я знала, что правильно все поняла,
потому что это чувствовалось. Словно на аттракционе, очутившись внизу и
переведя дыхание, мы летим высоко вверх, выше и выше в синее небо.
— И более того, — продолжал Джереми, — мне больше не придется
защищать тебя от меня самого. Ты, безумная девчонка, заставила меня
волноваться с самого первого дня, когда пыталась отделаться от той
надоедливой пчелы на пляже. А потом на несколько лет просто исчезла из виду;
я подумал, что наконец-то отделался от тебя. Но ты все равно с легкостью и
беспечностью, свойственной тебе, появилась в моей жизни — так уж сложились
обстоятельства, и мне снова пришлось ладить с тобой и держать себя в руках.
И сейчас мне уже не придется чувствовать себя виноватым за те чувства, что
появились во мне с того самого дня, когда ты впервые оказалась в Лондоне.
Такая красивая, будто специально мучила меня или, может, сама была не в
состоянии сдержать свои чувства. Ты вообще слушаешь меня? Ты понимаешь, о
чем я говорю?
— Да, — тихо произнесла я. — Чувства, которые ты
испытываешь, — обычное человеческое желание.
— И? — настаивал Джереми. — Продолжай.
— Что? — Я с удивлением раскрыла глаза.
— Ты спрашиваешь
что
? — напряженно спросил Джереми.
Он с нетерпением прижал меня и неистово поцеловал.
— Сама скажешь или хочешь, чтобы я заставил тебя это произнести? —
спросил он и поцеловал меня снова.
— Ну?
Несколько минут я просто не могла собраться с мыслями, но потом заговорила.
— Да, — выдавила я из себя.
— Что
да
? — спросил Джереми, вновь привлекая меня к себе.
— Да, я чувствую то же, что и ты, дурачок! — выпалила я и
поцеловала его в ответ так же страстно и нетерпеливо, а уже потом было
непонятно, кто кого целует.
Мы остановились лишь для того, чтобы отдышаться. Солнце уже стояло довольно
высоко и согревало каждое живое существо на земле.
— Тогда все понятно, — усмехнувшись, сказал Джереми. — А
сейчас, может, стоит подумать о твоем наследстве, пока Ролло не обнаружил,
что мы не вернулись на виллу.
— О нашем наследстве, Джереми, — напомнила я.
— Ты никогда не сможешь заботиться о себе сама, — покачав головой,
сказал Джереми. — Технически это все твое. Я думаю, Ролло больше не
сможет ничего у тебя отобрать. Потом, без особой суеты, я хочу все-таки
разобраться, каким образом я попал в клан Лейдли.
Джереми говорил уверенно, энергично, и я знала почему. Хотя он все еще был в
состоянии шока, бабушка Пенелопа смогла донести до него, что он является
настоящим, достойным и любимым членом семьи.
Джереми посмотрел вдаль. Он смотрел на Геную, словно воин, после долгих
кровопролитных битв с победой вернувшийся на родину.
— Пятьдесят на пятьдесят, — небрежно произнесла я.
Именно поэтому я не целуюсь с кем попало. Но если уж дело доходит до этого,
я полностью отдаюсь нахлынувшим чувствам.
— Ну, пойдем, Пенни Николс, — сказал Джереми. — Посмотрим,
что же приберегла для нас бабушка Пенелопа.
ЧАСТЬ ОДИННАДЦАТАЯ
Генуя оказалась сказочным городом, с одной стороны отгороженным горами, с
другой — с бесподобным видом на море. Корабли то и дело причаливали и
отчаливали от пристани. В городе же можно было полюбоваться на памятники
архитектуры всевозможных эпох: дома в романском стиле, церкви и дворцы в
стиле эпохи Возрождения, руины зданий времен Второй мировой войны. Свернув
за угол и пройдя по вымощенным мрамором улицам, можно было наткнуться на
музей с удивительными экспонатами: письмами Христофора Колумба, скрипкой
Паганини и огромным количеством фресок, скульптур, гобеленов.
При нормальных обстоятельствах человек вроде меня с восхищением обходил бы
все укромные уголки этого изумительного города, не пропуская ни единой
достопримечательности. Но у нас с Джереми была цель — найти того
единственного эксперта, которому я могла довериться и который в этом городе
бесчисленного множества произведений искусства смог бы оценить одно
небольшое полотно с изображением
Мадонны с младенцем
.
Его офис находился в средневековой части Генуи, недалеко от Музея
изобразительного искусства.
— Доктор Матео может принять вас прямо сейчас, — сообщила нам
секретарь и проводила в приемную, что находилась в старом кирпичном доме.
Мы прошли в узкий, скромный рабочий кабинет, без единого окна. Посредине
комнаты стоял высокий деревянный стол с таким же высоким стулом. У стены
располагались три застекленных книжных шкафа со старыми, пахнущими пылью
томами, а в углу, в алькове, стоял большой, ярко освещенный стол.
Кабинет доктора Матео находился как раз за приемной. Дверь его кабинета была
открыта, и, когда мы появились, он разговаривал по телефону. Закончив
разговор, он поднялся из-за стола, заваленного разными папками и бумагами.
Это был аккуратный мужчина небольшого роста, с темной, начинающей седеть
шевелюрой и такой же бородкой. Он носил очки в черной оправе и, подобно всем
профессорам, костюм из твида, слегка пахнущий трубочным табаком.
Я заранее позвонила, так что наш приход не был для него неожиданностью. Он
поприветствовал меня улыбкой, какой академики зачастую встречают юных особ,
Джереми же он просто дружелюбно кивнул. Доктор Матео вежливо переждал
обычные фразы начала разговора, и как только я развернула картину и
аккуратно положила ее на стол, сразу с неподдельным интересом склонился над
ней.
— Мм... хм... — пробормотал доктор, потянувшись за увеличительным
стеклом.
Затем он взял книгу на итальянском языке и внимательно начал ее читать, бормоча что-то себе под нос.
Подняв бровь, Джереми посмотрел на меня, будто хотел спросить:
Неужели
существуют еще такие фанатики?
Но я-то знала, что означает это бормотание доктора Матео. Он был просто
восхищен и заинтригован, занимаясь исследованием полотна и тут же находя
историческую документацию по ней. Может показаться, что эти два метода
вполне совместимы, но я знала, что большинство оценщиков пользуются лишь
одним. То есть одни полагаются на технику и лабораторный анализ, в то время
как другие доверяют огромному количеству документов из исторического архива.
И в то же время были ученые типа Матео, которые видели свою работу в
составлении кусочков одного целого, поиска одной-единственной истины,
которая была редкой, хрупкой вазой, требующей аккуратной, точной работы и
совокупного подхода.
Торопить такого человека было бы преступлением. И более того, не следовало
вести себя как адвокат, допрашивающий свидетеля. Джереми, не знавший этого
правила, начал тут же задавать вопросы:
— Вы когда-нибудь слышали имя Фабрици?
Джереми совершенно не был готов к тому, что Матео посмотрит на него с
превосходством и одновременно с непостижимым терпением.
— Разумеется, — пробормотал Матео, не собираясь вдаваться в
разговоры на эту тему.
Джереми посмотрел на меня умоляющим взглядом, а я попыталась жестами дать
ему понять, чтобы он немедленно замолчал, но Матео, увидев наши сигналы, тут
же заговорил веселым тоном.
— Вы, наверное, профессор из Америки? — обратился он ко мне,
возвращаясь к исследованию картины.
Его тон говорил о том, что он придерживается принципа сдержанного и
терпеливого отношения к людям молодым, не менее умным и образованным, но
дерзким и торопливым в силу возраста и отсутствия опыта.
— Нет, — ответила я. — Я занимаюсь историческими
исследованиями для кинематографа. Но мне часто приходится общаться с
профессорами.
В ответ Матео лишь кивнул и подвинул картину ближе к свету.
Доктор Матео был известен прекрасной интуицией и точными теориями. И когда
после очередной серии бормотаний он попросил сделать рентгенограмму картины,
я с готовностью согласилась. Когда он покинул комнату, Джереми едва держал
себя в руках.
— Это не навредит картине? — требовательно спросил он. Я покачала
головой. — Он же просто сумасшедший. Он даже не сказал нам, стоит что-
то эта картина или нет.
— Он просто не торопится с выводами, — ответила я. — Спешка
ему совсем не помощник. Разумеется, он знает, кто такой Фабрици, но не хочет
давать оценку, пока не будет уверен, что это именно он.
— Ты думаешь, это может быть кто-то другой? — настаивал Джереми.
— Возможно, копия, а возможно, и бессовестная подделка, —
предположила я. — Не знаю, что у него в голове, но, поверь мне, он
ведет себя словно ищейка, напавшая на след. Может показаться, что он не
выглядит абсолютно восхищенным, но он действительно под впечатлением.
Нам не пришлось долго ждать возвращения доктора Матео. С присущей ему
аккуратностью он положил картину на стол и снова куда-то удалился.
— Ну и куда он отправился на сей раз? — проворчал Джереми. —
Пообедать, наверное?
Отсутствовал доктор Матео довольно долго. Вернувшись со снимком, он положил
его на столик, словно врач, собирающийся поставить диагноз своему пациенту,
и посмотрел на нас с Джереми. Заметив на наших лицах тревожное ожидание, он
улыбнулся.
— Доктор, — мягко обратилась я к нему, — у вас сложилось
мнение о том, что же это может быть?
Доктор Матео походил на маленького мальчика, который собирается показать то,
что он нашел.
— Смотрите сами, — он протянул нам снимок, — вот на эти
фигуры на заднем плане. Они не очень-то хорошо прописаны. Видите?
Не дотрагиваясь до снимка, Матео мизинцем обвел контуры фигур на заднем
плане. Они были довольно нечеткими и с первого взгляда походили словно бы на
пряди волос, небрежно попавших на пленку, или просто на какие-то царапины.
Но вскоре мы поняли, что это фигуры, то ли смазанные, то ли стертые, будто
художник передумал и решил нарисовать Мадонну и младенца заново, с другого
угла.
— Это, я думаю, предварительные наброски Мадонны и младенца. Видите,
что лицо Мадонны повернуто немного под другим углом? А как она сидит? Ее
руки и положение младенца? Даже задний фон несколько переделан — окно
немного шире. Видите?
Я увидела едва заметные очертания рук и головы, а приглядевшись еще
тщательнее после того, как доктор Матео указал, на что смотреть, разглядела
фигуру младенца. Она все отчетливее проявлялась предо мной, будто художник
здесь и сейчас делал наброски своего будущего шедевра.
— Я вижу. Да, вижу, и что это значит? — воодушевленно спросил
Джереми.
— Если бы это была копия, — спокойным, размеренным голосом сказал
доктор Матео, — не думаю, что мы увидели бы наброски, написанные под
другим углом. К тому же, посмотрите, даже наброски сделаны с исправлениями.
А тот, кто делает копию, просто срисовывает то, что видит, он не творит, не
подбирает нужный образ.
— Значит, это оригинал? — спросил Джереми устрашающе тихим
голосом.
Доктор Матео медленно поднял голову, будто проснулся ото сна.
— О да, дорогой вы мой, — сказал он, — это определенно
оригинал. И не думаю, что кто-нибудь поспорит с этим.
— Не знаю, как насчет Фабрици, — сказала я, — был ли он
настолько популярен, чтобы иметь учеников. Я просто размышляю, понимаете, о
художнике эпохи Возрождения с его работой периода конца пятнадцатого —
начала шестнадцатого века. Я изучала этот период довольно детально, я
занималась семьей Борджиа.
— О да, испанцы. Вы называете вполне точные даты. Значит, вы знаете и
то, с кем мог работать этот художник. — Матео хитро посмотрел на
меня. — Фабрици было интересно работать с Людовико Сфорца в Милане,
например.
— Который был дядей первого мужа Лукреции Борджиа, — сказала я,
обращаясь к Джереми, вспоминая биографию Лукреции. — Но все ее
семейство мечтало избавиться от ее мужа. Такова политика. И она скорее всего
успела предупредить его, потому что вскоре он исчез. Ее второму мужу не
повезло так же, как и первому. На него напали однажды в темной аллее, он
выжил, но вскоре все равно умер. Когда он уже поправлялся, его убили прямо в
собственной постели. — Я повернулась к Матео и спросила: — Разве
Фабрици родом из Милана?
— Он родился и умер в Милане, — с удивлением сказал Матео, —
разумеется, он много путешествовал. После чумы, например, он отправился во
Флоренцию, где написал несколько портретов для короля Франции. К тому же
Фабрици учился в Модене, Феррара...
— О! — восхищенно произнесла я, внимательно рассматривая
удивительную постановку, точные мазки художника. — Судя по цветовой
гамме картины и по местам его пребывания, которые вы назвали, Фабрици,
возможно, учился в... — Мелькнувшая в моей голове мысль поразила меня.
Не в интеллектуальном смысле, а довольно странно, на физическом уровне,
будто яркая молния сверкнула в синем небе.
— Боже мой, — пробормотала я.
— Что? Что случилось? — требовательно спросил Джереми.
Матео лишь улыбался, прекрасно понимая, о чем я подумала и что почувствовала
в этот момент. Он был так доволен, как только может быть доволен учитель
идее ученика, к которой сам его и подвел.
— Фабрици учился у Леонардо? — прошептала я.
— Думаю, что так оно и было, — подтвердил мою мысль Матео.
— Боже мой! — повторила я.
В комнате повисла пауза, никто даже не шевелился.
— Вы же не имеете в виду... да Винчи? — робко спросил Джереми,
борясь с захватившим его чувством.
В то же время, как истинному англичанину, ему совсем не хотелось озвучивать
какую-нибудь бредовую идею.
Впрочем, Джереми выглядел забавно. Этот робкий голос был настолько
несвойствен ему, что я засмеялась и уже не смогла остановиться. Доктор Матео
широко улыбнулся и даже позволил себе слегка усмехнуться.
— Что? В чем дело? Я что-то не так сказал? — засмущался Джереми.
Доктор Матео был не из тех людей, кому доставляло удовольствие некомфортное
состояние гостей.
— Нет, мой друг, — ободряюще сказал он. — Вы совершенно
правы. У меня сложилось такое впечатление, что я уже видел эту картину,
потому что я детально изучал творчество Фабрици, я бы даже сказал, что это
мой любимый художник. Известно, что его кисти принадлежит триптих
Три
девы
. Первая картина
Обручение Марии и Иосифа
, вторая —
Мария с матерью
Святой Анной
и третья вот эта, которая годами считалась утерянной. С
первыми двумя полотнами я близко знаком, так как они входят в частные
коллекции и хранятся в семьях коллекционеров. Я потратил много лет, ожидая,
пока мне доверят доскональное изучение этих произведений. Ходили
слухи, — продолжал Матео, — что все
Три девы
— копии, а
оригиналы были украдены или уничтожены. Я, конечно, не верил подобным
мнениям. Потом говорили, что третья картина не существовала вовсе, а были
лишь наброски, поскольку Фабрици жил недолго и не успел завершить работу над
картиной. Но я слышал также, что полотно существует, обладатель просто не
хочет показывать его. И вот сейчас я нашел доказательство, которое давно
искал. — Матео повернулся ко мне и с неподдельным любопытством спросил:
— Могу я поинтересоваться, каким образом картина попала к вам?
Джереми давно был готов к этому вопросу.
— По наследству, — сказал он, — у нее есть документы,
доказывающие то, что картина была приобретена у итальянской семьи, которая
многие поколения владела этим произведением.
Покачав головой, доктор Матео вновь обратился ко мне:
— Ваша семья, очевидно, понимала всю ценность этой картины и очень
мудро поступала, что долго держала ее взаперти. Я всегда думал, что в
произведениях Фабрици — по крайней мере в
Трех девах
— я увижу не только
работу ученика Леонардо, но и руку самого мастера.
Мы с Джереми на мгновение застыли, не в состоянии произнести и слова.
— Вы имеете в виду, — Джереми первый очнулся от потрясения, —
что эта картина — оригинал Леонардо да Винчи? Что Фабрици совсем не писал
ее?
Доктор Матео поднял руки, взывая к спокойствию:
— Нет-нет! Я думаю, это совместное творение учителя и ученика. И здесь,
несомненно, есть места, где я вижу работу мастера. — С этими словами
Матео показал на пальцы Мадонны, тянущиеся к младенцу, который, в свою
очередь, протягивал свои пухлые ручки к матери. — Пальцы, складки
одежды. Я еще не уверен насчет фона.
— Но младенец, — вмешалась я, — его лицо обычно изображают
мудрым. Получаются этакие купидоны в старости. Но этот выглядит поистине
настоящим, живым ребенком.
Доктор Матео наградил меня улыбкой.
— Возможно, это потому, что Фабрици — это женщина и довольно красивая.
Она умерла в двадцать восемь.
У меня перехватило дыхание. Терпеть не могу, когда люди умирают в возрасте
меньше моего. Тогда я сама ощущаю, как невидимые часы отсчитывают и мою
жизнь. Я задумываюсь о том, как же глупо получается, что все время отдано
тебе, и ты вправе делать все, что захочешь. Я представила его — то есть ее —
старше на много лет. Сколько еще прекрасных картин могла написать эта
удивительно одаренная женщина!
Джереми, судя по выражению его лица, не задумывался настолько глубоко о
суетности жизни и недолговечности бытия. Он ждал своего часа и не собирался
покидать эту комнату, пока не услышит ответы на вопросы, за которыми и
пришел.
— Думаете, другие согласятся с вашим мнением? — начал он.
— Возможно, — пожал плечами доктор Матео. — Думаю, многие
захотят проверить мою теорию, исследовать картину и уже тогда решить. —
Он вздохнул, будто представляя споры, пререкания, лукавство, расхождение
мнений, которые вполне могли появиться в обществе. — Вы должны быть
готовы к реакции. Люди любят поспорить и побороться, когда дело касается
подобных вещей.
— Вы можете предположить, — продолжал допрос Джереми, — хотя
бы приблизительно, разумеется, если люди согласятся с вашей теорией, что сам
Леонардо работал с этой картиной, сколько она будет стоить?
Всегда очень нелегко заводить разговор о деньгах с такими людьми, как Матео,
даже если эта тема витала в воздухе в течение всей беседы. Я думала, что
Матео, возможно, будет уклоняться от прямого ответа и что-то невнятно
бормотать.
Но, глядя прямо в глаза Джереми, доктор Матео заговорил ровным голосом:
— Это зависит от многих факторов. Если выяснится, что картина не имеет
ничего общего со школой Леонардо, то не будет никакого смысла даже
выставлять ее на аукцион. Если же это потерянный оригинал, выполненный
Леонардо или даже его учеником, то она будет оценена не меньше четырех
миллионов фунтов. — И, не дожидаясь, пока Джереми что-то скажет, Матео
торжественно закончил: — Если же будет доказано, что Леонардо сам написал
хотя бы несколько фрагментов картины, цена подскочит, возможно, до десяти
или пятнадцати миллионов. Но ежели это окажется оригиналом великого
художника, то можно будет получить до сорока миллионов. А если аукцион будет
проводиться знающими людьми да еще покупатель окажется настойчив, можно
говорить и о ста сорока миллионах.
В этот момент у меня закружилась голова. Мне срочно нужно было присесть, и я
опустилась на единственный в кабинете стул за высоким деревянным столом.
Джереми, конечно, устоял на ногах, но лицо его заметно побелело. Он привык
общаться с богатыми клиентами, и, услышав такую запредельную сумму, его
словно током ударило. К счастью, появилась секретарь доктора и сказала, что
жена просит его к телефону. Извинившись, Матео вышел, а Джереми схватил меня
за плечи и сказал:
— Значит, так, эту вещь немедленно нужно убрать под надежный и
увесистый замок. В Риме есть офис моей фирмы. Они могут ее спрятать.
— Хорошо, — согласилась я, еще не придя в чувство.
— А пока мы этим занимаемся, — продолжал Джереми, — стоит
позвонить одной моей знакомой.
— На вилле, которую снимает мама, много места, так что нам не придется
жить в гостинице, — говорил Джереми по дороге в Рим. — Но нам,
конечно, придется ответить на все ее вопросы, — мрачно добавил он.
Джереми позвонил матери, чтобы предупредить ее о нашем приезде. Я же
потреб
...Закладка в соц.сетях
