Жанр: Любовные романы
Довольно милое наследство
...ные и серебряные вазы пестрели цветами, тщательно
подобранными по оттенкам, и комната благоухала их ароматами. После того как
я осталась одна, стало так тихо, что слышно было, как оседает от таяния
кубиков льда бутылка шампанского в ведерке.
Было уже пол-одиннадцатого, когда я и мой чемодан оказались в номере. День
выдался длинный. Я слишком устала, чтобы тащиться вниз, в бар на первом
этаже отеля, заполненный разодетыми в золото и шелка посетителями. Да у меня
и одежды такой не было. Но я хотела есть. В отеле подавали поздний ужин, так
что я заказала еду в номер и откупорила шампанское.
Я открыла воду в ванне и распаковала красивую длинную, до пола, ночную
рубашку, все еще завернутую в упаковочную бумагу, и дорожные тапочки. Я
сложила все это в Нью-Йорке перед самым отлетом в надежде на то, что
случится невероятное, непредвиденное и романтичное и я смогу надеть это
вместо вытянутой фланелевой футболки, в которую обычно облачаюсь в куцых
гостиничных номерах.
В люксе даже температура была правильной. Мне не было холодно, когда я
вылезла, словно Венера из волн, из мраморной ванны, наполненной водой с
розовой пеной. Потягивая шампанское, я закуталась в мягкий кремового цвета
ворсистый халат.
Я сушила полотенцем волосы, когда официант вкатил мой ужин на столике и
мастерски накрыл стол, сервировав его серебром, хрусталем, фарфором и
льняным полотенцем, таким мягким, что если положить его на колени, то
полотно не выдаст ни единой складки, оставшейся от прачечной. Нежнейший
бифштекс приготовили именно так, как я и просила — слегка
недожаренным, — и подали со спаржей и сладкой красной картошечкой,
размером с мяч для гольфа, и с настоящими французскими булочками. Поглотив
все это кулинарное великолепие, я принялась за печенье с чаем, от которого
мне стало тепло и уютно, и совершенно забыла о разнице в часовых поясах.
Бездельничая за чашечкой чаю, я заказала завтрак на специальном бланке.
Утром я решила взять кофе, вареное яйцо, гренок, джем и утреннюю газету.
Затем я переоделась в свою шелковую ночную рубашку и взобралась на огромную
кровать. Матрас был твердым, но удивительно удобным. Я опустила голову на
подушку.
Засыпая, я поблагодарила кузена Джереми за то, что он устроил мне такой
шикарный отдых. Мальчик, которого я знала когда-то, вырос в важного
лондонского бизнесмена. Интересно, как он чувствует себя, оказавшись в
ответе за семейное состояние? Его отец, дядя Питер, брат моей мамы, умер,
когда Джереми было всего двадцать пять; а его мать, тетя Шейла, англичанка
до мозга костей, чья семья самая богатая из всех, кого я знаю, до сих пор
живет в Лондоне. Я помню, как мама и тетя Шейла обменивались рождественскими
открытками раз в год, вкладывая в них короткие, но любезные письма и
фотографии меня и Джереми, за которые мне до сих пор стыдно.
Фотографии перестали присылать после свадьбы Джереми — это была последняя
фотография от них, — поскольку у меня таких фотографий не было.
Впрочем, через год Джереми развелся, никому не объяснив причин. На
фотографии его жена вышла не в фокусе, так что все, что я смогла
разглядеть, — это приятный профиль и светлые волосы.
Неужели он тоже из тех, кто ходит с раной в сердце? Взрослый Джереми на
фотографиях был чисто выбрит и выглядел как преуспевающий английский
бизнесмен, но в его глазах я все еще видела того непокорного мальчишку,
которого встретила на побережье Корнуолла.
Поначалу он сидел прямой и чопорный за столом со взрослыми, когда мы пили
чай из фарфора, который в Америке достают лишь на свадьбы да похороны. Я с
трудом ставила чашку на блюдечко под пристальными взглядами Джереми и, что
было хуже, его матери. Но однажды, когда мы играли в салки в обнесенном
стеной бабушкином саду, я смогла сбить с Джереми спесь, и мы смеялись и
шутили, как нормальные дети.
Он даже сказал мне по секрету, что точно не собирается стать очередным
англичанином в пиджаке, занимающимся
чертовски скучной
работой, как его
папаша-банкир. Он сказал, что будет путешествовать, поедет на сафари, будет
ходить по каменистым тропам, исследовать древние руины или создаст рок-
группу и станет звездой. Мне льстило, что Джереми делится со мной
сокровенным, хоть он и называл меня малявкой. Тот важный разговор
бесцеремонно прервала назойливая пчела. Спасаясь от нее, я побежала по
дорожке к дому. Джереми крикнул мне:
Замри
! — и я, не знаю почему,
доверилась ему и остановилась. Пчела сделала круг над моей головой, выходя
на позицию, чтобы атаковать, но в этот момент подскочил Джереми, взмахнул
влажным пляжным полотенцем и резко наотмашь рубанул им в воздухе. Пчела
замертво упала к моим ногам. Это было впечатляюще.
Наши мамы уже укрылись на пляже под зонтами и ждали нас. Песок под
полотенцами уже нагрелся, и Джереми позвал меня купаться. Волны бились о
камни, наполняя воздух ароматной россыпью брызг. Однако океан был таким
холодным, что дух захватывало. Я попробовала воду ногой и решила, что для
меня это слишком холодно, но тут в воду с плеском окунулась бабушка Берил,
довольно фыркая. Она помахала мне рукой и стала уговаривать меня
присоединиться к ней. Джереми скорчил рожицу, глядя на мою неуверенность, и
нырнул следом за бабушкой. Бабушка Пенелопа, стоявшая на берегу неподалеку,
заверила меня, что я не обязана этого делать, но я таки решилась и
окунулась, ахнув от холода. Моя гиперчувствительная кожа сразу покраснела. Я
поплавала немного, но вода не стала теплее, как это случалось, когда я
купалась дома, по нашу сторону Атлантики. В конце концов я выбралась из
воды, стуча зубами, с посиневшими губами, и плюхнулась на теплое полотенце,
с надеждой глядя на затянутое облаками небо. От ветерка стало лишь холоднее.
Мама Джереми, тетя Шейла, заметив, что я совсем замерзла, велела сыну
сбегать в дом, принести несколько полотенец и вытереть меня насухо, чтобы я
не подхватила воспаления легких. Он всегда был послушным мальчиком до тех
пор, пока взрослые обращали на него внимание. Он быстро сбегал за
полотенцами и, заметив, что взрослые потеряли к нему интерес и заняты
скучными сплетнями, лишь бросил мне их, а сам поспешил удалиться. Когда я
запротестовала, Джереми сказал, что я проявляю слабость, поскольку я опасный
секретный агент, меня сбросили на парашюте, я приземлилась в реку за
Полярным кругом и мне надо избежать переохлаждения.
Потом, сидя на пляже, я учила его играть в покер, хотя он утверждал, что я
совершенно не умею скрывать эмоции и все написано у меня лице. А он учил
меня азбуке Морзе. Поначалу мне нелегко давалась эта наука, но когда я
уловила суть, то поняла, как это удобно. Мы сидели за обеденным столом, и
дядя Питер поставил какую-то ужасно старую и неинтересную музыку. Джереми
решил, что слушать это невыносимо, и стал отбивать мне сообщение пальцем по
ножке стола.
Убогая музыка
. Отстучал он. Я удивилась и посмотрела на него, но его лицо
осталось бесстрастным, как у настоящего секретного агента. Он дразнил меня,
потому что я часто употребляла слово
убогий
.
Ч-е-р-т-о-в-с-к-и-с-к-у-ч-н-а-я
. Согласилась я, отстучав на ножке его
любимую фразу. Вообще-то мы были вполне благочестивыми детьми, но, похоже,
друг в друге мы разжигали озорство.
— Что это за шум? — спросила мама, посмотрев на меня через стол.
Я невинно отвела взгляд. Джереми кашлянул. Дядя Питер подозрительно взглянул
на него. Я затаила дыхание. Мы принялись за еду, а взрослые вернулись к
своим разговорам.
Джереми подождал, пока музыка заиграет громче, и снова застучал.
Ненавижу горох
.
Я не могла поверить его дерзости. Я опустила взгляд, чтобы не прыснуть от
его ухмылки. Но я не успела отстучать ответ, мама Джереми подняла голову.
— Я тоже что-то слышала, — сказала она.
Бабушка Берил озадаченно посмотрела по сторонам. Но тетушка Пенелопа
понимающе переводила взгляд с Джереми на меня. Она улыбнулась и сказала:
— Да, наверное, это снова прибежали мыши.
Даже сейчас, много лет спустя, сонно развалившись на огромной постели и
прислушиваясь к шуму ночного Лондона, воспоминания детства казались мне
такими живыми, словно все это случилось вчера. Со временем всегда так. Целые
года порой проходят незаметно, а какие-то моменты остаются в памяти
навсегда. Я медленно погрузилась в первый за несколько недель здоровый
глубокий сон. И до того самого момента, как появился завтрак — а с ним и
Джереми, — я не пошевелила и пальцем.
Глава 5
Джереми вошел в комнату, за ним следом вошел официант. На кузене был темно-
синий костюм, в руках он держал кожаный кейс, а выглядел он серьезным и
важным. Я приняла их обоих по-царски, сидя на диване, перед которым стоял
обеденный столик. На самом деле я просто спряталась за стол, чтобы они не
заметили чего лишнего под коротенькой ночной рубашкой. Джереми подошел ко
мне, наклонился над столом и, словно муж, вернувшийся из дальней поездки,
чмокнул в щечку. Он поцеловал меня нежнее, чем обычно целуют двоюродную
сестру, но все же не настолько, чтобы разглядеть за этим что-нибудь
неподобающее. Я уловила тонкий мужской аромат, в котором читались бергамот,
лимон, соленый морской воздух и запах денег.
— Здравствуй, Пенни, — сказал Джереми, а официант тем временем
скромно расставил тарелки и вышел, закрыв за собой дверь.
Я жестом предложила Джереми сесть на роскошный стул перед столом, поскольку
он таким взглядом смотрел на еду, что я без труда разглядела за чопорным
фасадом голод и усталость.
— Надо же, та самая Пенни Николс, — сказал Джереми, когда сел,
оглядывая меня с головы до пят. — Выросла, но я тебя все равно
узнал. — Я почувствовала себя так, словно волосы у меня забраны в
хвостики, чего, правда, никогда не было, и напустила на себя важный вид.
— Угощайся кофе и, Бога ради, помоги мне все это съесть, — сказала
я. — Они принесли два яйца и целую корзину хлеба. Если будешь хорошо
себя вести, то можешь взять и то и другое.
И после непродолжительных
ах не стоит
и
ну раз ты настаиваешь
он
набросился на еду, словно мальчишка.
— Спасибо. Вчера вечером я был в Брюсселе, — сказал
Джереми. — Только утром прилетел. Хотел закончить свои дела, чтобы
вплотную приступить к нашим.
Пока мы ели, я исподтишка поглядывала на него. Боже, он был немилосердно
хорош собой. О да, он тоже вырос, стал серьезным и мужественным и сильно
отличался от того долговязого мальчишки, каким я запомнила его. Его темные
вьющиеся волосы были острижены намеренно небрежно, но явно за немалые
деньги. Его кожа была гладкой, как сливки в кувшине, что неудивительно для
человека, выросшего в безмятежной обстановке с полной уверенностью, что ему
никогда не придется голодать. Лишь вокруг глаз и губ было несколько
морщинок. Его голубые глаза, обрамленные длинными ресницами, казались
холодными и далекими, словно море, но стоило сказать что-нибудь забавное,
как они загорались огоньками веселья и интеллекта, придавая их обладателю
вид добрый, дружелюбный и даже мягкий.
Я подумала, что это должно помогать ему в работе. В непростой жизненной
ситуации вам как раз нужен именно такой адвокат, поскольку за кажущейся
вальяжностью и спокойствием чувствовалась жестокая фация пантеры, готовой
нанести молниеносный и смертельный удар, если потребуется. Его костюм цвета
ночи был превосходно скроен в городском стиле, не то что мешковатые костюмы
людей среднего возраста. На нем была белая рубашка в тонкую голубую полоску
и винного цвета неширокий галстук; хорошие ботинки, не слишком поношенные и
не сверкающие новизной витрин; и дорогие носки — ага, вот где он проявил
свой бунтарский дух: носки были в целом спокойных тонов, но поверх шла нитка
ярко-красного цвета, переплетающаяся в сумасшедший узор.
— Мама считает, что с моей стороны непростительно было не встретить
тебя в аэропорту, — сказал Джереми, наливая кофе сначала мне и только
затем себе. — Она приглашает тебя на чай сегодня днем, если, конечно,
ты выдержишь.
Вот черт! Во-первых, я должна была первой спросить про тетю Шейлу. И во-
вторых, я с ужасом подумала о том, что мне придется предстать перед тетей
Шейлой и я буду чувствовать себя под ее пристальным взглядом совсем неловко
и думать, не стоило ли сходить к парикмахеру перед встречей, потому что
волосы мои выглядят отвратительно. Но тут я заметила, что Джереми смотрит на
меня и понимающе улыбается, так что я сказала самым обычным тоном:
— Разумеется. Кстати, как дела у тети Шейлы?
— Мама невыносима, как всегда, — загадочно ответил он, помешивая
сливки в кофе.
— Помню, как твои родители перед ужином всегда пили вкусные коктейли и
слушали Герба Алперта по стерео.
Джереми поморщился:
— Ага, это папа любил слушать. Мама предпочитала
Битлов
и
Роллингов
, как и твои родители.
— Она была стилягой или рокером? — спросила я, приноравливаясь к
нашему старому стилю общения.
— Да дилетантом она была, — сказал Джереми как-то грустно.
— Помнится, она как-то рассказывала мне, что целовалась с Полом
Маккартни.
Джереми бросил на меня взгляд, потом опустил глаза, смутившись за мать.
— Она до сих пор рассказывает об этом всем, — пробормотал он и
надкусил круассан.
— А почему бы и нет? — пожала я плечами. — Это же
исторический момент.
Было в его ироничном тоне и безупречных манерах что-то настолько знакомое,
что я подумала:
А ведь я помню этого парня
. И спустя столько лет его мать
до сих пор давит на него. Я уже и забыла, что такое возможно. На самом деле
я никогда толком не понимала, что именно мешает Джереми жить в ладу со
своими родителями. Когда мы были детьми, я думала что это связано с тем, как
невыносимы взрослые в целом. Впоследствии я поняла, что мои детские
представления были недалеки от истины.
— А как тетушка Нэнси и дядюшка Джордж? — спросил Джереми, ему не
терпелось сменить тему, которую, если честно, он сам предложил. — Твой
отец еще готовит копченое мясо? Это было просто невероятно вкусно! Баранина,
фазан и эта картошечка, м-м-м... а соус?..
— Неужели он готовил для вас? Как ты все это помнишь? — спросила я
удивленно.
— Разве такое можно забыть? — ответил он. — У меня депрессия
была в течение недели после того, как он уехал. Ведь после этого мы снова
вернулись к безвкусной вареной еде. Ты и твои родители для меня были как
люди из книги. Я ведь, если честно, действительно верил, что частный
детектив Пенни Николс — это ты.
В его тоне я уловила легкие нотки насмешки. Я подняла глаза и заметила, как
он смотрит на меня, на линию моей шеи, уходящую вниз за вырез ночной
рубашки. Ни один мужчина не может удержаться от этого, когда встречает
женщину. Он быстро отвел взгляд и сделал вид, что занят кофе. Я делала все,
что в моих силах, чтобы не покраснеть. Передо мной лежала свежая газета, и я
стала вчитываться в заголовки. Так мне немного удалось успокоиться, привести
мысли в порядок, хотя и не полностью. Я сосредоточилась на информации об
убийствах, войнах, политических скандалах. Меня устраивала любая информация,
лишь бы это не было связано со мной лично. Я вдруг поняла, что не готова ко
взрослому общению с Джереми. Но я определенно буду пытаться.
— А ты все тот же мальчишка, что спас меня от страшной пчелы, излупив
ее до смерти пляжным полотенцем? — спросила я.
На его бледных щеках зарделся было легкий румянец, но тут же пропал. Так-
так. Я подметила, что он тоже умеет краснеть.
— Ну должен же я был что-то предпринять. Из-за тебя нас обоих могли
искусать, — сказал Джереми, глотнул кофе и кашлянул неуверенно. —
Мне надо заскочить в офис и забрать кое-какие бумаги. Но прежде чем
встретиться со стервятниками, я хочу, чтобы ты знала кое-что. Завещаний два:
одно на английском и второе на французском, потому что у двоюродной бабушки
Пенелопы была недвижимость в обеих странах. Французское завещание новее,
потому что она заменила старое французское завещание, которое было написано
еще в пятидесятых, по которому все французские активы делились между ее
братом — это двоюродный дедушка Роланд — и сестрой, двоюродной бабушкой
Берил, которые на тот момент оба были живы. Но поскольку двоюродная бабушка
Пенелопа пережила их, то она переписала французское завещание и включила в
него младшее поколение — тебя, меня и Ролло-младшего. Перед смертью она
назначила меня судебным исполнителем по завещаниям. Ее французский адвокат
вышел на пенсию, а его партнеров она никогда не любила. Так что она поручила
все дела моей фирме.
— Как она умерла? — осторожно спросила я.
Джереми выглядел по-настоящему расстроенным.
— Тихо, в своей постели, — ответил он. — Доктора считают, что
она умерла во сне. Сердце не выдержало, но они говорят, что ей не было
больно... — Он остановился. — Она пыталась позвонить мне в тот
день. Я был в Японии. Не смог ей перезвонить вовремя. Она мне
нравилась, — сказал Джереми отстраненно. — Редко кто из пожилых
людей сохраняют в старости ясность ума и живут достаточно полной жизнью,
чтобы любить молодых. Я, правда, с ней редко общался. Последний раз я
приехал к ней в лондонскую квартиру на обед, когда она пригласила меня
поговорить о завещании. О себе она ничего не рассказывала, все расспрашивала
про меня и мою жизнь. Так что я даже подумать не мог, что ее что-то
беспокоит.
— Значит, она была одна, когда умирала? — спросила я.
Джереми кивнул. Мне вспоминалась старая римская поговорка: живи своей
жизнью, потому что умрешь своей смертью. Я напомнила себе, что решила жить
настоящим.
— А о каких стервятниках ты говорил? — осмелилась я спросить, хотя
уже догадывалась, о ком идет речь.
— Конечно, Ролло-младший и его мамаша. — Джереми с насмешкой
посмотрел на меня.
— Я с ними никогда не встречалась.
— Нет? Хм, Дороти богата сверх всякой меры, но Ролло-младшему и двух
пенсов за всю жизнь не дала, так что он всегда предпочитал общаться с
нами. — Опять этот недобрый ореол вокруг имени Ролло. — Хотя отец
Ролло оставил ему денег, — добавил Джереми озадаченно. — И
довольно много, но они разбиты на доли, и он получает их ежемесячно
небольшим платежом, так что все убегает у него сквозь пальцы словно песок.
— Ролло-младшему должно быть где-то шестьдесят с небольшим? —
спросила я из любопытства.
Джереми кивнул.
Я подумала над этим.
— По-моему все люди становятся стервятниками, когда дело доходит до
дележа наследства, — сказала я. — Зубами готовы вгрызться в то,
что осталось от чужой жизни.
Джереми улыбнулся.
— У тебя не получится, даже если ты сильно постараешься, — сказал
он.
Это прозвучало скорее как комплимент, но я почувствовала себя уязвленной.
Ведь, в конце концов, он не видел меня много лет. Откуда ему знать, что я не
превращусь в хищницу, если понадобится?
У Джереми зазвонил мобильный телефон, он быстро достал его и стал говорить
тихо, но уверенно, бросая в основном скупые
да
,
хорошо
,
верно
. Когда
он убрал трубку, то выглядел немного расстроенно. Заметив, что я смотрю на
него, Джереми кивнул, извиняясь.
— Прости, но мне надо ехать в офис. Вот адрес, где будет оглашено
завещание. Это квартира бабушки Пенелопы в Белгрейвии. Будет лучше, если мы
встретимся там, а не приедем вместе. Я оставлю внизу свою машину с шофером,
так что ты не заблудишься, а сам возьму такси.
Когда он упомянул о машине, я вспомнила, что хотела спросить его кое о чем.
— Джереми, — начала я, все еще немного колеблясь, — прости,
что спрашиваю, но кто платит за все это? Отель, машина...
Он посмотрел мне в глаза.
— Ты, разумеется, — сказал он с ухмылкой.
Я скорчила мину, которая должна была означать, что хоть порой я и кажусь не
от мира сего, но все же еще не полная идиотка.
Он протянул руку и взъерошил мне волосы.
— Контора, детка, — сказал он. — Твой отец настоял на том,
чтобы оплатить перелет, но остальные расходы за мой счет. Твои родители, в
конце концов, мои клиенты. Ладно, заканчивай сборы и давай не долго. В
девять нужно быть на месте.
Я, конечно, была благодарна Джереми за щедрость, но его наставительный тон и
намеки на мою непунктуальность напомнили мне о том, как он порой раздражал
меня. Что-то в его надменной вежливости так и подмывало меня надеть маску
дурно воспитанной американской шпаны — к коей я, разумеется, никогда не
относилась, — лишь бы сбить с него эту спесь. Я помню, что, когда мне
было девять, я много думала над этим и пришла к выводу, что он специально
так себя ведет, чтобы заставить меня быть провокатором, поскольку в глубине
души он был плохим мальчиком и хотел, чтобы кто-нибудь вытащил на свет божий
его второе
я
. Но вместо того чтобы проглотить наживку, я научилась
добродушно подшучивать над его потугами, словно в словесный теннис с ним
играла.
— Веришь или нет, — начала я своим привычным насмешливым
тоном, — но я мастер по сдаче работ в срок. Я ведь все-таки в
киноиндустрии работаю, а там время — деньги. И вообще, с твоей стороны это
грубо, ничего не спросить о моей работе. Это довольно интересно.
Джереми удивился, потом покачал головой с притворным неодобрением.
— Только американцы с ходу спрашивают о работе, — проинформировал
он и направился к двери. — Мы, европейцы, тоже об этом думаем, но
никогда не спрашиваем сразу. Кстати, раз уж мы об этом заговорили, у тебя
нет знакомой симпатичной актрисы, с которой ты могла бы меня познакомить?
— Ларима, — автоматически сказала я. — Мы как раз заканчиваем
картину, в которой она занята.
Джереми поднял бровь, явно заинтересовавшись:
— Правда? — Он наклонил голову набок, словно обдумывая
предложение. — Нет, пожалуй, я не ее тип, — сказал он
задумчиво. — Не хочу давать ей яхту для вечеринок. — Он
ухмыльнулся. — Ладно, я пошел. Увидимся в девять. Не опоздай, — не
удержался он уколоть напоследок и мягко закрыл за собой дверь.
Я посмотрела на часы, большую, отделанную золотом красоту на каминной полке
с круглым перламутровым циферблатом, окруженным скульптурками в греческом
стиле. Джереми был прав. Времени осталось немного. Я пошла в душ. Напор воды
был хорошим, и я быстро пришла в чувство. А может, я пришла в себя от того,
что Джереми ушел и я смогла здраво мыслить? В любом случае я только сейчас
поняла, что забыла задать ему самый главный вопрос: что же двоюродная
бабушка Пенелопа завещала нам?
Более того, думала я, растирая себя кремового цвета полотенцем, Джереми не
вызвался рассказать мне ничего об этом. Может, существует какой-то закон,
запрещающий разглашать информацию до прочтения завещания? Или он опять в
европейском стиле ждет, пока я сама его спрошу, и только затем расскажет?
Возможно, я уже провалила свой первый экзамен на зрелость. Но потом я
сказала себе, что Джереми и его родители всегда стремились показать свое
превосходство над окружающими; трюк заключался в том, чтобы не пойти у них
на поводу, не потерять дар речи от смущения и не выставить себя дураком.
Довольная своими умозаключениями, я сложила ночную рубашку, блузку цвета
слоновой кости, черные домашние тапочки и достала из чемодана пару новых
носков. А еще достала сумочку из итальянской кожи, которую купила со
скидкой, а потому по разумной цене. Одна пожилая дама, с которой я работала
какое-то время, научила меня делать профессиональный макияж, так что я
привела себя в порядок не спеша и со знанием дела. Волосы выглядели на
удивление хорошо, хотя я только расчесала их. Никакого парфюма и самую
малость украшений — только скромные серьги с бриллиантами и кулон с
бриллиантом приличного размера, который подарили мне родители на окончание
школы.
Ну вот, теперь все. Я посмотрелась в зеркало. Все выглядит как надо, кроме
глаз. Уж слишком они честные и напуганные.
— Расслабься, —
...Закладка в соц.сетях
