Жанр: Мемуары
Жизнь на самоа
...ри принес старую фотографию своего отца, чтобы посоветоваться, можно ли
сделать с нее увеличенную копию. У отца некрасивое, но умное лицо, похожее на
лицо Генри, и очень смешной наряд. На нем, по видимому, белая лавалава и
старомодный женский лиф на бретельках, надетый поверх шемизетки, воротник
которой заколот золотой брошью. Комично выглядят вытачки, рассчитанные на бюст.
Венок на его голове раскрашен фотографом, а брошь тщательно позолочена.
Пришлось учинить суд над женой Лафаэле. Проку от нее не было ни малейшего,
а тут Генри заподозрил, что она таскает сахар и сухари.
Приходила очень симпатичная старушка от Лишера и просилась на должность
прислуги. Я ухватилась за это предложение, но Лишер не может отпустить ее. У нее
манеры театральной графини и необыкновенно живое и выразительное лицо. Она
жаловалась на голод и прижимала руки к желудку, показывая, что там всегда пусто.
На их участке нет ничего, кроме травы, сказала она, ее оставили там одну без
всяких продуктов; обо всем этом я слыхала и раньше.
"Погляди! - восклицала она. - Живот совсем нет, тожесамо, как буллимакау!
" Жаль, что я не могла сфотографировать ее в этот момент. Она широко раскинула
руки с растопыренными пальцами, выпучила глаза и расслабила челюсти, так что рот
раскрылся и нижняя губа отвисла, как у покойника. Она просидела так несколько
мгновений, не шевелясь, точно окаменев от ужаса собственного положения.
Позавчера она пришла ко мне в сопровождении своей сестры, когда я
занималась прополкой. Обе сразу включились в работу, и старушка не разгибалась
до самого обеда. Часом раньше сестра сбежала под каким-то незначительным
предлогом, а до этого, едва она останавливалась передохнуть, как старушка
заставляла ее опять браться за дело.
Мистер Хэй, несмотря на торжественное обещание Льюису не использовать
лошадей для перевозки собственных грузов, делает это всякий раз, когда прибывает
пароход. Мне известно также, что в Апии он целый день развозил на них товары с
парохода по немецким лавкам, солгав мне, что подковывал лошадей. Перед прибытием
парохода он объезжает все места, где сделал закупки, и, собрав товар, заставляет
наших бедных "вождей" тащить груз в Апию. Однажды я видела, как он тайком
переправлял от Шмидта ящики примерно с тысячью апельсинов. Думаю подождать еще
несколько дней и отказаться от услуг этого "честного" фермера. В субботу
прибывает "Уэрриор", следовательно, в пятницу "джентльмен" начнет стаскивать
сюда продукты, закупкой которых он сейчас занят. В четверг вечером я хочу
объявить ему расчет, так что он останется при всех своих товарах, не имея
возможности их вывезти.
Ллойд захватил из Сиднея от Стронгов нескольких представителей их
кошачьего семейства. В пути погиб один котенок, раздавленный во время бури, а
кошечка, по имени Мод, удрала, но капитан думает, что она все еще на корабле. Он
попытается поймать ее и пришлет со следующим рейсом "Любека". Итак, прибыли
только двое: Матушка и Генри. Наш собственный кот Патч вырос здесь один без
всякого кошачьего общества. Я считала, что он обрадуется компании, но он крайне
негостеприимен и держит Матушку и Генри в постоянном страхе.
Пришел Лафаэле и рассказал о серьезном оскорблении, нанесенном ему
американским матросом. Мистер Уиллис, наш консультант по плотницкой части, и
Ллойд пошли с ним подать жалобу американскому консулу.
Мистер Кинг, питающий явное пристрастие к спиртному, испробовал все
способы добиться желаемого. Так, прошлой ночью у него вдруг сделался приступ
острых болей в желудке. Но получил он, к своему разочарованию, только несколько
капель опия. Не знаю, где тут правда, во всяком случае сегодня он решительно
отказался ограничиться небольшой порцией зеленых бобов и прямо с ужасом
отшатнулся от предложенной ему дозы слабительного. Он никак не расстанется с
необоснованной уверенностью, что бутылка бренди всегда должна стоять наготове
для каждого, кто захочет к ней приложиться. Но, как выражается Генри, это
благородный дом, а не портовая лавка. Видно, наш юный друг еще требует хорошей
школы. Пока что все его хлопоты только о том, чтобы как следует приготовиться к
работе. Он с большой охотой заказывает для этой цели все виды дорогостоящих
инструментов. Боюсь, что, наняв его, мы совершили ошибку. Но поскольку прежде мы
так дружно были разочарованы столь милым нам теперь Генри, я пока воздержусь от
окончательного суждения. Кинг предлагает, чтобы я послала деньги его кузине на
"обмундирование" и дорогу. И, когда та приедет, они поженятся. По его
заверениям, она будет очень полезна здесь в качестве компаньонки миссис
Стивенсон, само собой разумеется при условии, что ей не придется выполнять
лакейских обязанностей.
Я рассчитываю, что сама заменю миссис Стивенсон компаньонку в той мере, в
какой ей это понадобится. Не знаю также, о каких лакейских обязанностях может
идти речь в таком доме, как наш. Я сама почистила сегодня свои ботинки,
поскольку прекрасно справляюсь с этой задачей и рада убавить Паулю хоть немного
работы. Я готова чистить обувь для любого человека в этом доме, если сам он не
имеет на это времени, а ботинки необходимо почистить. Тропический лес не место
для аристократических компаньонок. По крайней мере я не представляю себе, что у
меня нашлись бы средства на то, чтобы выписать такую особу. Ну, а мистер Кинг
может доставить сюда хоть целый придворный штат - на собственные деньги.
В Сиднее Льюис слег с лихорадкой, и за ним ухаживала его мать. Когда он
немного оправился, они приплыли на "Любеке" на Самоа. Старшая миссис Стивенсон
впервые увидела Уполу, Апию и Ваилиму в самом начале марта. Она застала Фэнни в
прекрасном виде и, как всегда, занятой садово-огородными работами. Распорядок
дня в Ваилиме поразил ее своей примитивностью: завтрак в 6 часов утра, второй
завтрак - в 11, обед - в 5.30 дня. Около 9 часов вечера Льюис съедал сухарик и,
выпив немного разбавленного водой виски, ложился спать. Она чувствовала себя в
Ваилиме неуютно во многих отношениях, поэтому было решено, что она вернется в
Сидней и переждет, пока условия существования в Ваилиме улучшатся. Тем временем
Льюис быстро поправился.
Льюис. 19 марта
Еще до восхода солнца, в 5.45 или 5.50, Пауль приносит мне чай, хлеб и
пару яиц и примерно в 6 я уже за работой. Пишу в постели. Постель состоит из
одних циновок, никаких матрацев, простынь и прочей мерзости - только циновки,
подушка, одеяло, так я работаю часа три. Нынче утром на часах было 9.05, когда я
отправился на берег ручья продолжать расчистку и трудился, умащая землю лучшим
из удобрений - человеческим потом, - до 10.30, пока с веранды не прогудела
раковина. Следующая еда у нас в одиннадцать. Около половины двенадцатого я
попытался (в виде исключения) снова писать, но ничего не вышло, так что в час я
опять был на пути к своему участку и проработал там без отдыха до трех. Наша
следующая еда в половине шестого, и в промежутке я читал "Письма" Флобера. Поел,
и мы с Фэнни - она из-за насморка, а я по причине усталости - забрались в мою
берлогу в недостроенном доме, где я сейчас пишу тебе под аккомпанемент
плотничьих голосов и при свете - прошу прощения, в сумраке трех дрянных свечей,
пробивающемся сквозь мою москитную сетку. А так как в деле участвуют еще плохие
чернила, я пишу совсем вслепую и могу только надеяться, что тебе будет дано
прочесть то, что я пишу, но чего сам не вижу.
Выше я говорил об усталости. Это слишком мягкое выражение. Спина ноет хуже
больного зуба. А когда лягу спать, я знаю - для нас с Фэнни это уже привычно, -
что, закрыв глаза, увижу бесконечное живое море трав и сорняков, причем каждое
растение четко и во всех подробностях. Так что, хотя тело мое находится в
бездействии, я буду еще часами продолжать умственную часть работы, отделяя
ядовитые растения от полезных. И во сне я буду тащить из земли упрямцев, терпеть
ожоги крапивы, уколы шипов на цитронах {5}, яростные укусы муравьев и несносное,
раздражающее противодействие тины и ила, увертки скользких корней, мертвую
тяжесть зноя, внезапные порывы ветра, невольный испуг от птичьих криков в
соседнем лесу, напоминающих зов или смех или сигнальные свистки, - и буду заново
переживать все дела прошедшего дня.
Хотя пишу я мало, время прополки я провожу в постоянной мысленной беседе и
переписке. Еще не успев выдернуть сорняк, я уже сочиняю фразу, сообщающую тебе
об этом событии. Она не превращается в написанную (autant en emportent les
vents) {А уж их унесло ветром (франц.) - Прим. пер.}, но намерение существует, а
для меня в некотором роде - и общение. Сегодня, например, у нас с тобой
произошел серьезный разговор. Я работал как вол, и от жары, наступившей после
ливня, пот так и капал с кончика моего носа. Тут ты как будто спросил, счастлив
ли я, по-честному? Счастлив? (Это уже я сказал.) Я чувствовал себя счастливым
только однажды: это было в Йере {6} и кончилось от разных причин - упадка
здоровья, перемены места, большего достатка, из-за возраста, крадущегося по
пятам. С той поры, так же как и до нее, я не знал и не знаю, что это такое. Но
мне по-прежнему знакома радость. Радость, имеющая тысячу лиц, из которых ни одно
не совершенно, говорящая на тысяче языков, и каждый из них ломаный,
протягивающая тысячу рук, но все с царапающими ногтями. На первое место я ставлю
удовольствие расчищать лес в одиночестве над говорливой водой, среди высоких
деревьев, молчание которых нарушают лишь бесцеремонные крики птиц. Перебирая
события моей жизни, глядя вперед и назад, поворачивая все и так и эдак, я - хоть
и очень был бы не прочь перемениться сам - не стал бы ничего менять в теперешних
обстоятельствах, разве только если бы от этого зависело твое появление здесь.
Фэнни. 28 марта
Давно я ничего не записывала в дневник, а произошло за это время немало.
Во-первых, у нас был, по выражению одних, крепкий ветер, по мнению других,
ураган. Здесь, наверху, он дул с большой силой. В течение нескольких дней шквал
следовал за шквалом без перерыва. Однажды после полудня барометр (я взяла его
взаймы у мистера Мурса, чтобы было пострашнее) упал очень низко, а ветер все
нарастал. Я решила, что благоразумнее приготовиться к худшему: переправила в
конюшню постельные принадлежности, свечи и т. д. и натянула там москитные сетки.
К несчастью, в этих хлопотах я наступила босиком на гвоздь, который глубоко
врезался в подошву. Я заковыляла к дому, чувствуя невыносимую боль. У Ллойда
оказалось немного кокаина - крошечный пузырек. Приложила кокаин к ранке, боль
стала немного глуше, но и только. Ветер усиливался с каждой минутой, дождь лил
потоками. Жалкое состояние сидеть беспомощной, когда в любой момент может
возникнуть необходимость спасаться бегством. Дом раскачивался и скрипел самым
угрожающим образом. При одном порыве ветра он накренился так сильно, что,
казалось, ему пришел конец.
- Ллойд, я не могу больше! - закричала я. - Тебе придется отнести меня в
конюшню.
Было уже темно, хотя и не очень поздно. Ллойд протащил меня половину пути
и вынужден был передохнуть. Он опустил меня в лужу, и я стояла, как журавль, на
одной ноге, пока Ллойд собирался с силами. До сих пор он нес меня на руках, как
младенца, что было нелегкой задачей, учитывая темноту и ненадежность тропинки.
Поэтому он предложил нести теперь на спине и наклонился, чтобы я могла
забраться. Я старалась следовать его инструкциям и, как мне казалось,
действовала толково, но он сразу завопил: "Господи, я не ожидал, что ты
обрушишься на меня таким образом! " Несколько ужасных секунд мы шатались,
стараясь сохранить равновесие, близкие к тому, чтобы кувыркнуться в грязь.
Добравшись до конюшни, мы обнаружили, что дверь заперта, а ключ мистер
Кинг унес с собой в беседку. И я осталась у порога, дрожа от холода и
захлебываясь от дождя. Со всех сторон слышался скрип деревьев. Одно качнулось
так близко надо мной, что я в страхе отползла на четвереньках по грязи к более
защищенному входу. Казалось, прошло бесконечно долгое время, пока явился Ллойд с
ключом и фонарем.
В первую ночь я спала в каморке, где хранится сбруя, но дождь заливал
туда, так что скоро вся она была полна воды. В следующую ночь я перешла
непосредственно в конюшню к Ллойду и мистеру Кингу и заняла одно стойло. Пауль
наотрез отказался покинуть дом. "Если что-нибудь случится, - сказал он, - я
должен быть на месте". И он до тех пор насмехался над несчастным, серым от
страха Лафаэле, пока тот тоже не согласился остаться на опасном посту. Однако
нельзя сказать, что поведение его было особенно героическим: он беспрестанно
распространялся о своих страхах.
"Очень много страшно, - жаловался он, - сон нет, ничего делай нет, очень
много страшно. Всегда холод - вот так". И он содрогался, чтобы показать,
насколько его нервы в плену этих страхов.
В течение нескольких дней мы жили в конюшне, непрерывно выметая оттуда
воду, спали в сырых постелях, и, что было самое нестерпимое, нас поедом ели
москиты. Когда после долгих дней этого жалкого существования буря наконец утихла
и я кое-как доковыляла до дома, обнаружилось, что внутри все намокло и покрыто
плесенью, а сам дом сильно накренился. Горестнее всего было, что ужасно
поранился белый конь. Когда я видела лошадей в последний раз, они метались,
словно безумные, скакали, брыкались и становились на дыбы. По-видимому, ветер
сорвал тяжелую ветку, и, падая, она одновременно задела проволоку и нашего
бедного "вождя". В панике конь запутался в проволоке и потом выдирался оттуда.
Прошли целые сутки, прежде чем явился мистер Хэй, а сами мы не знали, что
делать. Пауль, полумертвый от усталости, отправился спать, но мысль о раненой
лошади мешала ему уснуть. В конце концов он встал, оделся и пришел ко мне за
советом. Я приготовила кровоостанавливающее, и Пауль сделал перевязку. К тому
времени как пришел Хэй, рана уже сильно воспалилась.
Вскоре после бури прибыл "Любек" с Льюисом, который совсем разболелся, и
его матерью, приехавшей ухаживать за ним. Совершенно ясно, что он должен жить в
Южных морях, никакой другой климат ему не подходит. Миссис Стивенсон привезла с
собой собственную софу, что явно говорило о ее намерении остаться здесь. Однако
теснота, постоянные дожди и отсутствие всяких удобств оказались для нее
невыносимыми, так что она пробыла лишь до отплытия "Любека". Она так
сосредоточилась на мысли об отъезде, что, когда я случайно разбудила ее как-то
ночью, бедняжка села в постели и потребовала свою лошадь. Мне очень обидно, что
она познакомилась с усадьбой в таком "сыром" состоянии. Когда она приедет
вторично, все будет по-другому, потому что дом почти готов и мебель уже в пути.
Фэнни. 2 апреля
Наша семья выросла на одного, а может быть, и на двух человек. Эмма -
рослая самоанка угрюмого вида, рекомендованная Меланой, - помогает Паулю на
кухне и, если все пойдет ладно, должна стать нашей прачкой. Второй - маленький
седой малаец, которого я зову Мэтом. Он появился на днях у дверей кухни и,
расплываясь в искательных улыбках, попросил работы любого сорта.
- Сколько же ты хочешь получать? - спросила я.
- Сколько дашь, - ответил он. - У меня нет папа, нет мама, ты тожесамо,
как мама.
Кажется, я "тожесамо, как мама", довольно многим людям.
Эмма была одновременно смущена и шокирована, когда я затронула вопрос об
оплате, но в то же время потихоньку справлялась у Пауля, сколько, по его мнению,
она получит. Я посоветовалась в городе, и мне сказали: восемь долларов в месяц
ей и столько же Мэту.
У одного из плотников позавчера был приступ фи фи {7}. Странно, что еще ни
один врач не занялся болезнью, столь распространенной в Южных морях, и, как я
думаю, в большинстве тропических областей. Много лет назад в Индиане {8} я знала
одну старушку со слоновой болезнью ноги. Это явно связано с малярией, и в то же
время я не встречала случая, который не начинался бы с ранки на ноге или ступне.
Плотник принял дозу ипсомовой соли вчера вечером и сейчас сказал мне, что
благодаря этому чувствует себя значительно лучше. У заболевших обычно раз в
несколько месяцев повторяются приступы лихорадки, во время которых пораженное
место распухает. Опухоль уже не спадает, а только увеличивается с каждым новым
приступом. Я, кажется, напишу об этом в "Ланцет" {9}.
Миссис Стивенсон прислала мне с последним пароходом американских орехов и
сухих фиников. Я хочу попытаться вырастить из них деревья. В соответствии с
инструкцией Кью Гарденс {10} я разбила скорлупу и достала зерно целиком. Эмма
делает из листьев кокосовой пальмы корзиночки, куда мы посадим зерна, как это
практикуется с семенами какао. Потом их высаживают в землю вместе с корзиночкой,
чтобы не повредить корней.
Огород мой в плачевном состоянии из-за сорняков, но в некоторых местах мне
удалось поддержать порядок. Там сидят большие зеленые перцы все в плодах,
немного длинностручковой фасоли, несколько кустиков помидоров, растут баклажаны,
а также два корешка сельдерея (достаточно на заправку супа), да еще спаржа,
которая, по-видимому, чувствует себя прекрасно. Посаженные некоторое время назад
груши авокадо процветают, так же, как и все кокосовые пальмы.
Лафаэле сообщил нам интересные сведения об управлении его родным островом
Фатуна {11}. (Я забыла название и только что спросила его у Лафаэле. Туземная
вежливость не позволила ему прямо ответить: "Фатуна". А вдруг я считаю иначе?
"Остров зови Фатуна, я думай", - сказал он.) На этом хорошо управляемом острове
каждый под страхом наказания обязан иметь пятьдесят свиней, определенное число
птицы и собрать за сезон установленное количество таро, бананов на корм свиньям
и кокосовых орехов. В сезон посадок каждый должен посадить то, что установлено
законом, и в определенном количестве. Посягательство на чужие поля наказывается
очень строго, так же как воровство и - что особенно мудро - нарушение договора.
В Фатуне за нарушение договора человек платит пять долларов, а в случае неуплаты
виновный обязан отработать на короля.
Наше здешнее правительство очень неповоротливо; вожди Маноно {12} ведут
себя вызывающе. Они явились вручать подарки главному судье все тщательно
разубранные в сопровождении не менее трех тысяч человек. Говорят, на Самоа
никогда еще не видели такой красивой процессии. Но их ораторы держали обидные
речи и называли королем Матаафу. Главный судья попытался пресечь эти бунтарские
выступления, но не мог заставить их замолчать, и дело кончилось тем, что
Малиетоа и главный судья удалились, а ораторы продолжали говорить. Мне кажется,
следовало действовать более решительно.
Ллойд и Льюис вместе с мистером Сьюэлом отправились на остров Тутуила и
собираются совершить мелангу по острову. До этой минуты мне не приходило в
голову, что они должны были бы захватить подарки.
С последним рейсом "Уэрриора" я отправила в Новую Зеландию заказ на
джерсейскую корову. Шмидты собираются вот-вот продать свой участок, так что мы
останемся без молока, если не заведем собственную корову.
Фэнни. 8 апреля
Вчера был день рождения Ллойда. Получила письмо, что они с Льюисом будут
отсутствовать еще три недели. Большую часть дня потратила на поездку в Апию,
чтобы испытать новую лошадь. Оказалось, что ей лет четырнадцать и у нее не в
порядке коленные суставы; словом, лошадь того сорта, который считается
подходящим для женской езды. Я отослала ее сегодня назад. Наняла плотника, по
фамилии Скелтон, на поденную работу - перенести маленький дом, расширить его и
вообще сделать более пригодным для жилья. Кроме того, я хочу, чтобы он построил
кухню с помещением для Пауля. Мистер Кинг, который в данный момент занят
покраской павильона, и Лафаэле будут помогать ему. Новый дом почти готов. Один
из тюремных надзирателей-немцев приходил ко мне проситься на работу на
плантации. Он предлагал сажать несимпатичный мне хлопок. Но в мои планы, в
которые я его не посвятила, это не входит. Я задумала делать духи из муссаои и
иланг-иланга {13}. Мистер Скелтон рассказывает, что в лесу есть дерево, из
которого сочится душистая смола. Хочу поглядеть, может быть, и с этим удастся
что-то предпринять.
Спаржа отлично растет. Хочу сделать еще грядку, потому что рассады у меня
много. Мы с мистером Кингом попробовали верхушки так называемой дикой кокосовой
пальмы. Вкус приятный, из нее должен получиться неплохой салат. Генри сажает
ямс, или джямс, как его называет Пауль, зато джем он зовет йемом.
Когда Ллойд приехал, вначале его очень смешил вид Пауля, прислуживающего
за столом. Маленький толстый немец, лысоватый, босой, в расстегнутой на груди
фланелевой рубашке и обтрепанных, совсем просиженных на заду брюках,
поддерживаемых кожаным ремешком, за который заткнут нож в футляре. От него то и
дело можно услышать самым любезным тоном: "Ей-богу, мясо жесткое". Уверена, что
он понимает "ей-богу" как французское "мондье", {"Mon Dieu" соответствует
восклицанию "ах, боже мой", тогда как английское "by God" - грубая божба. -
Прим. пер.} так же как это было с Валентиной {14}, моей бывшей служанкойфранцуженкой,
в первое время по приезде в Англию.
Я только что начала книгу Стэнли {15} и поражена многими сходными чертами
у описываемых им народностей с жителями тихоокеанских островов. Одна из них, о
которой я сейчас вспомнила, - это манера украшать себя рубцами {16}. Он пишет
также об употреблении в пищу гусениц и жуков. Однажды Генри принес мне огромную,
отвратительного вида гусеницу, которая, по его словам, очень ценится самоанцами.
Как-то вечером на книгу, которую я читала, внезапно упал жук длиной не меньше
двух дюймов. Лафаэле вскочил и схватил его с криком: "Кусайся! Он кусайся! " У
этого существа была пара грозных клешней, которыми он вцепился в скатерть,
почувствовав руку Лафаэле, и отодрать его было не так-то просто. Я понимала, что
такое насекомое лучше уничтожить, но меня смущала мысль о способе казни - уж
слишком большой был жук. Лафаэле предложил отрезать ему голову и привел это в
исполнение столовым ножом.
- Самоанцы это кушай очень много, - сказал он.
- А ты?
- Нет, нет, - ответил Лафаэле, сообразуя ответ с гримасой отвращения на
моем лице.
Я все же заметила, что, прежде чем вынести жука, он тщательно отделил
конечности и крылья при свете лампы и потом задержался на веранде как раз
столько времени, сколько требовалось, чтобы съесть жука.
В Ваилиме распространилась паника по поводу злых духов, или чертей, как их
зовут самоанцы. По-видимому, их главное обиталище - конюшня. В самом деле, ночью
во время бури я слышала оттуда очень странные звуки, а утром еще до рассвета
меня разбудил запах супа из консервированной лососины. Был и сильный шум,
раздававшийся как будто у нас под ногами, вроде лошадиного топота и
перекатывания больших камней. Сначала я думала, что это шум подземного потока,
но лосось направил мои мысли в другую сторону: шум могли производить чернокожие,
прятавшиеся в пещере как раз под конюшней. Еще давно мистер Карразерс говорил
мне, что подозревает существование пещеры вблизи конюшни. Кинг и Лафаэле спали
там некоторое время, но потом Лафаэле со страху сбежал, а Кинг тоже стал слегка
нервничать. Прошлой ночью Скелтон разделил с Кингом его квартиру. Теперь Пауль
пришел с рассказом, будто они оба слышали ночью ужасные звуки: разговоры, смех и
женский визг. Эмма жалуется, что кухня не лучше конюшни, даже хуже, потому что
черти являются к ней открыто. Каждую ночь примерно в четыре часа к ней приходит
женщина с двумя детьми, требует папиросу и потом трое непрошеных гостей
укладываются рядом с Эммой и, очевидно, засыпают. Она говорит, что слишком много
людей было убито в этом месте, слишком много голов отрезано и поэтому черти
здесь кишмя кишат.
Фэнни. 12 апреля
Мистер Скелтон, который прожил здесь тридцать лет, рассказывает, что
некогда на этой земле были два вождя. От сына одного из них он и узнал следующую
историю. Оба вождя были людоедами и при каждом удобном случае ловили людей друг
у друга, чтобы убить их и съесть {17}. Вождь, который жил на горе Ваэа (отец
рассказчика), имел обыкновение протягивать веревку поперек тропинки, ведущей на
гору, и всякого, кто подходил к этой веревке, требовал себе на стол. Однако в
старости его охватило раскаяние, и он поклялся больше не убивать людей, а вместо
этого заставлял их делать дорогу, которая должна была пересечь весь остров. Это
и есть дорога, проходящая близ нашего дома. Раскаявшийся вождь умер, прежде чем
она была закончена, и дорога так и осталась в том же виде, как при нем. А души
его жертв, не похороненных как следует, бродят вокруг и по сей день. Эмма
утверждает, что мужчина и женщина были убиты по приказанию вождя на том самом
месте, где стоит малый дом, и как раз эта женщина и ее дети, вероятно, и
являются по ночам в виде духов.
Я дочитала книгу Стэнли. Он описывает те же деревья, какие растут у нас
здесь. Одно из них с очень твердой желтой древесиной лежит сейчас срубленное
перед домом. Мне было искренне жаль расставаться с этим деревом, обладавшим
таким величественным ростом и симметричной кроной, но все говорили, что оно
ненадежно. Муравьи, белые и черные, обитают и здесь, но я нахожу, что слабый
раствор карболки излечивает от их укусов, даже от укусов огненных муравьев.
У меня было пять таких неприятных язв, о которых пишет Стэнли. И вот я
думаю, не пригодилось ли бы Стэнли мое средство? Болячки были очень мучительные
и распространялись с большой быстротой. Я попробовала карболовую примочку, потом
карболовое масло и карболовое мыло, но язвы становились все хуже и хуже. Тут я
вспомнила, что вылечила лошадь от очень упорных болячек при помощи каломели
{18}. Но если лошади помогло, почему не испробовать на человеке? Я втирала
каломель в язвы дважды, и уже с первого раза они начали заживать, а после
второго я больше не нуждалась ни в каком лечении.
К счастью, здесь, кажется, совсем нет мух, так что с этим злом нам не
приходится бороться, но москиты - форменный бич. Писать удается, только пока
жжешь буак. Я пользуюсь для этого хорош
...Закладка в соц.сетях
