Жанр: Мемуары
Жизнь на самоа
...о многих местах, и тот, кто наткнется на один
участок, даже не заподозрит истинного размаха работ. Соответственно я приступил
сегодня к новому отрезку по ту сторону проволочной изгороди, рассчитывая до нее
добраться. Но у меня, должно быть к счастью, плохая секира и вдобавок рука
болит, так что я вынужден был остановиться, не пробившись к проволоке, но как
раз вовремя, и теперь чувствую себя подбодренным, а не смертельно усталым, как
вчера.
Странная это была работа и бесконечно одинокая. Солнце где-то далекодалеко,
в высоких верхушках деревьев; лианы старались задушить меня своими
петлями; заросли сопротивлялись, и подрубленный молодняк выпрямлялся с
предсмертным стоном, который мне уже так хорошо знаком. Большие, полные
жизненных соков, но податливые деревья падали от одного удара секиры, а
маленькие упорные прутики издевались, испытывая мою выдержку. Посреди тяжкого
труда в этой зеленой преисподней я услыхал из глубины леса отдаленный стук
топора и затем смех. Признаюсь, сердце мое похолодело. Я находился в смертельном
одиночестве в таком месте, что дальше меня, по всей вероятности, никто не мог
забраться. Мысленно я уже сказал себе, что, если удары приблизятся, я буду
вынужден (разумеется, как можно неприметнее) осуществить стратегический отход. А
ведь только вчера я сетовал на свою невосприимчивость к суевериям! Неужели и
меня засасывает? Неужели и я превращаюсь в трепещущего безумца наподобие моих
соседей? По временам мне казалось, что удары - это эхо, а смех - только птичий
гомон. Крики здешних птиц удивительно близки к человеческому голосу. На заходе
солнца гора Ваэа звенит от их пронзительных выкриков, напоминающих перекличку
веселых детей, разбежавшихся в разные стороны. Говоря серьезно, я думаю, что в
стуке повинны дровосеки из Танунгаманоно {32}, тайком рубившие лес выше меня. А
что касается смеха, то к Фэнни приходила женщина с двумя детьми за разрешением
половить креветок в ручье. Без сомнения, их я и слышал. Вернулся я как раз
вовремя, чтобы успеть умыться, переодеться и в ожидании обеда начать этот
набросок письма, которое надо закончить до того, как явится Генри на свой урок
"длинных фраз".
Обед: тушеное мясо с картошкой, печеные бананы, свежий хлеб только что из
духовки, ананас в кларете. Последние дни мы роскошествуем, после того как
некоторое время сидели на мели. Теперь наслаждаемся, точно боги обжорства.
Льюис. 4 ноября
Фэнни остро нуждалась в отдыхе. Наш милый Пауль взялся строить домик для
уток, и она решила предоставить его самому себе и не вмешиваться. Но домик
развалился, и ей-таки пришлось приложить к нему руки. Затем он собрался
оборудовать место, где поят свиней. Она опять не стала вмешиваться. Пауль
смастерил лестницу, по которой свиньи, должно быть, удерут сегодня вечером, и
сам чуть не плакал. Невозможно бранить этого неутомимого труженика: слишком
редкое свойство инициатива, слишком дорога добрая воля, чтобы расхолаживать их
обладателя. Однако, если хочешь отдохнуть, как Фэнни, такое действует на нервы.
После этого ей еще пришлось варить обед, а потом она, по глупости и по женской
привычке, сочла необходимым подать его мне и всячески суетиться. Вот ее день.
Cetera adhunc desunt. {Иного пока нет (латин.) - Прим. пер.}
Фэнни. 5 ноября
Мы тоже заразились местными страхами перед аиту, или злыми духами. Льюис
прорубал тропинку в лесу и сознался, что при первом признаке чего-то
напоминающего человеческую фигуру его душа ушла бы в пятки и он помчался бы
прочь, как ветер. Была одна ночь, когда, казалось, весь мир наполнился странными
и сверхъестественными звуками. Льюис прошептал: "Прислушайся, что это? " И я
почувствовала, как мороз прошел у меня по спине. Но это просто костер шипел на
вырубке. Той же ночью нас разбудил переполох в курятнике. Пауль, Льюис и я
выбежали, как по команде, но ничего не увидели. А наутро обнаружили цыпленка с
вырванным сердцем. Генри говорит, что убийца - маленькая красивая птичка. Но мы
были готовы поверить, что это сделал аиту. Нас ужасно беспокоят древесные
лягушки, которые забираются в дом и поднимают шум, настолько несоразмерный с их
собственной величиной, что трудно поверить, будто причина заключается в них.
Генри подрядился очистить под строительство дома участок в пять акров, по
двадцать долларов за акр. Он очень хорошо взялся за дело, но думаю, что это
обойдется дороже ста долларов. Он все время набирает новых людей. Брат Матаафы
(я не уверена, что правильно пишу это имя) предлагал Генри передать подряд ему.
После долгих размышлений и совещаний с нами Генри отказался. Вышеназванный
джентльмен нанес официальный визит и нам с Льюисом, причем вел беседу медовым
голосом на превосходном английском языке. Он удалился ни с чем и спустя
несколько дней появился уже в роли рабочего. Стоя у черного хода, я вдруг
увидела шествующего по тропинке высокого, красивого человека с надменной
осанкой. На нем была коротенькая лавалава, изящно подоткнутая с одного бока, и
пелерина из бахромчатых красно-коричневых листьев, а за ухом торчал крупный
цветок гибискуса. Я отметила про себя на редкость красивый оттенок его
татуировки. Казалось, на нем было темно-синее ажурное трико, кончавшееся чуть
ниже колен. И вдруг этот человек отвесил мне поклон в лучшей европейской манере
и на чистейшем английском языке пожелал доброго утра. Излишне говорить, что в
качестве рабочего он не был находкой. Он прохлаждался часами после начала
работы, объяснял остальным, что они дураки, взявшись работать за такую низкую
цену, всячески важничал перед Генри и затем, не дожидаясь конца рабочего дня,
требовал полной оплаты.
Позже Генри пришел к нам, горя желанием узнать, как вел бы себя английский
начальник при подобных обстоятельствах. Этот человек выше его по рангу, но,
когда Генри обнаружил, что аристократический джентльмен его обманывает, он
обошелся с ним как с любым рабочим и заплатил ему ровно столько, сколько
следовало. Мы сочли, что у Генри были все основания вообще попросить его с
участка, но Генри тогда еще не знал, что тот смущает его людей.
Последняя новость из области сверхъестественного: двое людей, ловивших в
полночь рыбу в гавани, увидели, как большое военное каноэ пронеслось к Апии и
въехало прямо на берег, так что они даже видели мачты сквозь деревья. Они
поспешили туда узнать, в чем дело. В лодке было четверо чужестранцев,
потребовавших, чтобы рыбаки помогли им грести. Рыбаки взялись за весла,
удивляясь, почему берег полон танцующим народом. Поутру они хотели взглянуть на
странное судно, которое оставили близ гостиницы "Тиволи", но там ничего не было.
Один из рыбаков после этого слег в постель, вернее, на свою циновку и теперь при
смерти.
Газета пишет, что местные жители выкупают недавно заложенное оружие и
всеми силами стараются вооружиться. Дела принимают угрожающий оборот.
Под присмотром Лафаэле и одного очень красивого самоанца мой огород стал
наконец походить на настоящий. Правда, с другой стороны, он напоминает кладбище,
потому что грядки имеют размер и форму могил. Каждый раз, как я появляюсь на
огороде, Лафаэле спрашивает, точно ли я собираюсь сажать капусту. Если капуста
не будет посажена, он сочтет, что даром потратил время и я его обманула.
Придется, видимо, посадить.
Я нашла за дальней изгородью среди других цитрусовых множество лимонных
деревьев в полном цвету.
Однажды я в погоне за открытиями заблудилась. Потеряться в тропическом
лесу очень страшно. Растительность такая густая, что нет теней, и положение
солнца становится неразрешимой загадкой. Но в то же время в охватывающем тебя
ужасе есть доля трудно объяснимого наслаждения. Если бы я не боялась встревожить
Льюиса своим отсутствием, я бы нарочно ушла в лес поглубже. Но тут я положилась
на инстинкт, который в городе меня обычно обманывает, а в лесу очень редко,
вернее, пока еще ни разу, и через короткое время очутилась у края вырубки.
Я в подавленном настроении. Мое самолюбие распростерто на земле, как
срубленное дерево, и сочится кровью. Льюис сказал, что я не художник, а
настоящая, прирожденная крестьянка. Странно, крестьянский образ жизни часто
представлялся мне самым счастливым и уж никак не заслуживающим осуждения. А
теперь мне горько слышать, что я действительно то, чем хотела быть. Конечно, я
имела в виду крестьянина без высших устремлений. Что ж, возможно, если бы я
спохватилась вовремя, и у меня бы их не было!
Что-то я слишком нянчусь со своими переживаниями и разглядываю себя в
зеркале, даже стыдно. Льюис уверяет, что крестьяне - интереснейшие люди на
свете, и он ими безмерно восхищен.
Я как раз прочла в журнале сообщение о смерти одной англичанки. "Не
обладая ни обаянием, ни красотой, - говорится там, - она была весьма интересным
человеком". Любопытно, как она сама отнеслась бы к такой характеристике, если бы
могла прочесть ее. По словам Льюиса, ни один человек не вправе обижаться, когда
говорят, что он не художник, если он не зарабатывает таким путем на пропитание
своей семье. Тогда это было бы уже оскорблением. Ну, а я моей работой,
художественной или любой другой, не прокормила бы и мухи.
Мне вспомнился приятель Льюиса, кажется поэт, который на вопрос, почему он
так мрачен, сердито буркнул: "Меня слишком мало хвалят, а я в этом нуждаюсь".
Боюсь, что я как раз не нуждаюсь в похвалах за то, чем не обладаю. Мне так
претит быть крестьянкой, что я положительно рада, когда терплю неудачу в какомнибудь
крестьянском занятии.
Мои куры совсем не желают нестись, а если снесут яичко, то петухи, эти
"злыдни", по выражению Льюиса, тут же его съедают. Свиньи, которых я терпеть не
могу и боюсь, постоянно выбираются из загона на волю и творят всякие шкоды. При
одной мысли о будущей корове у меня замирает сердце. Я люблю растения, а
домашние животные мне не по душе. Вдобавок я чувствую себя виноватой перед ними:
ведь я заранее знаю, что по моему распоряжению они будут убиты или хотя бы
лишены потомства.
На расчищенных местах повсюду поднялась папайя - мужские и женские
растения. На мужских - мелкие белые соцветия, а на женских - крупный цветок
вроде лилии. Обнаружила дикий имбирь. Я долго гадала, что это такое, потому что
меня везде преследовал его аромат. Мистер Карразерс говорит, что турмерик {33}
выглядит почти так же, только корень у него ярко-желтый. Есть еще одно пахучее
растение этого типа, которое достигает такой высоты, как бамбук или сахарный
тростник.
Льюис отправился в Апию, получив письмо от одного малознакомого человека,
который умоляет навестить его в беде. Льюис и сам неважно себя чувствует, но как
было не откликнуться на такой призыв? Еще до его отъезда приходил католический
священник просить денег на свою церковь. Говорил он по-английски с сильным
французским акцентом, а в его манерах было много туземных черт, которые я
приписала длительному пребыванию на Самоа. Я удивилась, когда узнала, что он
метис.
Говорят, пароход "Дженет Никол" попал в бурю и получил настолько серьезные
повреждения, что пришлось повернуть обратно в Сидней. Я огорчена. За месяцы,
проведенные на борту, нельзя было не привязаться даже к "скачущей Дженни",
Пауль весь день чинил развалившуюся хижину на участке мистера Шмидта,
чтобы использовать ее как временное пристанище для двух ломовых лошадей, которых
мы ожидаем с "Ричмондом". Я пошла поглядеть, что у него получилось. Он с большой
тщательностью возвел перегородку между стойлами, но, когда я случайно до нее
дотронулась, она тут же развалилась, не выдержав такой нагрузки. Все пять
подпорок попадали на землю, едва не раздавив меня. Пауля поблизости не было, и я
побежала за Лафаэле, который по моим указаниям укрепил один столб, а остальные
четыре убрал. Мы успели подвести крепкий фундамент под все сооружение еще до
прихода Пауля. А он с тех самых пор латает крышу жестянками из-под керосина, но
я еще не видела, что получилось. По правде говоря, побаиваюсь смотреть. Я сама
слишком страдаю от уязвленного самолюбия, чтобы не сочувствовать Паулю в его
разочарованиях. Бедняга постоянно работает, не давая себе отдыха, и с такими
жалкими результатами.
Только что выходила на веранду поговорить с Паулем. Сейчас половина
девятого и очень темно, потому что луна еще не взошла, а небо в облаках. Воздух
прохладный, немного влажный и благоухает ароматами разной листвы и цветов. От
Апии доносится шум океана - равномерный звук, будто дышит лошадь, или нет, еще
больше это напоминает мерное мурлыканье гигантской кошки. Сверчки, древесные
лягушки и сонмы других мелких зверьков и насекомых трещат, долбят и пиликают
каждый на свой лад, и все эти звуки сливаются в общую гармонию. По временам
пугающе вскрикивает птица, может быть та самая, которая убила бедного цыпленка.
Когда я после темноты с порога заглянула в комнату, мне показалось, что
она вся светится от разнообразия красок, ярких и нежных. И вместе с тем не на
чем особенно задержать взгляд - только тапа на стенах (действительно очень
красивая), коралловая ветвь, розовые и коричневые занавеси на окнах из самой
грубой набойки, ветхая розовая скатерть в чернильных пятнах, несколько подушек в
ситцевых наволочках да циновки из пандануса на полу. Очень украшают комнату
шесть полок с книгами Льюиса в синих, красных и зеленых переплетах, да еще с
золотыми надписями на корешках, и две чаши для кавы, над окраской которых я
трудилась не меньше, чем юноша над своей пенковой трубкой, пока мне не удалось
добиться красивого опалового оттенка.
Я с удовольствием пью каву собственного приготовления, но, когда я
угостила настоящего знатока, он был к ней менее благосклонен. Опять неудача, но
скорее по линии искусства, тогда меня упрекать не в чем.
Льюис. 7 ноября
Я очень устал, отдыхаю сегодня от всего, кроме писем. Фэнни тоже совсем
без сил; не спала всю ночь. Похоже на приступ астмы, но надеюсь, что нет...
Фэнни. 15 ноября
Мы не смогли поехать на бал к английскому консулу, чье приглашение так
опрометчиво принял Льюис. Шел проливной дождь. На субботу были намечены игры и
состязания, но из-за плохой погоды отложили все праздничные увеселения, кроме
бала. Генри в субботу утром отправился в Апию верхом на лошади, вернее, на
молодом пони, похожем на крысу. Уздечку он взял взаймы у меня и потерял нижний
ремешок. Зато седло у него собственное, если можно назвать седлом это соединение
обломков дерева, тряпок и запаха старой кожи.
Из Окленда прибыли наши упряжные лошади - пара крупных, смирных коней, с
добрыми глазами, серой в яблоках масти. Они так набросились на траву после
изнурительного морского путешествия, что глядеть было приятно. Очень забавно их
принял Джек {34}. Сначала он с изумлением уставился на них, явно потрясенный
ростом австралийских "вождей" (несомненно, он причислил их к этому рангу). Затем
Джек начал выставляться: скакал вокруг них галопом, пританцовывая и поднимаясь
на дыбы. "Вожди" взглянули на него с ласковым любопытством, и один из них сказал
другому: "Должно быть, это так называемый канака. Странное создание". После чего
они вернулись к своему завтраку и больше не обращали никакого внимания на
бедного Джека и его заигрывания.
Мы собирались ложиться спать, как вдруг из конюшни донесся тревожный шум.
Весь день шел сильный дождь, и еще продолжало моросить. Бурьян по дороге к
конюшне мне по пояс и весь пропитан водой. Перспектива была не из приятных, но
мы доблестно отправились в поход, вооружась фонарем и зонтиком. За оградой, где
находится конюшня, вернее, где она находилась, смутно белели во тьме две крупные
фигуры. Еще несколько шагов - и мы очутились носом к носу с нашими лошадьми. Они
съели заднюю и обе боковые стенки своего жилища, должно быть сильно удивляясь
его съедобности. Лошади встретили нас всеми признаками радости, зато нам было не
до веселья. Оказалось, что от перегородки уцелела лишь подпорка Лафаэле и
коновязи перепутались между собой. Льюис прополз между большими мохнатыми
лошадиными ногами и ценой долгих и терпеливых усилий распустил мокрый узел на
одной из веревок. Лошади тем временем обнюхивали его и дышали ему в макушку. По
словам Льюиса, он каждую минуту ожидал, что ему откусят голову. Обнаружив в этих
заморских краях съедобную конюшню, рассуждал он, лошади легко могли
заинтересоваться и вкусом конюха.
По совету мистера Мурса мы вчера отправили обоих "вождей" в Апию за
повозкой. Нанятый нами кучер явился пьяным, а когда протрезвел, оказался
совершенно непригодным для этой должности. Ему тут же отказали, а Генри, который
не только никогда в жизни не правил упряжкой, но, я думаю, даже и не ездил ни на
чем, имеющем колеса, должен был доставить лошадей с повозкой в Ваилиму. Из Апии
они отъехали на такой скорости, что встревоженный мистер Мурс сломя голову
поскакал следом. Однако Генри был здесь ровно за двадцать одну минуту до мистера
Мурса, который явился взмокший от пота, словно вылез из реки. В хорошеньком
положении он нас застал! По-видимому, Генри проделал этот ужасный, почти
непроходимый путь с тысячью тремястами фунтами груза за каких-нибудь двадцать
минут или того меньше. Один из наших бедных "вождей" выглядел так, будто сейчас
умрет, и я боялась, что это в самом деле случится. Он стоял, тяжело вздымая бока
и повесив голову, а пот лил с него ручьями, и, что самое ужасное, у него из
ноздрей текла кровь. Я велела Паулю принести с моей постели одеяла, но он принес
собственные, и мы набросили их на лошадей. Не найдя под рукой ничего
подходящего, я схватила пару своих сорочек, и Льюис и Пауль стали растирать ими
замученную лошадь, а потом занялись освобождением лошадей от сбруи. Никто из нас
не имел понятия, как это делается, поэтому мы просто расслабляли все
встречавшиеся узлы, и в конце концов оба "вождя" были избавлены от пут.
Льюис послал жалких от тревоги и отчаяния Генри и Лафаэле поводить лошадей
по дорожке, идущей к лесу. Оставить их в таком состоянии на месте казалось
опасным. Они ушли дальше, чем предполагал Льюис, и скрылись за деревьями; в
результате он побежал за ними и застал всю группу недвижно стоящей под сквозным
ветром в сыром, холодном лесу. Ребята решили, что их отправили туда, где
попрохладнее.
В этот момент и явился мистер Мурс. Он тут же обнаружил, что повозка
сильно пострадала. Одно из передних колес едва держалось под весьма
предательским углом. Непостижимо, как Генри не вылетел и как она вообще не
перевернулась. Нам нужна была повозка американского производства, так называемый
американский грузовой фургон, а присланная известна в Новой Англии {35} как
возок и обычно используется для переброски небольших грузов, но главным образом
для загородных прогулок. Нам она вовсе ни к чему, а между тем стоит сто двадцать
пять долларов. Я уверена, что агенту был послан неверный заказ, потому что
помню, как все время твердила Льюису: "Ты заказываешь прогулочный возок, а не
грузовой фургон". Но меня не пожелали слушать. Хотя, казалось бы, можно
положиться на крестьянку, когда речь идет о телегах. От этой трагической первой
поездки из Апии в Ваилиму Генри осунулся и постарел. Мне очень жаль его. Но
никто не упрекнул его ни единым словом. Ясно, что он не виноват.
Фэнни. 20 ноября
Вчера вечером Льюис отправился в Апию повидать плотника и заночевал там,
чтобы остаться на праздник, устраиваемый Сеуманутафой по случаю дня рождения его
дочери {36}. Приемная дочь Сеуманутафы недавно избрана "девой деревни" {37}.
Торжество обещает быть пышным, и, поскольку каждый гость должен принести
подарок, это, без сомнения, уже отразилось на многих курятниках и свинарниках.
Во время последнего большого праздника у одного человека утащили десять свиней.
Утром Джека, на котором уехал Льюис, прислали назад, но у меня болела голова, и
вообще я была слишком утомлена, чтобы пускаться в путь.
В самом начале вечера, когда я сидела в одиночестве (Пауль ушел к
Шмидтам), меня встревожил странный, неестественный звук - нечто среднее между
кашлем и стоном. Я знала, что свиньи все в загоне. Луна хорошо освещала
окрестности, и нигде не было видно ничего подозрительного. Вспомнился рассказ
Лафаэле о злом духе, которого он видел и слышал. Я послала Лафаэле в лес
неподалеку за оставленными там срезанными гроздьями бананов и с возмущением
увидела, что он возвращается оттуда со своим приятелем Маиа.
- Может быть, и мне еще пойти на помощь? - сказала я.
- Страшно, - ответил Лафаэле, - слишком много черти.
И принялся рассказывать, что он по правде видел одного злого духа в образе
чернокожего и слышал ужасный шум, который подняли остальные. "Вот так" - и он
издал в точности тот звук, который я услышала вчера вечером.
Обе туземные свиньи порядком отравляют нам существование. Ни одно
приспособление, сделанное человеческими руками, не может удержать их за оградой.
И сейчас они вырвались на волю и опустошают огород, пока Генри, Лафаэле и Маиа
сажают таро. Позавчера Пауль, собрав всех, кого мог, ходил на немецкую
плантацию; они принесли оттуда саженцы апельсинов, хлебных и манговых деревьев и
новую порцию семян какао. В тот же день прибыл мой посадочный материал из
Сиднея: японская хурма, гранатовое дерево, одиннадцать апельсиновых деревьев и
множество кустов клубники; последняя большей частью, если не целиком, погибла.
Мы с Паулем посадили то, что прибыло из Сиднея, а Генри с приятелем все
остальное. Позже вечером разразилась ужасная буря, продолжавшаяся всю ночь.
Только что Генри прервал меня, чтобы задать несколько вопросов насчет
посадки ананасов. Жаль, что я не могу его сфотографировать вот так - стоящим в
дверях с серьезным видом делового человека, но в наряде гурии. Бедра его
обмотаны куском белого холста. Широкая гирлянда из завядших папоротников осеняет
лоб, скрещивается на затылке и вокруг шеи возвращается назад, образуя на груди
зеленый узел. Генри вообще некрасив, но сейчас выглядит очень мило, а
несоответствующее костюму выражение глаз еще усиливает эффект.
Для нас в нашем столь ненадежном убежище упомянутая буря была тревожным
событием. Даже в хорошую погоду, когда быстро поднимаешься по лестнице, дом так
трясется, что кажется вот-вот упадет. Легкая железная крыша нигде не прилегает к
карнизам и открывает доступ всем ветрам. Лампу ежеминутно задувало, и, так как
Пауль сломал фонарь, припасенный для таких случаев, мы сидели в полутьме. К
вечеру нас накрыла такая туча, что видимость была не лучше, чем в лондонском
тумане. С этого момента ветер все усиливался, яростно схлестывая ветки и то и
дело пригибая деревья к земле. Через окна было видно, как он гонит пласты дождя,
укладывая их друг на друга. Внезапно что-то зловеще застучало по железной крыше.
Похоже было, что высокое крепкое дерево, стоящее бок о бок с домом, замышляет
против нас недоброе. Я присмотрелась и убедилась, что стучало именно это дерево
- настоящий великан, футов шести в обхвате на уровне второго этажа. Вода
проникала в дом из-под плохо пригнанных дверей, отсыревшие спички не загорались,
и общее ощущение неудобства и мокроты напоминало состояние на борту корабля. Мне
захотелось приспустить немного наши "зеленые паруса", и припомнился А Фу {38} с
его страхом перед сушей и стремлением быть в непогоду в открытом море.
Льюис. Вторник, 25 ноября
Жизнь Фэнни в последнее время была почти поглощена публичными состязаниями
с дикой свиньей. Есть у нас такая черная чушка, по кличке Джек Шеппард {39},
которую так же невозможно лишить свободы, как для нее - освободиться от бремени.
Готов поспорить, что она находится в интересном положении дольше, чем любая
другая свинья на свете. Не будь этого, ее бы давно закололи. Пусть только
опоросится, и дни ее сочтены. Я думаю, что по расходу времени эта свинья уже
обошлась нам от тридцати до пятидесяти долларов, потому что не меньше восьми
человек, получающих по доллару в день, гонялись за ней в течение двенадцати
часов. Сейчас как будто Фэнни перехитрила ее, и она скалит зубы за широкими
планками загородки в помещении бывшей кухни. На вид эта дикая свинья много
красивее любой домашней. Когда она обнаружила, что к кухонному домику
неприменима ее техника побега, она улеглась на пол и в течение всего воскресенья
отказывалась от питья и пищи. В понедельник утром она сдалась и теперь ест и
пьет как вол. Вспомнил еще происшествие. Недели две назад кто-то принес
печальное известие, что свинья опять убежала; на этот раз она прихватила с собой
вторую. Мы с Мурсом и Фэнни обрыскали весь сад и наконец на берегу ручья
обнаружили черную свинью, которая выглядела слегка сконфуженной. Казалось бы,
что тут скажешь? Но крик души, вырвавшийся у Фэнни, был поистине неподражаем.
"У-у-у! - набросилась она на свинью. - Бессовестная, никто тебя не любит! "
Фэнни. 2 декабря
Льюис отправился в Апию в надежде получить почту с катера, который ходит
на остров Тутуила и встречает там почтовое судно, следующее в Сан-Франциско. Мы
с Генри делаем записи в своих дневниках за единственным в доме столом. На долю
бедняги Генри в последнее время выпало много испытаний. Во-первых, он едва не
стал жертвой обмана. Один из подчиненных принес ему письмо якобы от человека,
которому он должен, кажется, шесть долларов. Генри получил от Льюиса чек на
соответствующую сумму и, заклеив его в конверт, отдал посланному. Случайно
вскоре после этого он оказался на дороге именно в тот момент, когда посланец
преспокойно разорвал конверт и вытащил чек. Генри набросился на негодяя и
отобрал чек. Тут же на дороге того поджидал сообщник, который скрылся во время
атаки Генри и с тех пор не показывается. Позже выяснилось, что и само письмо
было подложное. Генри тут же доставил своего подчиненного в тюрьму, и сегодня
утром их судил местный судья. В судебной практике Его Чести такое преступление
было внове, и он не знал, как отнестись к делу. С огорчением должна сказать, что
мерзавец отделался штрафом в десять долларов.
Мне вспомнился счет, полученный на днях консулами. Похоже, что им
вменяется в обязанность содержать Малиетоа, ибо там значится: "Стольк
...Закладка в соц.сетях
