Жанр: Мемуары
Жизнь на самоа
...лжала свои ежедневные занятия.
Представив себе эту картину, Матаафа закинул назад голову и громко расхохотался.
Мистер Хаггард, который заночевал у нас, перенес сегодня утром что-то
вроде солнечного удара. Перед завтраком он сидел с книжкой на веранде на самом
солнцепеке с непокрытой головой. Мне показалось, что это было почти похоже на
легкий инсульт.
Фэнни. 25 [июля]
Все утро мы с Леуэло сажали бобы. Я работала на огороде, как часто это
делаю, без шляпы, и полуденное солнце било прямо мне в голову. Если у кого и
должен был случиться удар, то скорее у меня, но меня солнце нисколько не
беспокоит. Я собиралась заниматься огородом весь день, но поддалась на уговоры и
поехала с визитами - жалкая замена для такого божественного занятия, как
огородничество. Еще я наготовила массу керосиновой эмульсии, это уже менее
приятно.
Мы с Бэллой навестили миссис Блэклок, весьма милую молодую самоанку; потом
миссис Фрингс, хорошенькую молодую женщину, у которой очень красивые глаза и
вечно пьяный муж. Затем мы нанесли визит миссис Дженни, еще одной самоанке -
жене белого, который немного помешан; после того очаровательной самоанке миссис
Шлютер и ее мужу - симпатичному толстяку-немцу. Оттуда отправились домой, где у
ворот столкнулись с миссис Кларк, а на веранде застали за чаем двух офицеров с
нового корабля. Я устала от миссис Кларк, от ее пустопорожней и бесконечной
болтовни. Говоря по правде, я не в ладах со всей миссией. Офицеры вполне
симпатичны, но, как мне кажется, были слегка напуганы нашим поведением. Один из
них случайно упомянул, что вождей, содержащихся на борту немецкого корабля,
заставляют выполнять лакейскую работу. Бэлла издала возмущенное восклицание, и
вид у нее был такой, точно она собирается ударить рассказчика веером или
хлыстиком - не помню, что она держала в руке в этот момент. Вскоре второй офицер
выразил сожаление, что Матаафа так упорно отказывался от вице-королевства.
- Кто вам сказал, что он отказался? - спросил Льюис.
- Мистер Кьюсэк-Смит, - последовал ответ.
- Какая наглая ложь! - крикнул Льюис, вскакивая на ноги в страшной ярости.
Они, должно быть, решили, что Ваилима - некое подобие "Грозового
перевала". {19}
Фэнни. 26 [июля]
Ллойд побывал в Апии, отвез немного кавы и табака Матаафе и на борту
услыхал, что всех вождей собираются немедленно отправить в ссылку. Вожди просили
узнать куда. Ему удалось выяснить и сообщить им, что, поскольку у английского
корабля не хватает угля, "Шпербер" повезет их на Токелау. Ллойд поспешил назад
за кавой и табаком для Фаамоины (Бедного Белого Человека), но, уже садясь в
лодку, он увидел, как пароход задымил прочь. Он поспешил с этой новостью домой и
захватил нас как раз в момент, когда мы собрались в путь навестить Матаафу. Я
была очень расстроена из-за того, что мне не дали поехать раньше. Считалось, что
это "неудобно", якобы леди не может проявить симпатию к своим опальным друзьям,
пока капитан не нанесет визита первым. Что за исчадие ада эта британская
матрона! И почему именно ее из всех людей на свете я должна взять себе за
образец? Чувствуешь себя каким-то несчастным паралитиком. Боюсь, что я все-таки
не выдержу. Я всегда презирала Мэри Шелли {20}, но вот и сама ни на волос не
лучше. Я сама себя презираю, вот в чем правда.
На днях Ллойд и Пелема отправились с визитом к отцам-миссионерам, и те
угощали их кавой в помещении собора. Миссис Блэклок провела у нас вторую
половину дня и осталась обедать. Пелема вернулся домой сильно усталым и с тех
пор не в духе.
Фэнни. 27 [июля]
Утром Ллойд рассказал мне, что в Фалилатие прошел слух, будто его и Пелему
убили в лодке вместе с Йендэлом, а заодно еще старого вождя Тангалоа, и вся
деревня горевала и оплакивала их.
Сина поссорилась, чтобы не сказать подралась, с Талоло и ушла к его
матери. Она швыряла в Талоло камнями и попала, а он ударил ее по лицу. Семья
предлагает, чтобы она оставалась у свекрови до рождения ребенка. Затем она
должна будет удалиться, а ребенка, я полагаю, они оставят у себя.
Хаггарду, говорят, лучше. Дошла тала, что пленники, все еще находящиеся в
Мулинуу, должны заплатить тридцать тысяч долларов (шесть тысяч фунтов), чего
они, конечно, не могут сделать. Но наверное, это неправда. Завтра или
послезавтра соберется большой фоно. Лаупепа не поднимался на борт военного
корабля, пока там был Матаафа. Думаю, что ему не разрешили, а то два высоких
вождя при встрече могли бы разрыдаться на груди друг у друга и заключить мир.
Что и говорить, ситуация была бы действительно комичная, но в полном
соответствии с самоанским характером и традициями.
Этой записью на внутренней стороне задней обложки кончается дневник Фэнни.
Может быть, он продолжался в другой тетради, но я склонен думать, что нет.
Длинные пропуски, появившиеся к концу дневника, как будто указывают на то, что
ведение его было тяжелой обузой для Фэнни в свете многих других обязанностей.
В августе 1893 г в Ваилиму пришла болезнь, и почти все принимали хинин.
Только Фэнни чувствовала себя хорошо. Льюис писал Колвину.
В общем Фэнни кажется самый - если не единственный - мощный представитель
нашего семейства; на протяжении нескольких дней она была "украшением стада".
Бэлла запросила хинина, Ллойд и Грэм оба слегли "от живот", как выражается наш
чернокожий слуга. Что касается меня, то я вынужден отложить занятия лаунтеннисом,
поскольку (как этого следовало ожидать) у меня было сильное, хотя на
редкость короткое, кровотечение. И я также сижу на хинине.
Льюис. 5 сентября {21}
Вновь и вновь я брался за перо, чтобы написать Вам, и уже но одно начатое
письмо отправилось в мусорную корзинку (я теперь обзавелся ею - во второй раз в
жизни - и посему чувствую себя большим человеком). Но, несомненно, требуется
решимость, чтобы прервать столь долгое молчание. Здоровье мое существенно
восстановилось, и теперь я живу здесь как патриарх, в шестистах футах над морем,
на склоне горы высотой в полторы тысячи футов. Позади сплошной стеной тянется
лес, взбираясь все выше по главному хребту острова, достигающему трех-четырех
тысяч футов. Там уже нет ни единого дома, ни единого обитателя, не считая
нескольких чернокожих беглецов с плантаций, одичавших свиней и коров, диких
голубей, летучих мышей и множества птиц - разноцветных, черных и белых. Этот лес
- очень странное, мрачное, таинственное и труднопроходимое место.
Я возглавляю семью, состоящую из пяти белых и двенадцати самоанцев. Для
всех я - вождь и отец. Приходит мой повар и просит отпуск, чтобы жениться, но то
же самое делает его мать, красивая старая женщина знатного происхождения, хотя
она никогда не жила у нас. Не сомневайтесь, я удовлетворил их просьбы. Жизнь
здесь полна интереса, если бы ее не осложнял этот старый враг - Вавилонская
башня {22}. Притом у меня сколько угодно времени для литературной работы.
Дом у нас грандиозный; в нем есть зал длиной в пятьдесят футов, откуда
ведет наверх широкая лестница из красного дерева. Тут мы обедаем со всей
пышностью; я обычно в штанах и фуфайке, а единственное одеяние слуг - род юбочки
да еще цветы и листья. Волосы их часто припудрены известкой. Неожиданно попавший
сюда европеец решил бы, что это сон. По воскресным вечерам у нас бывают молитвы.
На острове меня презирают за то, что я не устраиваю их чаще, но на большее я не
способен. Тут уж дух и плоть мои противятся. Странно глядеть на длинный ряд
припавших к полу темнокожих людей, освещенных стоящими подле них редкими
фонарями и расположившихся вдоль стены большого сумрачного зала, в конце
которого стоит дубовый шкаф, а на нем господствующая надо всем группа Родена (на
самоанский вкус она является верхом вольности), - глядеть и слушать, как
разворачивается длинный, бессвязный самоанский гимн (господи помилуй, что за
стиль! Но я сегодня отдыхаю от работы и вовсе не собирался давать литературное
описание)...
Годами, после того как я приехал сюда, критики (эти светлые умы) не
уставали порицать меня за слабость характера и за то, что я предался лени.
Теперь я меньше слышу об этом; вероятно, следующее их сообщение будет о том, что
я исписался и мое бессовестное поведение скоро сведет их горькие седины в
могилу. Может быть, не знаю. Вернее, знаю только одно: на протяжении
четырнадцати лет я ни одного дня не чувствовал себя по-настоящему здоровым. Я
просыпался больным и ложился спать измученным, но неуклонно выполнял свою
работу. Я писал в постели и, едва поднявшись с нее, писал при кровотечениях, во
время болезни; писал, разрываясь от кашля, когда голова кружилась от слабости. Я
принял вызов судьбы и выиграл поединок. Теперь мне лучше. Говоря по
справедливости, лучше стало с тех самых пор, как я впервые приехал на Тихий
океан. И все же редкий день я провожу без какого-нибудь физического
расстройства. Но борьба продолжается. Худо ли, хорошо ли, это уже мелочи; как
идет, так идет. Я создан для борьбы, а силам небесным так угодно, чтобы полем
сражения мне служило это унылое и бесславное поприще - постель и пузырек с
лекарством. Что ж, я не сдаюсь, хотя и предпочел бы широкую площадь, гром
оркестра и открытое небо над головой.
Все это проклятая эгоистичная болтовня. Можете отплатить мне той же
монетой, если вообще будет настроение ответить. А пока не забывайте, что на
лесистом острове посреди Тихого океана есть дом, где высоко ценят имя Джорджа
Мередита и всегда вспоминают о нем с почтением (к сожалению, мы можем только
вспоминать)...
Льюис. Вторник, 12 сентября
Вчера, пожалуй, был самый светлый день в анналах Ваилимы. Я получил
разрешение капитана Бикфорда пригласить сюда оркестр с "Катумбы", и вот они
явились - числом четырнадцать, с барабаном, флейтой, кимвалами и рожками, в
синих куртках, белых фуражках и с улыбающимися лицами. Дом сверху донизу был
украшен душистой веленью. Присутствовали не только девять наших садовых
работников, но еще группа работающих по договору, которых мы взяли из
благотворительности, чтобы заплатить их долю контрибуции. Кроме того, пока
оркестр поднимался к нам в гору, он собрал по пути целую детскую свиту, а мы со
своей стороны пригласили нескольких самоанских леди для приема гостей. Цыплята,
ветчина, пироги и фрукты были поданы с кофе и лимонадом, а позже гостей обносили
глинтвейном с ромом и лимоном. Они играли нам, танцевали, пели, они вытворяли
бог знает что. Наши парни отошли в конец веранды и в свою очередь станцевали для
них. Казалось, трудно будет остановить все это, раз уж оно началось, но я знал,
что оркестр действует по программе. В заключение они три раза грянули "Ура! " в
честь "мистера и миссис Стивенс", пожали нам руки, построились и так, строем и с
музыкой, отправились восвояси. Брыкливая лошадь на лужайке вдруг нарушила их
игру. Мы подумали даже, что большому барабану пришел конец, да Симиле помчался
на помощь, и процессия, извиваясь, потянулась с холма с новыми звуками рожка,
оставив нас выдохшимися от усталости, но, вероятно, самыми довольными в мире
хозяевами, проводившими удачных гостей.
Невозможно передать, как прекрасно вели себя эти синие куртки. Занятные
ребята. Эта специальная подготовка молодежи для флота создает совершенно особый
класс - не знаю, как его назвать - вроде небогатых учеников средней школы,
хорошо воспитанных, довольно интеллигентных и по-матросски сентиментальных.
В октябре Льюис для перемены обстановки поехал на несколько недель на
Гавайские острова, взяв с собой Талоло, но заболел там, и Фэнни пришлось ехать
забирать его домой. К ноябрю они были в Ваилиме, и вскоре Льюис, Фэнни, Бэлла и
Ллойд уже катили в наемном экипаже к тюрьме, где содержались самоанские вожди,
везя в подарок каву и табак. Наступило рождество; Стивенсоны провели его в
гостях в большой компании. На следующий день они присутствовали на самоанском
празднике в тюрьме:
Я что-то вроде отца для политических заключенных и попечителя этого дико
абсурдного заведения - Апийской тюрьмы. Двадцать три вождя (по-моему, их именно
столько) ведут себя, как помощники тюремщиков. На днях они доложили капитану о
попытке к бегству.
Один из политических заключенных помельче, пока капитан еще плелся с
ордером на арест, быстро произвел его сам. Обвиняемый в сопровождении одного
бывшего надзирателя явился в тюрьму узнать, чего от него хотят. Мой заключенный
предлагает показать гостю темную камеру, впускает его внутрь и запирает дверь.
- Что ты делаешь? - кричит ему бывший надзиратель.
- Есть ордер, - отвечает тот.
И наконец, вожди фактически кормят солдат, которые следят за ними!
Сама тюрьма - это дрянная маленькая постройка, состоящая из комнатушки и
трех камер по обеим сторонам коридора. Ее окружает забор из ржавого железа, изза
которого виден лишь конец крыши с надписью: "О ле Фале Пуипуи" {23}. Она
находится на краю мангрового болота, и попасть туда можно по дерновой гати.
Подъехав поближе, мы увидели, что ворота тюрьмы открыты, и перед ними собралась
огромная толпа, я хочу сказать огромная для Апии, - человек полтораста. Два
стража у ворот безучастно стояли со своими ружьями, и видно было какое-то
непрерывное движение внутрь и оттуда. Капитан вышел нам навстречу; слуга наш,
посланный вперед, принял лошадей; после чего мы прошли во двор, который весь был
завален провизией и где непрерывно звучал голос глашатая, называвшего подарки.
Мне пришлось слегка покраснеть, когда дошла очередь до моего приношения, и я
вынужден был слушать, как моя одна свинья и восемь жалких ананасов
пересчитывались поштучно, как гинеи {24}.
1894 год
Так кончился 1893 год. В конце января Льюис писал:
"Да, если бы я умер, например, сейчас или, скажем, в ближайшие полгода,
можно было бы сказать, что в общем я великолепно провел отпущенное мне время. Но
все понемногу утрачивает свежесть; работа моя скоро начнет приобретать
старческие черты; со всех сторон в меня швыряют камнями. Теперь начинает
казаться, что я доживу до того, что увижу себя бессильным и забытым. Жаль, что
самоубийство считается плохой рекомендацией в высших сферах".
Ему осталось прожить всего десять месяцев.
В феврале он сообщает Колвину, что в Ваилиме давали бал; в марте - что он
мучится с "Сент-Ивом", которого ему так и не удалось закончить. В апреле он
пишет Чарльзу Бакстеру, который тогда готовил эдинбургское издание сочинений
Стивенсона, запрашивая литературные материалы для "Сент-Ива". В мае он сообщает
Бакстеру о своей радости и благодарности по поводу проектируемого собрания
сочинений и спорит с Колвином о том, что должно быть включено. В июне в письме к
своему кузену Бобу (Р. А. М. Стивенсону) он объясняет свое участие в
политических делах острова:
"Невозможно жить здесь и не чувствовать очень болезненно последствий
чудовищного хозяйствования белых. Я пытался не вмешиваться и глядеть на все со
стороны, но это оказалось выше моих сил. Это такие бестолковые дураки! Толковый
дурак не разводит канцелярщины. Он таков, каким мы привыкли видеть чиновника, -
ведь все они сплошь заурядная, неинтеллигентная публика. А эти, здешние,
дергаются, как на пружинках, то прижимают уши и удирают, то замрут, точно
подстреленные и - престо! - полным ходом на другой курс. Почти у всех местных
представителей чиновничьего класса я замечаю нездоровую зависть самого мелочного
сорта, по сравнению с которой зависть художников и даже актеров носит серьезный,
скромный характер. А чего стоит их стремление расширить свой крошечный авторитет
и смаковать его, как бокал бесценного вина! Порой, когда я вижу одного из этих
маленьких царьков пыжащимся по поводу какой-нибудь своей победы - возможно,
совершенно незаконной и определенно обернувшейся бы для него позором, если бы о
ней когда-либо услыхали вышестоящие, - я готов плакать. Самое удивительное, что
внутри у них больше ничего нет. Я тщетно старался что-нибудь прослушать - ни
настоящего чувства долга, ни настоящего понимания вещей, ни даже желания понять,
никакого стремления пополнить свои знания. Для этих людей нет большего
оскорбления, чем попытка сообщить им какие-то сведения; хотя эти сведения,
несомненно, что-то прибавят к их собственным и чем-то от них отличаются. А уж
если взять политику, самое лучшее для них было бы прислушаться к тому, что им
говорят, тем более что это вовсе не обязывало бы их к определенным действиям. Ты
помнишь, что такое французский почтовый или железнодорожный чиновник? Вот тебе
живой портрет местного дипломата. Их и Диккенс не опишет; тут карикатура пасует.
Все это мешает работать, и мир оборачивается ко мне неприятной стороной.
Когда твоим письмам не верят, начинаешь злиться, а это уже гадость. Я всей душой
хотел бы ни с чем таким не связываться, но только что опять влез в эти дела - и
прощай покой! "
В июне приехал Грэм Бэлфур, а за ним Ллойд и "тетушка Мэгги". Льюис
физически хорошо себя чувствовал, но литературная работа шла туго. 7 июля он
писал Генри Джеймсу:
"Когда не пишется, Вы сами прекрасно знаете, каждый день начинается жгучим
разочарованием, а это не способствует улучшению характера. Я в том самом
настроении, когда перестаешь понимать, как это можно быть таким ослом - избрать
литературную профессию, вместо того чтобы пойти в ученики к цирюльнику или
держать ларек с жареной картошкой? Впрочем, я не сомневаюсь, что через какуюнибудь
неделю, а то и завтра все покажется мне не столь мрачным".
Однако в сентябре он все еще бился над "Сент-Ивом". В том же месяце он
увидел начало строительства Дороги Благодарности, или Дороги Любящего Сердца,
задуманной и построенной самоанцами, которые хотели этим выразить ему
признательность за помощь и сочувствие в трудное для них время. Дорога
предназначалась специально для него, и Стивенсон был глубоко растроган. В
октябре настроение его улучшилось, и он начал диктовать "Уира Хермистона",
ощущая прежние силы, более того, он чувствовал себя на вершине успеха. Он был
здоров физически и с оптимизмом смотрел в будущее. И тут, в конце дня 3 декабря
1894 г., в возрасте сорока четырех лет, его сразило кровоизлияние в мозг. Мать
его на следующий день так описывала трагическое событие в письме из Ваилимы
своей сестре Джейн Уайт Бэлфур:
"Как передать тебе ужасную весть, что мой любимый сын внезапно ушел от нас
прошлым вечером? Еще в шесть часов он хорошо себя чувствовал, был голоден перед
обедом и помогал Фэнни делать майонез. Вдруг он поднял обе руки к голове и
сказал: "Какая боль! ", затем добавил: "У меня странный вид? " Фэнни сказала
"нет", чтобы не пугать его, и проводила его в зал, усадив там в ближайшее
кресло. Она позвала нас, и я прибежала в ту же минуту, но он потерял сознание,
прежде чем я подошла к нему, и оставался в таком состоянии в течение двух часов,
а в восемь часов десять минут его не стало.
Ллойд сразу же помчался за помощью и поразительно быстро привез двух
врачей - одного с "Валлару" и второго, доктора Функа, из Апии, но мы уже сделали
все, что было возможно, и они больше ничего не могли предложить. Прежде чем
наступил конец, мы перенесли в зал кровать и уложили его. Потом все слуги
собрались вокруг, пришли вожди из Танунгаманоно с красивыми циновками и накрыли
ими постель. Это было очень трогательно, когда они входили, кланяясь и говоря
"Талофа, Туситала", а потом целовали его и со словами "Тофа, Туситала" выходили
из комнаты. Наши слуги-католики попросили разрешения "сделать церковь" и долгое
время пели молитвы и гимны очень тихо и нежно... Мы послали за мистером Кларком,
который оставался с нами до самого конца. Льюис хотел, чтобы его похоронили на
вершине горы Ваэа, и сегодня еще до шести утра явились сорок человек с топорами,
чтобы прорубить туда дорогу и выкопать могилу. Утром пришли некоторые вожди из
лагеря Матаафы; один горько плакал, говоря: "Матаафа ушел, и Туситала ушел,
никого у нас не осталось..."
Сейчас все они поднимаются на гору. Письма нужно отправить сегодня, и я
едва понимаю, что пишу. Никто из нас еще по-настоящему не осознал случившегося и
с каждым днем будет все больнее... Я чувствую себя совсем покинутой и не знаю, что
делать..."
9 декабря "тетушка Мэгги" опять писала Джейн Бэлфур:
"Жизнь у нас точно остановилась со вторника, и никто не может ничем
заняться. Только думаем о нашей утрате, которая становится все мучительнее по
мере того, как мы начинаем смутно осознавать ее. Но по крайней мере никого не
оплакивали так повсеместно, как моего возлюбленного сына... Подъем на гору Ваэа
очень трудный, и многим он оказался не под силу. Гроб унесли за полчаса до того,
как отправились приглашенные гости, потому что взбираться с ним было тяжким
трудом, но нашлось много любящих рук - самоанцев, сменявших друг друга и готовых
нести дорогого Туситалу к его последнему дому на их родной земле. Не жалея себя,
они старались нести его на высоте плеч и как можно ровнее и торжественнее.
Позади шли несколько самых близких друзей, которых мы пригласили. Когда они
достигли вершины горы, гроб уж стоял рядом с могилой и был накрыт флагом,
который развевался над нами в те счастливые дни на "Каско".
Как только гроб был опущен, туда побросали венки и кресты, пока не закрыли
его совсем. Тут наши домашние слуги забрали лопаты у "пришлых", которые рыли
могилу. Ничьи руки, кроме тех, кто был прямой "семьей Туситалы", не должны были
засыпать его гроб землей и оказать ему эту последнюю услугу. Мистер Кларк прочел
отрывки из англиканской погребальной службы и молитву, написанную самим Льюисом,
которую он читал на семейном молебне всего за вечер до своей смерти; а мистер
Ньюэл произнес по-самоански речь, вызвавшую слезы у всех, кто ее понял. Молились
тоже на этом языке, который так любил Льюис.
Я должна рассказать тебе странную вещь, которая случилась как раз перед
его смертью. За день или два до этого Фэнни сказала нам, что знает,
предчувствует: что-то ужасное случится с кем-то, кого мы любим, как она это
объясняла - с одним из наших друзей. В понедельник она была из-за этого очень
мрачная и расстроенная, и дорогой наш Лу изо всех сил старался развеселить ее.
Он прочел ей главу из только что оконченной книги, разложил пару пасьянсов,
чтобы заставить ее поглядеть, и, как я представляю себе, приготовление этого
майонеза затеяли столько же ради нее, сколько для Льюиса. Достаточно странно, но
оба они сходились в том, что эта ужасная вещь, которая должна случиться, не
относится ни к одному из них! Вот до какой черты, но не дальше, может доходить
наша интуиция, наше второе зрение...
Сосимо, личный слуга Льюиса, совсем безутешен; он держит комнату Туситалы
в безукоризненном порядке, и, когда мы с Фэнни зашли туда сегодня утром, мы были
растроганы, увидев в обоих стаканах на столе подле кровати красивые белые
цветы".
16 декабря она пишет:
"Еще одно воскресенье без моего дитяти; он покинул нас так быстро и
внезапно, что я, кажется, только теперь начинаю сознавать, что на земле больше
его не увижу... Вчера нам пришлось пережить еще одну печальную сцену. Мы
рассчитывались с "пришлыми" работниками; последним их делом было улучшить дорогу
к вершине горы; вчера они как раз покончили с этим. После обеда все мы собрались
в зале в первый раз после похорон. Ллойд произнес речь, объясняя, как мы
сожалеем, что не можем держать их дольше теперь, когда Туситала нас покинул, и
поблагодарил их за преданную службу. Один ответил за всех, что они были здесь
счастливы, всегда чувствовали себя членами семьи, что их хорошо кормили и
заботились о них во время болезни и что им очень жаль уходить и расставаться с
нами. Потом они спели две прощальные песни Туситале, которые сочинили двое из
них. Мы вместе выпили кавы и обменялись рукопожатием. Некоторые, уходя, целовали
руки, когда говорили свое "Тофа, соифуа" ("Прощайте, будьте живы").
Кроме домашней прислуги остались только наш старый друг Лафаэле, который
смотрит за коровами и свиньями, Леуэло, помогающий Фэнни с огородом, и тонганец,
у которого один глаз и вообще слабое здоровье. Совсем недавно Ллойд убеждал
Льюиса уволить его, так как от него мало пользы, но Льюис ответил, что у
тонганца нет дома, идти ему некуда, а он может ослепнуть совсем и что, покуда он
сам в Ваилиме, там найдется место и для тонганца".
13 января 1895 г.:
"Мне кажется, я не писала тебе о замечании, сделанном доктором с
"Валлару", которое не дает мне покоя. Мы стояли вокруг дорогого Лу, Фэнни и я
растирали ему руки водкой. Рукава рубашки были закатаны, и видна была худоба его
рук. Кто-то упомянул о его книгах, а доктор А. сказал: "Как можно писать книги
такими руками? "
Я обернулась и бросила ему с негодованием: "Он все свои книги написал
такими руками! "
Мне кажется, я никогда еще с такой ужасной ясностью не представляла себе
размеров борьбы, которую мое любимое дитя вело всю свою жизнь. В последние
двадцать лет он писал примерно по тому в год, превозмогая слабость, которую
большинство людей сочло бы достаточным оправданием для перехода на полную
инвалидность, но он жил и любил жизнь, несмотря ни на что. Помнишь, много лет
назад кто-то утешал его тем, что Бэлфуры с возрастом становятся крепче, а он
ответил: "Да, но как раз когда я начну перерастать бэлфуровскую хрупкость,
явится Немезида недолговечных Стивенсонов и поразит меня! " Его слова прятались
в глубине моей памяти все эти годы, и ты видишь, так и сбылось".
Из всех писем с соболезнованиями, полученных Фэнни, быть может, лучшим,
как бы данью не только Льюису, но и ей самой было письмо от Генри Джеймса:
"Дорогая моя Фэнни Стивенсон, что я могу сказать Вам, чтобы это не
показалось жестоко неуместным или напрасным? Все это время мои мысли были подле
всех вас, особенно Вас, Фэнни, и я хотел бы надеяться, что это нежное сочувствие
дойдет до Вас, несмотря на даль. Никто не может вместо Вас осушить эту чашу. Вы
ближе всех к боли, потому что были ближе всех к радости и славе. Но если для Вас
не безразлично сознавать, что ни одной женщине не сочувствовали больше, что Ваше
личное горе - это в то же время острое личное горе бесчисленных с
...Закладка в соц.сетях
