Жанр: Мемуары
Эдуард мане
...не палитру
Мане, украшенную художником изображением кружки пива. Говорят, что успех
заразителен; Мане может это подтвердить: вскоре "Кружку пива" сделают вывеской
одной из пивных, расположенных в Латинском квартале; в конце года она станет
темой для обозрения в театре Шато-д'О. Да и сам Белло, озаренный успехом
картины, успел войти в роль ее героя. Кисть Мане навеки превратила литографа в
любителя пива: в глазах публики он стал тонким знатоком таинственных операций с
солодом и дрожжами, в результате которых получается забористый портер и крепкое
пиво, почитавшееся еще фламандскими гезами. Чему только не бывают обязаны судьбы
человеческие! Основав художественно-литературное общество "Пивная кружка" с
ежемесячными обедами, модель Мане закончила жизнь владельцем и директором
корпоративной газеты "Эхо французских пивных".
Мане донимают поздравлениями. Его чествует весь Париж. Быть представленным Мане,
разговаривать с ним, иметь право сказать, что обедал с ним вчера или позавчера у
г-жи X..., - нынче это кое-чего стоит. Газетчики утверждают, что кто-то
предложил за "Кружку пива" 12 тысяч франков. В результате опечатки, появившейся
в одном периодическом издании, цифра возрастает До 120 тысяч франков[206 - Из
статьи Эжена Монрозье, опубликованной в "Musee des Deux Mondes" 15 июня 1873
года. "Следует читать - 12 тысяч франков, - пишет Монрозье в первом июльском
номере. - Я не исправлял бы этой ошибки, если бы не явился Мане и, потрясая моей
статьей, не потребовал бы от меня имя того безумца, который предложил 120 тысяч
франков за вышеупомянутую картину".]. Однако успех, столь полно отвечающий
постоянным желаниям Мане, радует его меньше, чем можно предположить. Вместе с
"Кружкой пива" он решился выставить в Салоне портрет Берты Моризо, названный им
"Отдыхом", - разговоры о грядущей помолвке Берты и Эжена делают подобный шаг
вполне безопасным. Так вот, Мане ни разу не поздравили с этим "Отдыхом". Хуже
того! "Отдых" охотно сравнивают с "Кружкой пива", чтобы подчеркнуть, как
остепенился художник. "Отдых" - ну посудите сами, это ведь та же самая мазня,
создатель "Олимпии" ею пользовался еще вчера. "Эта живопись относится к тому
времени, когда г-н Мане довольствовался малым", - пишет Кастаньяри. Г-н Мане
наконец успокоился, не правда ли? Понял, что сумасбродства ни к чему не
приведут. Альбер Вольф, критик из "Le Figaro", склонный к резким высказываниям,
прямо заявляет:
"Г-н Мане разбавил свое пиво водой".
Разбавил свое пиво водой! Мане немедленно реагирует. Тем более что Стевенс в
определенном смысле как бы усугубил приговор Вольфа. "Водой? - воскликнул он не
без злорадства. - Да это же чистейшее гаарлемское пиво!" Мане возмущен. Он
категорически не согласен, будто пошел на уступки, о чем в кафе Гербуа
поговаривают те, кому успех Мане кажется слишком подозрительным. Толпа
восхищается "Кружкой пива", утверждают они, не потому, что это лучшая по
живописи картина Мане, но, напротив, как раз потому, что ее фактура отмечена
менее яркой оригинальностью, менее индивидуальным почерком, чем обычные
произведения Мане, и что нравится в ней сюжет, "анекдот", - портрет славного
малого без всяких там сложностей; сияя от удовольствия, он спокойненько
покуривает трубку и попивает пивко, нимало не беспокоясь о Сириусе. Мане
догадывается о таких высказываниях, о критике "батиньольцев"; ведь такие же или
почти такие упреки адресуют и Гийеме, и Фантен-Латуру, их тоже обвиняют в выборе
легкого пути, пути компромиссов. Он пошел на поводу у публики? Нет, утверждает
он, это публика пришла к нему.
И все-таки он встревожен, он начинает вопрошать самого себя. Окружающие скоро
убедятся, что успехи одинаково и смущают и радуют. Ах! Если бы он сумел угодить
сразу и Берте, и Эве, и жюри Салона, и "батиньольцам"! Успех открывает ему путь,
устланный бархатом, но он противится ему, артачится, встает на дыбы. Местом
отдыха летом 1873 года он выбирает не Булонь, а селение Берк, расположенное на
побережье Ла-Манша чуть южнее; он занимается там исключительно этюдами на
пленэре. Он пишет главным образом марины, пляж, лодки и рыбаков, но не забывает
и о сценах сельских прогулок, изображает Сюзанну и свою мать среди лугов, где
летают ласточки или пасутся тучные коровы.
Речь идет не просто об отдыхе, не просто о развлечении. Сразу по возвращении в
Париж он начинает на пленэре два больших холста. В саду у Стевенса пишет "Партию
в крокет"[207 - Сейчас в музее Франкфурта.], а в соседнем садике, принадлежащем
одному приятелю, тоже художнику, - "Железную дорогу": у решетки, расположенной
перед полотном Западной железной дороги, сидит женщина, рядом с ней стоит
девочка.
Эта женщина, чей силуэт присутствует и в "Партии в крокет", - да, ее не сразу
узнаешь, но нет, ошибки тут нет - это она, конечно, она, Олимпия, это Викторина
Меран. Мане не видел ее более шести лет. Она не дала ему - ни ему, ни комунибудь
другому - никаких объяснений по поводу своего долгого отсутствия.
Кажется, она влюбилась в американца, долго жила в Соединенных Штатах и теперь,
измученная неудачной любовью, вернулась во Францию. Чтобы оказать Мане услугу,
она снова согласилась позировать, но тут обнаружились и ее собственные
притязания: отныне она тоже хочет писать красками и добиваться почестей в
Салоне.
Параллельно этим пленэрным полотнам Мане неутомимо работает и над другими
картинами[208 - От 1873 года известно не менее тридцати живописных произведений;
в 1872 году написано около дюжины работ.]. В марте, во время последнего баламаскарада
в Опере, он сделал много набросков. Он старается изо всех сил: ведь
это достаточно тонкая задача - воссоздать на холсте такую абсолютно современную
сцену, передать толпу мужчин во фраках и костюмированных женщин. Для того чтобы
ее написать, художнику необходимо много натурщиков, и они постоянно бывают
теперь у него в мастерской.
Мастерская на улице С.-Петербург никак не напоминает оживлением уединенное
помещение на улице Гюйо, где только Берта да Эва обменивались неприветливыми
взглядами. После покупок Дюран-Рюэля, после "Кружки пива" у Мане теснится
множество всякого народа - элегантных женщин, светских людей, любителей,
артистов, журналистов, писателей, просто бездельников. То, что других могло бы
раздражать, Мане прельщает. Все это ему ничуть не мешает, напротив, он получает
стимул для работы. Пока вокруг болтают, он продолжает писать, принимая при этом
участие в разговоре, посмеиваясь, отпуская остроумные словечки. Светский образ
жизни как нельзя лучше соответствует его натуре. Он получает в этом
удовольствие, его можно видеть повсюду, он принимает все приглашения.
Одно из таких приглашений вовлекло его в довольно любопытную среду, привело в
дом очаровательной и эксцентричной женщины Нины де Виллар. Разошедшаяся со своим
мужем Гектором де Каллиасом, журналистом из "Le Figaro", Нина живет на улице
Муан в доме под номером 82, рядом с которым расположен сад, - сюда приезжает
развлекаться вся парижская богема. Нина явно не слишком разборчива в отношении
своих гостей. Ей вполне достаточно, чтобы они имели какое-то - отдаленное или
непосредственное - отношение к искусству, чтобы они смеялись, декламировали,
поли, производили шум, много шума, - так она сможет позабыть о своей скрытой
драме, драме фригидности, понуждающей ее отдаваться несчетному числу любовников
в тщетной и всякий раз обманутой надежде познать наконец то наслаждение, в коем
ей отказано судьбой.
Возбуждение Нины граничит с истерией. В ее доме - "в этой мастерской для
разлаживания мозгов", как говорит Эдмон де Гонкур, - перемешаны подлинные
артисты и неудачники, истинно тонкие умы и просто сумасбродные головы. Ее
штатный возлюбленный Шарль Кро производит впечатление человека, олицетворяющего
в одном лице всю эту разношерстную публику. Это ум изобретательный, но
беспорядочный, сочетающий странности с гениальностью. Шарль Кро всем
интересуется, следит за всеми новшествами, одинаково увлеченно занимается как
искусственным синтезом драгоценных камней или управлением монгольфьером, так и
цветной фотографией или возможностями сообщения с мирами звездной вселенной. В
настоящий момент он погружен в размышления о фиксировании и воспроизведении
акустических вибраций[209 - Шарль Кро действительно еще до Эдисона открыл
принцип фонографа, названного им палеофоном.], а недавно опубликовал сборник
поэм "Сандаловый ларец", где есть совершенно необычные строки - посвящены они
копченой селедке:
Вот большая белая стена - голая, голая, голая,
Против стены лестница - высокая, высокая, высокая,
А внизу копченая селедка - сухая, сухая, сухая...
Шарль Кро попросил Мане сделать в технике офорта несколько иллюстраций к своей
поэме "Поток". Как раз он-то и привел художника в дом на улице Муан. Мане с
удовольствием проводит время у Нины в этом непринужденно-веселом обществе, где
каждый вносит свою лепту: кто поэзией, кто песенками, кто просто беседой, коль
скоро она остроумна и жива[210 - Большинство из тех, кто бывал у Нины де Виллар,
образует впоследствии "кружок гидропатов", от которого ведет свою родословную
"Черный кот" Родольфа Сали - первое из больших артистических кабаре Монмартра
(см. "Жизнь Тулуз-Лотрека").]. Мане встречает здесь многих недавних знакомых, в
том числе композитора Эммануэля Шабрие - низенького пухленького человечка с
короткими ручками и ножками, при этом дьявольски задорного: садясь к фортепьяно
- у Нины или в доме четы Мане, - он один может заменить целый оркестр. Да и сама
Нина привлекает живописца. Ее гибкое тело, ее кричащие туалеты цвета крови или
затканные золотом, замысловатое сооружение ее черного шиньона, сколотого
огромными экзотическими булавками, - все это завораживает глаза Мане. Он сделает
ее портрет, изобразит ее полулежащей на диване, на манер "maja vestida"[211 -
"Maja vestida" - "Маха одетая" (испан.), картина Гойи.].
Среди этих очень непохожих друг на друга людей - отныне они входят в жизнь Мане
- один постоянный посетитель салона Нины более всех остальных возбуждает
любопытство художника и вскоре завоевывает его дружбу. Это преподаватель
английского языка в лицее Фонтан[212 - Сейчас лицей Кондорсе. В лицее Фонтан был
тогда девятилетний ученик по имени Тулуз-Лотрек.], изъясняющийся необыкновенно
изысканно, произносящий свои фразы "назидательным, но приятным тоном, неким
буддийским спиралеобразным движением поднимая указательный палец на уровень
глаз"[213 - Виллье де Лиль-Адан.], - Стефан Малларме. Будучи на десять лет
моложе Мане, этот всезнающий преподаватель, влюбленный в филологию и слово, с
неистощимым терпением алхимика отдается поискам абсолюта в литературе и в
поэзии, пытаясь "изобрести некий язык", передающий "не сами вещи, но
производимое ими воздействие". Между Мане и Малларме возникла такая же
непроизвольная симпатия, какая некогда связала Мане с Бодлером. Малларме
испытывает по отношению к Мане - художнику и человеку - нежное, почтительное
восхищение, не лишенное даже оттенка ослепленности, что глубоко трогает
живописца.
Теперь Мане чего-то не хватает, если в его мастерской не появляется - почти
ежедневно, в соответствии с быстро установившейся привычкой - этот скромно
одетый, но с необычайно утонченными манерами, изысканно вежливый посетитель, чей
педантично-проницательный разум, не пренебрегая - о! ни в коем случае! - ни
таинственным, ни эзотерическим, сводит весь мир "к Мечте, как все море в
раковине сводится к навеки сохраняющемуся там отголоску"[214 - По словам
Роденбаха.]. Каждый вечер по дороге из лицея Фонтан Малларме стучится в
мастерскую художника. Эта мастерская - не просто остановка на его пути. Сколько
раз здесь, на мосту Эроп, что высится над железнодорожными путями, его
охватывало искушение броситься вниз на полотно. Но эта мастерская обладает
властью изгонять злого духа из той полной нужды жизни, которую Малларме делит
между тусклой квартирой на улице Москвы и давно прискучившими занятиями в лицее.
По его мнению, Мане наделен всевозможными достоинствами. Ведь он дышал одним
воздухом с Бодлером, с самим божественным Бодлером. Ведь этот несравненный поэт
высоко ценил его, защищал - такое ни с чем не может сравниться. Виртуозность его
руки, его видение - "новое... девственное и абстрактное" - делают из него нечто
большее, чем просто живописца, одного из многих, - но единственного живописца.
Его картины не перестают питать мечты Малларме о Прекрасном; поэт упивается
"совершающимся на холсте чудом некой транспозиции чувственного и духовного"[215
- По словам Валери.].
Впрочем, Мане покоряет Малларме не только своим искусством. Он ослепляет его
своей непринужденностью, своим блеском, светской легкостью, природной
элегантностью, своим "шиком" - слово это только что родилось. Преподаватель-поэт
из лицея Фонтан не устает созерцать художника, порхающего по мастерской,
"похожего в своем норфолкском жакете с поясом на английского спортсмена". Он,
который, желая бежать от монотонности, тусклости бытия, грезит полетами наяд,
колыханием телесной белизны "средь сине-золотой листвы далеких рощ", он может
без устали слушать, как этот баловень женщин, "копытца спрятавший всего лишь миг
назад", как этот щеголь с мягкой светлой бородой фавна уверяет его, не прерывая
работы, - и улыбка играет на его губах, - что "по одному тому, как женщина
ставит ноги, о ней можно узнать все. У влюбленных, - продолжает Мане, - носки
всегда врозь. А от тех, у кого они внутрь, хорошего не жди"[216 - По словам Таде
Натансона.].
В куртке из магазина готового платья, с повязанным поверх черным бантом,
Малларме, находясь в мастерской художника, озирает своим мягким меланхолическим
взглядом полотна, столько раз изничтоженные общественным мнением, как это, вне
всякого сомнения, случится и с его поэмами, стихи которых он сейчас медленно и
тщательно создает. Заканчиваемый Мане "Бал-маскарад" покоряет его. "В
художественном отношении это безукоризненно, - высказывает он свое мнение. - А
что касается живописного строя этого полотна - однообразие современного костюма
делает его особенно трудным, - то я не знаю никакого другого произведения, где
бы так поражала тончайшая гамма оттенков черного, найденная во всех этих фраках
и домино, цилиндрах и полумасках, в этом бархате и сукне, атласе и шелке".
Мане успел закончить "Бал-маскарад" еще до того, как Опера, до тех пор
помещавшаяся в зале на улице Лепелетье, была целиком уничтожена пожаром,
вспыхнувшим в ночь с 28 на 29 октября[217 - Нынешнее здание Оперы, начатое
Шарлем Гарнье в 1862 году, еще не было тогда закончено.]. Эта "модернистская"
работа вместе с двумя написанными на пленэре полотнами - "Ласточками" и
"Железной дорогой" - составит его вклад в Салон 1874 года, где каждый художник -
радующее изменение правил! - получит право выставить три произведения.
Ибо, что бы там ни говорили и что бы ни делали "батиньольцы", Мане твердо решил
экспонироваться в этом Салоне. Он не желает - совершенно не желает! -
присоединиться к вынашиваемому ими плану, с некоторых пор нарушающему их былое
единство. Окончательно отказавшись от Салона, наиболее новаторская часть
"батиньольцев" добивается осуществления собственного проекта: она хочет создать
общество художников, которое организовывало бы групповые выставки, полностью
независимые от официальных сфер; первая такая выставка будет устроена ближайшей
весной.
Покинув кафе Гербуа, где теперь стало слишком шумно от уличного движения, от
лавочек ремесленников и свадебных залов соседних ресторанов, "батиньольцы"
переносят свои заседания в кафе "Новые Афины" на площади Пигаль. Споры не
прекращаются, приобретая подчас очень резкий характер. Моне, Писсарро, Дега (он
отрекся от частицы "де"), Ренуар, Сислей - все стараются убедить Мане, заставить
его присоединиться к ним. Его сопротивление, его гневное упорство огорчают
"батиньольцев". Неужели "банда" должна идти в бой без своего вождя? Они приводят
аргументы. Разве мало настрадались все они от остракизма жюри или - при более
благоприятных результатах - от неблагожелательности комиссии по развеске картин,
чтобы не попытаться обратиться непосредственно к публике и таким путем добиться
ее одобрения? Теперь они достаточно сильны для того, чтобы намеченная ими
манифестация со всей очевидностью продемонстрировала перед лицом традиционного
искусства факт существования живописи молодой и вольной, освободившейся от
рутины. В любом случае к чему приведут все эти жалкие поползновения в Салоне?
Ровным счетом ни к чему. В самом деле, что общего у них с царящими там
академиками? Они только выиграют, решительно поставив себя вне официальных
правил.
Мане их не слушает. Он взбешен. Его пугает авантюра, в которую хотят броситься
"батиньольцы". Что они собираются натворить, черт побери! Это же чистое
слабоумие - все их начинания неизбежно приведут к тому, что их объявят
шалопаями, мятежниками, бог весть кем! При мысли о том, что он может быть
отброшен в положение художника-бунтаря, скандалиста - как сильно он от него
страдал! - Мане совершенно теряет голову. После успеха "Кружки пива" уже не за
горами то время, когда ему наконец дадут медаль - возможно, даже в следующем
Салоне, кто знает? Он станет художником "вне конкурса". Он продаст еще больше
картин и еще дороже. В ноябре три любителя уже купили у него полотна на сумму
более чем 22 тысячи франков; почти все эти деньги заплатил знаменитый баритон
Фор, самый известный оперный певец Европы. Он близок к цели. Так что же?
"Отчего вы не хотите остаться со мной? - рассерженно говорит он друзьям. - Вы же
прекрасно видите, что залог успеха в моих руках". Вполне допустимо, заключает
он, что и Дега, к примеру, скоро добьется какого-нибудь отличия. Но Дега - а он
принадлежит к числу самых пылких сторонников выставки - смеется над всеми этими
отличиями, медалями и крестами. Он неутомимо вербует приверженцев нового
общества; сердитым голосом всячески старается заставить Мане уступить. "Я
никогда, - жестко отвечает Мане, - не скомпрометирую себя соседством с г-ном
Сезанном", ибо грубоватый художник из Экса тоже входит в группу этих "вольных
стрелков". А кто в нее не входит? Все, кроме Фантен-Латура и Гийеме, презираемых
за приспособленчество; почти все "батиньольцы" примыкают к группе, против
которой безуспешно сражается Мане, - даже благоразумный Де Ниттис, даже Закари
Астрюк - время от времени он тоже развлекается живописью и скульптурой.
Мане пытался повлиять на Берту Моризо и отговорить ее следовать за безумцами.
Полное фиаско. Берта будет выставляться вместе со всеми этими Дега, Моне,
Писсарро, Сезаннами; Салон она оставляет мадемуазель Гонсалес. При мысли о
"вероломной" Мане просто "кипит". С каждым днем он становится в своей "банде"
все более и более изолированным. Дега говорит о нем с насмешкой: "Я решительно
полагаю, что в нем больше тщеславия, чем ума".
В начале 1874 года, пока происходят все эти стычки, Мане заканчивает портрет
Нины де Виллар, где она изображена в его мастерской отдыхающей на диване, в
черном японском платье из атласа, полуоблокотившись о подушки, - веселый взгляд,
обнаженные руки, кружевное болеро на груди, на ногах туфельки без задников,
украшенные помпонами.
Воспроизведение подготовительного рисунка, выполненное в технике деревянной
гравюры, публикуется в первом номере "La Revue du monde nouveau", основанном
Шарлем Кро. Там же напечатан текст Малларме - "Демон аналогии". Мане читает и
находит все это совершенно бессмысленным. Сочинение преподавателя английского
языка смущает Мане так же и даже больше, чем когда-то смущали публику его
собственные полотна.
Но он слишком занят, чтобы долго сосредоточиваться на этих туманных страницах. У
него есть заботы поважнее демонов аналогии. Прежде всего - муж Нины в написанном
самым категоричным тоном письме запретил выставлять портрет разведенной с ним
дамы[218 - Этот портрет хранится сейчас в Лувре.]. Далее - его непреклонные
друзья - и это мучительнее всего - решили открыть выставку на две недели раньше
Салона, то есть 15 апреля; фотограф Надар предоставляет группе помещение на
бульваре Капуцинок. Мане теряет сон. "Банда" теперь уже неизбежно
скомпрометирует его, бросит тень на ожидающие его в Салоне успехи.
В начале апреля раздраженный Мане узнает, что и Бракмон его покинул, что он тоже
будет выставляться у Надара.
Почти сразу после этого до него доносится ошеломляющая, невероятная новость:
жюри Салона приняло у него единственную из трех работ - "Железную дорогу". Оно
не желает ни "Ласточек", ни "Бала-маскарада". Мане не проявил достаточной
покладистости. Не пошел по пути "Кружки пива". Он занялся этой нелепостью -
живописью на пленэре. Вначале его исключили из числа допущенных к экспозиции
художников и пошли на уступки, взяв только одно произведение, чтобы оно
послужило своего рода примером заблуждений, чтобы публика получила возможность
самостоятельно судить, справедливы ли резоны, вынуждающие призывать его к
дисциплинированности и серьезности. Этот неисправимый шутник решил еще разочек
посмеяться? Одно из полотен он украсил названием "Железная дорога", жюри
сознательно его приняло, а между тем здесь не видно ни одной вагонной двери, ни
одной трубы локомотива: позади решетки только облака белого пара! Строгость по
отношению к нему тем более необходима, что его "банда" готовится натворить бед.
Пусть Мане не будет участвовать в этой манифестации на бульваре Капуцинок - это
ровным счетом ничего не меняет. Разве не он отец движения, объединившего тех,
кто обивает истинную живопись с пути?
Вот уже восемь лет, с 1866 года, с того момента, когда был отвергнут "Флейтист",
Мане не подвергался такому унижению. Он просто растоптан. "Я считаю, что они
дурно воспитаны, эти художнички!" - ошеломленно восклицает он, разумея членов
жюри.
II. Аржантей
За кормой вода бурлит,
Лодка по реке скользит,
Ветер парусом играет,
Ветер парус надувает.
Преподобный Флупетт. Падения
"Выигрывать несколько лет за счет г-на Мане - жалкая политика!" - пишет Малларме
в статье об "опасном самозванце", комментирующей решение жюри 1874 года[219 -
"La Renaissance artistique et litteraire", 12 апреля.].
К мнению Малларме присоединяются многие. Оскорбленный Мане с благодарностью
принимает свидетельства симпатии. "Спасибо, - пишет он автору "Демона
аналогии". - Будь у меня несколько таких защитников, как вы, плевал бы я на
жюри". В порыве дурного настроения он поначалу вообще хотел выйти из Салона, но
потом передумал. Он попытает счастья.
Как и предполагали, выставка "батиньольцев" открывается на бульваре Капуцинок 15
апреля. Опасения Мане оправдались: выставка тотчас же порождает волну гнева и
главным образом насмешек. Подобного шума и балагана со времен "Олимпии"
живописные произведения ни разу не вызывали. Сезанн как раз тогда выставил
"Современную Олимпию"; он хотел доказать своему другу, доктору Гаше, что
обладает "большим темпераментом", чем г-н Мане. Это не осталось незамеченным.
"Вы помните "Олимпию"? - пишет Луи Леруа в "Le Charivari". - Так то был шедевр
рисунка, точности, законченности по сравнению с картиной г-на Сезанна". Тот же
Луи Леруа, прочтя название картины Клода Моне "Впечатление. Восход солнца",
придумывает имя "батиньольцам": он называет их "импрессионистами".
Наконец-то свирепствующая в живописи болезнь обнаружена. Париж с восторгом
приветствует глумливую находку; а когда 1 мая открывается Салон, все валом валят
к "Железной дороге", написанной отцом, вождем пресловутых импрессионистов. "Г-н
Мане, - заявляет Жюль Кларети, - один из тех, кто утверждает, будто в живописи
можно и должно довольствоваться впечатлением. У Надара мы уже нагляделись на
этих импрессионистов. Г-н Моне - более непреклонный, чем Мане, - Писсарро,
мадемуазель Моризо и прочие представляются людьми, объявившими войну красоте".
Итак, опять все поставлено под сомнение. Успех "Кружки пива" ничего не изменил;
передышка оказалась временной, не более. Мане снова отброшен в ряды мятежников.
У него нет выбора: волей-неволей он должен быть вместе с непокорными. Не столько
их увещевания, сколько его собственное поражение толкает Мане к тем, кто
побуждает его стать во главе их группы. Собрания в кафе Гербуа начались после
скандала с "Олимпией". А после нового скандала летом 1874 года Мане
присоединяется к Клоду Моне, работающему на пленэре на берегах Сены.
Моне внушает Мане уважение. Сын лавочника из Гавра, отмеченный отнюдь не
благосклонной судьбой, но твердо, не сгибаясь, встречающий ее удары и движущийся
к своей цели упорно, настойчиво, полный мужественной стойкости, Моне принадлежит
к той благородной породе честолюбцев, для кого общественный успех не имеет
значения, если он не подкреплен уважением. Будучи очень требовательными к себе,
эти художники считают, что теперь они достойны такого уважения. После войны Моне
вместе с женой и маленьким сыном обосновался в Аржантейе. Недавно из-за
осложнений с хозяином он оказался на грани того, чтобы вообще остаться без
крова. Мане выступал тогда в роли посредника и устроил ему жилище в уютном
домике с садом неподалеку от ворот Сен-Дени, где прежде жил философ Теодуль
Рибо. Чтобы добраться до Моне из Женвилье, Мане достаточно пересечь Сену.
Работы Моне приводят его в восхищение. Моне пишет главным образом на берегах
Сены. По воскресеньям тут яблоку негде упасть; повсюду шумные группы гребцов с
их не слишком добродетельными подружками, женщины в длинных юбках с турнюрами,
мужчины во фланелевых панталонах, грудь обтянута майкой, на головах - соломенные
шляпы с широкой голубой или красной лентой, панамы или канотье. Десятки легких
лодок скользят по воде, состязаясь в скорости или мирно двигаясь по течению.
Ветерок надувает паруса, белыми пятнами отражающиеся в сверкающей голубизне
Сены. Над празднично оживленной рекой разносятся песни и смех. Берега до поздней
ночи оглашаются веселым шумом молодежи - она гуляет, танцует в небольших
ресторанчиках, уплетает жар
...Закладка в соц.сетях
