Жанр: Мемуары
Эдуард мане
... эпохи "красного жилета", вопрошает:
"Теперь, по-видимому, тот, кто не принимает его (Мане), рискует прослыть
филистером, обывателем, Жозефом Прюдомом, зобастым любителем миниатюр и росписей
по фарфору, или. еще хуже, отсталым знатоком, ищущим достоинств в "Сабинянках"
Давида. Ужаснувшись, начинаешь изучать самого себя, ощупывать живот и череп,
удостоверяясь - не потолстел ли, не облысел, коль не способен понять дерзновения
юности... Каждый говорит себе: "Неужто я и впрямь тупица, мумия, допотопное
ископаемое?.."
...Люди щепетильные допрашивают самих себя при виде этих поразительных примеров,
а нельзя ли постичь в искусстве нечто иное в сравнении с тем, что видел в
произведениях искусства, когда тебе было двадцать лет... Вполне возможно, что
картины Курбе, Мане и Моне и tutti quanti[182 - Всякие другие (латин.).]
скрывают красоту, ускользающую от нас - от тех, кого некогда увенчивали
романтические шевелюры..."
К Мане присоединяются теперь многие ранее колебавшиеся. Например, Теодор Дюре,
который признается, что был несправедлив к живописцу в своей опубликованной в
прошлом году брошюре. Неожиданно Мане предлагает Дюре написать его портрет - для
Дюре это удачный случай лучше понять, как работает художник. Изобразив своего
друга во весь рост - на сером фоне выделяется серый же костюм, - Мане, добиваясь
разнообразия светлых тонов - им надлежит разбить эту монохромность, - вводит
несколько элементов, чье присутствие в картине обусловлено чисто пластическими
целями. Рядом с моделью он пишет небольшой натюрморт, постепенно все больше и
больше его обогащая: под табуретку с подушкой гранатового цвета он бросает
зеленую книгу; затем помещает на подушку лакированный поднос, а на него - графин
с водой, стакан, ложечку, нож; и, наконец, накрывает стакан лимоном. "Передо
мною, - говорит Дюре, - происходил процесс осуществления его инстинктивной, как
бы органичной манеры видеть и ощущать".
Мане заканчивает это произведение в начале лета, до отъезда в Булонь, где
рассчитывает провести недель шесть, чтобы отдохнуть и как можно реже браться за
кисти: он слишком долго пребывал в нервном напряжении и очень устал[183 - При
этом за последние восемнадцать месяцев оп успел очень мало сделать: не более
семи или восьми произведений, включая и эскизы к "Казни Максимилиана".].
Получивший портрет в подарок, Дюре в восторге от холста и тут же вешает его у
себя дома. "Вот это воистину живопись!" - восклицает он. Дюре очень бы хотелось
как-то отблагодарить Мане. Задумав некую хитрость, он в июле пишет художнику:
"Вы поставили свою подпись на картине в освещенном месте, и поэтому имя ваше
сразу бросается в глаза. Зная человеческую глупость, а особенно по отношению к
вам, я уверен, что каждый пришедший, увидев имя "Мане", начнет хохотать и
поносить вас, не успев обратить внимание ни на живопись, ни на представленного
здесь славного малого. Поэтому мне кажется, что было бы лучше перенести подпись
с освещенного места, а может быть, вообще ее убрать или написать в тени и очень
неразборчиво. Поступив таким образом, вы дали бы мне возможность заставить
восхищаться картиной, ее живописью. Я мог бы сказать, что это работа Гойи, Реньо
или Фортуни. Фортуни! Именно он - это было бы дивно[184 - Эти художники - Реньо
и Фортуни - были тогда у публики в большом почете.]. Затем я раскрыл бы тайну, и
пойманный на удочку буржуа вынужден был бы прикусить язык. Подумайте о моем
предложении. Чтобы провести буржуа, все средства хороши".
Мане соглашается: он пишет свое имя вверх ногами[185 - Портрет Дюре находится в
Музее изящных искусств города Парижа (дар Т. Дюре).].
Булонь. Мане предается лени.
Вместе с семейством он занимает квартиру с видом на порт в меблированном доме,
который сдает один старый моряк. Морской воздух укрепляет художника, и
праздность начинает вскоре его тяготить. А так как он не смог удержаться и
прихватил с собой холст и краски, то в конце концов начинает новое полотно
маслом, где изображает Леона Коэлла: тот стоит в столовой их временного
пристанища, опираясь о стол. На столе расположен блестящий натюрморт - бокал,
чашка, устрицы, лимон, сахарница... По сути дела, все служит в этой картине
исключительно поводом для натюрморта: слева от стола видишь даже каску и оружие
- предметы, для жанровой сцены достаточно неожиданные, коль скоро ее создавал бы
художник-реалист. Но какого дьявола! Разве Мане мог бы быть художникомреалистом?
Реальность живописи - вот что представляется для него единственно
важным: Дюре мог убедиться в этом по мере того, как к его портрету делались все
новые и новые добавления - реалист посчитал бы их излишними, а скорее всего
просто никогда бы о них не подумал.
Этот "Завтрак" Мане так нравится, что он решает еще раз вернуться к нему в
Париже и превратить его в картину для очередного Салона. У Мане зреют и другие
планы. Однажды во время прогулки он заметил людей, расположившихся на балконе и
выделяющихся на фоне затененного пространства комнаты, видного сквозь открытую
дверь. Почему бы не воспользоваться этим мотивом - ведь к такому же некогда
обращался Гойя в своих "Махах на балконе".
Возвратившись в Париж и продолжая работать над "Завтраком", Мане начинает
"Балкон". Он решил, что там будут фигурировать четыре персонажа, две женщины -
сидящая и стоящая, а за ними мужчина; на заднем плане, в тени виден Леон Коэлла.
Мужчину он напишет с одного из художников кафе Гербуа- это всегда одетый с
иголочки Гийеме. Мане просит приятельницу Сюзанны крошку Фанни Клаус из
"Квартета св. Цецилии" взять на себя роль одной из женщин. Мане любит любовь и
женские улыбки, любит любовные интрижки. А ему известно, что его приятель,
застенчивый великан Пьер Прэнс и Фанни Клаус влюблены друг в друга. Юная парочка
встречается вечерами на улице С.-Петербург. Сеансы позирования для "Балкона"
смогут служить оправданиями и другим встречам, на этот раз в мастерской на улице
Гюйо.
Что же касается другой женской фигуры для полотна...
Вот уже несколько месяцев, как мадам Моризо и две ее дочки, Берта и Эдма,
навещают салон четы Мане. Сестры занимаются живописью и поддерживают отношения
со многими художниками, особенно с Альфредом Стевенсом. Еще семь или восемь лет
тому назад Мане приметил их в Лувре, где обе что-то копировали. Фантен-Латур
давал им советы (он был пленен очаровательной Эдмой, но не решался в этом
признаться); именно он и представил их Мане.
Дальние родственницы Фрагонара, барышни Моризо, а особенно Берта, так способны,
что после первых же уроков учитель Гишар в испуге примчался к их матери и
заявил: "Ваши дочери так одарены, что мои уроки разовьют их талант не для
развлечения; они станут профессиональными художницами. Понимаете ли вы, что это
значит? В вашей среде это будет революцией, я бы даже сказал - катастрофой.
Уверены ли вы, что не проклянете искусство, если оно войдет в ваш
респектабельно-мирный дом?"
Мадам Моризо такие мелочи не смущают. Эта женщина (она была некогда
восхитительно хороша, и долго ее сопровождал целый хвост обожателей) проявляет
большую независимость ума. Ей отнюдь не свойствен конформизм, типичный для
крупной буржуазии того времени, хотя она принадлежит именно к ней. Ее муж был
префектом в Бурже (там в 1841 году и родилась Берта), в Лиможе, Кане и Ренне, а
сейчас занимает пост инспектора финансового контроля в Счетной палате. Мадам
Моризо хочет одного - чтобы дочери были счастливы; живопись интересует ее
гораздо меньше, чем устройство их будущего. Впрочем, Эдма скоро оставит
живопись, так как недавно обручилась с Адольфом Понтийоном, с тем самым
Понтийоном (какое необычное совпадение!), который вместе с Мане путешествовал на
"Гавре и Гваделупе"; он был на том же самом карнавале в Рио и стал моделью для
первого из датированных произведений художника - "Пьяного Пьеро", а сейчас
служит морским офицером в Шербуре; Эдма обвенчается с ним в начале следующего
года.
Что до Берты, то создается впечатление, будто замуж она не торопится. Хотя ей
уже двадцать семь лет, она отвергла не одно предложение. В ней замечаешь прежде
всего глаза такого насыщенно-зеленого цвета, что они кажутся черными, а взгляд
благодаря молочной белизне худого, резко очерченного, своевольного лица
становится каким-то особенно напряженным. Берта унаследовала красоту матери, но
в ней есть и еще нечто завораживающее, не поддающееся словесному определению.
Одетая всегда в черное и белое, она очень элегантна - "очень стильна", как
выражаются в Пасси люди ее круга. Говорит она мало - глуховатым, резким голосом
произносит короткие, отрывистые слова, нередко проглатывая буквы. Эта девушка,
еще ожидающая своей женской судьбы, отнюдь не целиком поглощена живописью.
Внешне холодная, внушающая всем окружающим сдержанность, девушка таит в глубине
души бешеный огонь, вулканическую лаву: этот-то внутренний огонь и воспламеняет
ее взгляд. Она восхищается Мане, его искренними произведениями, их
чистосердечием, чистотой, то есть всем тем, что делает их так непохожими на
современную живописную продукцию. Неосознанную гениальность Мане она чувствует
инстинктивно, но остро. Она догадывается - нет, она просто знает, - что он
великий живописец середины века. Он пленяет ее и как мужчина.
Да и Мане отвечает ей восхищением. В Салоне прошлого года он долго изучал "Вид
Парижа, написанный с холма Трокадеро" кисти Берты (Моризо живут в собственном
особнячке на улице Франклин, в центре этого квартала, тогда еще почти
деревенского, с буковыми зарослями, загородными домиками, пустырями) и,
вдохновившись картиной - прозрачностью воздуха, деликатно промодулированными
серыми тонами, в свою очередь, написал с того же места "Вид на Всемирную
выставку 1867 года"[186 - Теперь в Национальной галерее Осло.]. Кратких
разговоров с девушкой оказалось для Мане вполне достаточно, чтобы получить
представление о ее вкусах. Это ей первой поведал он о замысле "Балкона". Берта
всячески его поддерживает и соглашается приходить вместе с матерью на улицу
Гюйо, чтобы позировать для одной из женских фигур.
Почти всю осень Мане работает над "Балконом", произведением новаторским по
фактуре, где звонкие тона зеленых ставен и балконной решетки звучат подобно
фанфарам будущего. Уж не Берта ли Моризо, привыкшая к работе на пленэре, к
освещенным солнцем звучным тонам (она брала уроки у Коро), подтолкнула Мане на
этот путь? Число сеансов растет. Гийеме это быстро наскучило: он говорит, что
Мане "промахнулся" с ним, что "мадемуазель Клаус ужасна", сеансы им обоим
надоели, и они решили говорить, будто картина "совершенна" и "добавлять к ней
нечего".
Мане никогда так хорошо не видел Берту Моризо, как в то время, когда писал ее в
длинном белом платье, с длинными черными локонами, падающими на плечи. Он
неустанно изучает ее черты. Ощущая затаенную страстность ее натуры, он
загорается сам. Мадам Моризо, неизменно присутствующая на сеансах с вышиванием в
руках, находит, что у него "вид словно у сумасшедшего". Что ж, он и есть
сумасшедший, подобно восемнадцатилетнему юноше, опьяненному любовью. Перед ним
погруженная в молчание Берта Моризо, обратившая к нему свои сумрачные,
излучающие свет глаза - из-за темных теней вокруг они кажутся еще больше.
Мане - легкомысленный человек, франт - не принадлежит к числу тех, кому ведомы
сильные страсти. Ни в чем. Он вполне довольствовался бы чем-то средним - и в
любви, и в жизни, и в искусстве. Его всюду устроило бы нечто поверхностное. Ах!
Если бы только не эти его глаза - его счастье и несчастье, глаза, делающие из
него живописца! Гений, творческая мощь, созидание ради будущих поколений, - как
все эти слова и то, что скрывается за ними, далеки от него! Как чужды ему
глубина, серьезность, та крайняя серьезность, что составляет обычно основу судеб
великих людей! Что его, собственно, интересует? Он обманывает Сюзанну (она для
него теперь не более чем "привычка"), нимало не задумываясь над этим, не
придавая большого значения успеху у женщин, у тех более или менее легкодоступных
женщин, мимолетно возникающих в его жизни завсегдатая Бульваров и художника. Он
занимается любовью, как иные пробуют мороженое. Приятное, кратковременное
удовольствие.
Не будь между Бертой и Мане преграды респектабельности и светских привычек, а
еще, наверное, не будь трепещущая Берта Моризо, такая близкая и при этом такая
далекая, столь недоступной, какой-нибудь сеанс для "Балкона" в случае отсутствия
мадам Мане закончился бы - кто может знать? - в мастерской на диване. Это явно
взаимная любовь, но любовь запретная, невысказанная и обреченная таковой
остаться. Когда "Балкон" будет закончен, Берта не перестанет бывать на улице
Гюйо и часто без матери. Но ничто не изменится. Оставаясь наедине, Мане и
молодая девушка будут, как и прежде, вести беседы о всяких разностях, а особенно
о живописи, но никогда не разрешат вспыхнуть огню, лихорадившему обоих, с каждым
днем делавшему Мане все более возбужденным, с каждым днем усугублявшему
меланхолическое выражение на лице молчаливой девственницы.
Порою, когда Берта появляется в ателье, Мане в приливе экзальтации хватает кисти
- пусть только Берта не шевелится! - и торопится запечатлеть ее черты, пишет ее
лицо, увенчанное шляпкой с белым пером, или изображает ее закутанной в меха,
руки спрятаны в муфту. Вызываемое Бертой чувственное возбуждение превращает
этого дважды живописца в лирика. Пусть он не знает, пусть она не знает (а если
бы подозрение и зародилось, то как поспешно постарались бы они от него
отделаться!), что картины, когда Мане с кистью в руке пытается разгадать загадку
этого лица, запечатлеть его очарование и испытываемую им самим душевную
смятенность, порождают чувство обладания, взаимного причащения.
И искусство Берты, и искусство Мане питается невыраженной любовью, ее обоюдными
мечтами. Полотна Мане - Берта может созерцать их вволю - пример для нее. Но и
Берта по-своему оказывает влияние на автора "Олимпии". Для Мане многое
представляется проще в присутствии этой наделенной спокойной смелостью молодой
девушки, так же как и он, и даже, быть может, больше, чем он, прокладывающей
дорогу к живописи будущего, к тем празднествам света, воцарение которых уже
подготовляют "батиньольцы" - все эти Моне и Ренуары, Писсарро и Сислеи. "Светлая
живопись", "пленэр" - эти слова постоянно звучат во время несмолкаемых споров в
кафе Гербуа. Мане горячится, медлит ступить на тот путь, куда его так хотят
увлечь; ему кажется, что путь этот слишком не соответствует традициям, какие сам
художник защищает и хочет прославить. Но рядом с ним Берта - вестница
зарождающегося и пока не имеющего имени искусства. И однажды Мане вынужден будет
поддаться чарам.
В конце концов, как удачно, что Викторина Меран не появляется больше в
мастерской Мане. Присутствие других женщин Берта переносит с нескрываемым
раздражением. Даже славная Фанни Клаус выводит ее из равновесия: "малютка
Клаус", - говорит она кисло. Свадьба сестры Эдмы не только лишает Берту подруги
и опоры; свадьба эта, бесспорно, возбудила в ней смутные мечты о невозможном. Ее
нервозность, и без того чрезмерная, еще возрастает.
Она возрастает тем более, что в феврале 1869 года дочь романиста Эммануэля
Гонсалеса Эва, которая уже два года занимается живописью, просит у Мане
разрешения работать под его руководством.
Мане случалось встречаться с семьей Гонсалесов на приемах у Альфреда Стевенса.
Плодовитый писатель, автор популярных романов Гонсалес, бывший президент
Общества литераторов, принадлежит к самым известным людям Парижа. Женатый на
валлонке, он относится к одной из двенадцати семей, получивших дворянское звание
от Карла V, в княжестве Монако. Он не слишком высоко ценит Мане как художника, в
чем абсолютно расходится с дочерью. Когда Эва поведала о желании учиться у Мане,
Гонсалес был озадачен. Автор "Олимпии", ее пресловутого кота, особы с попугаем!
Что за нелепая мысль! Но Эва вопреки тому, что можно было бы предположить, зная
об ее унаследованной от матери вялости и нерешительной робости, обладает твердой
волей; все возражения отца тщетны, и он вынужден уступить.
Отныне Эва регулярно работает под руководством Мане в мастерской на улице Гюйо.
Мало того, что она бывает тут, сияющая молодостью (Эва моложе Берты на восемь
лет), во всем своем высокомерном безразличии и той "morbidezza"[187 - Morbidezza
- мягкость (итал.).], которая в известной степени контрастирует с ее внешностью:
резко очерченный, с горбинкой нос, упрямый подбородок, лоб, выступающий из-под
густой массы волос, "схваченных на макушке широким бантом"[188 - По словам
Теодора де Банвиля.], - короче говоря, во всем величии юности, излучаемом этим
существом; мало того, что она просто бывает тут, дышит воздухом мастерской, она
приносит сюда шелест своих платьев, запах духов, свои манеры женщины
соблазнительной и желанной, окруженной поклонением многочисленных почитателей.
Если бы Мане хотел разжечь ревность Берты, то именно так ему и следовало бы
вести себя. В его поведении проскальзывает явное искушение подразнить и даже,
может быть, инстинктивное желание помучить Берту. Он расточает Эве комплименты,
хвалит ее этюды и доходит до того, что ставит ее Берте в пример.
Он порхает как бабочка. Проворно раскладывает на скатерти фрукты, кисть
винограда, нож, кусок семги, многословно расточая Эве советы: "Ну-ка живенько
изобразите все это! Фоном не занимайтесь. Ищите валеры. Понимаете? Когда вы
глядите на все сразу, да еще думаете, как бы передать STO в соответствии со
своими ощущениями, то есть так, чтобы все это производило на публику одинаковое
с вашим впечатление, то просто не воспринимаете, не видите, к примеру, вот этих
полос на бумаге внизу. А? И еще - когда вы глядите на все сразу и вместе, вы не
можете пересчитывать все чешуйки у семги. Вы видите их так, как если бы это были
крохотные серебристые жемчужинки на фоне серых и розовых тонов. А? Каков этот
розовый цвет семги рядом с костью, что белеет посередине, а вот эти серые
оттенки - словно тень на перламутре! А виноград - разве вы пересчитываете все
эти виноградинки? Ну, разумеется, нет, не правда ли? Если что-то и бросается в
глаза, так это их окраска, напоминающая оттенки прозрачного янтаря, да вот эта
пыльца, которая моделирует форму, смягчая ее..."
Разговаривая и улыбаясь, Мане прохаживается взад-вперед по комнате. Никогда еще
в его мастерской не царило такое оживление, никогда еще в ней так не бурлила
жизнь - жизнь видимая и жизнь сокрытая. Время от времени Берту сопровождает
мадам Моризо, а Эва почти всегда приходит вместе с младшей сестрой Жанной. Жанна
тоже увлекается живописью, но Эва ее не слишком одобряет. ("Тупая Жанна
pinxit"[189 - Написала, исполнила (латин.).], - написала однажды Эва на эскизе,
сделанном сестрой.)
"Поначалу в этой скатерти надо выявить свет, а затем неосвещенные места.
Полутона годятся только для гравюр из "Magasin pittoresque". Складки
обозначаются сами собой..."
Мане оживлен, он чувствует себя в присутствии этих женщин, скрывающих истинные
чувства только благодаря воспитанию, весьма непринужденно. Гордая похвалами
Мане, Эва обходит живопись Берты малопочтительным молчанием. Мадам Моризо ее
терпеть не может. Берта при одном ее виде впадает в транс. Горящим взором она
наблюдает за действиями соперницы, которая с раздражающим прилежанием пытается
осуществить на практике советы Мане, ничуть не догадываясь о всей этой скрытой
любовной игре, об этом балете ревности, где она, того не подозревая, выполняет
роль третьего лишнего. "Самое главное - не утяжеляйте тона..."
Раздосадованная Берта покидает мастерскую, возвращается, снова уходит. Внезапно
она соглашается на замужество, приготовленное ей одной из тех дамочек, для кого
сватовство - призвание; но дело ограничилось "представлением" случайному
будущему супругу - "вполне нелепому", как скажет Берта.
Мане - и это совершенно естественно - начал портрет Эвы. Но если портреты,
написанные с Берты, давались ему необыкновенно легко, то этот стоит невероятных
и непрекращающихся усилий. Берта следит за ними с язвительной радостью.
Эти посредственные результаты возрождают обычные страхи Мане. Приближается
открытие Салона 1869 года. Жюри приняло у него два полотна - "Завтрак" и
"Балкон"[190 - Первое произведение находится сейчас в мюнхенской Пинакотеке,
второе - в Лувре (завещание Кайботта).]. Какая встреча их ожидает? Признают ли
наконец его искусство, как предсказывал в прошлом году Золя? Когда Мане
возбужден, он утверждает, что непременно добьется успеха, но через некоторое
время уже говорит, что его ждет полный провал.
С течением времени озабоченность, мучающая его, нарастает. В день открытия
Салона Берта (она в этом году не экспонируется) идет прямо в зал "М", где тут же
замечает Мане - "растерянного, в шляпе, освещенной солнцем". "Он попросил
меня, - рассказывает она Эдме, - пойти посмотреть его картину, потому что сам не
осмеливался приблизиться к ней. Я никогда, - восклицает Берта, - не видела
такого взволнованного лица: он беспокойно смеялся, без всякой последовательности
утверждая, что его картина никуда не годится и что она имеет большой успех. Я,
право, нахожу его очаровательным, и он нравится мне бесконечно, - добавляет
она. - Его живопись, как всегда, производит впечатление какого-то дикого или
скорее немного недозрелого плода, но она меня все-таки привлекает".
На этот раз работы Мане принимают достаточно мягко. Общее мнение резюмирует
Теофиль Готье: "Работы, выставленные г-ном Мане, относительно благонравны;
скандала они не вызовут". В остальных критических высказываниях преобладает
безразличие; правда, Кастаньяри (и не он один) на этот раз Мане совершенно не
щадит. "Мане - подлинный живописец, - заявляет он, - но до сих пор он был скорее
фантазером, чем наблюдателем, скорее странным, нежели сильным художником.
Творчество его убого".
Отчасти в силу убеждений, отчасти просто из вежливости, как принято в таких
случаях, Берте поторопились сказать, что в "Балконе" Мане не слишком ей
польстил, что она там чудовищно "безвкусна". Полотно ее обезобразило? Так ли? "Я
вышла там скорее странной, чем некрасивой", - считает Берта. Только она и
привлекает внимание публики в этой работе Мане. Ее удлиненная тонкая фигура в
белом платье, ее бледное лицо, ее таящие бурю глаза "затмевают" прочих
персонажей, которые рядом с ней (поскольку чувство Мане их не наполняет!)
кажутся просто декоративными элементами. "Среди любопытных, - пишет Берта, - как
будто уже распространился эпитет "роковой женщины".
Полное враждебности безразличие, проявляемое и публикой и критиками, глубоко
печалит, удручает Мане. К нему, к его "крайностям привыкли, но все равно его не
понимают. Если нападки уже не отличаются прежними колкостями, то скорее потому,
что всем это надоело, а не потому, что его искусство стали лучше понимать.
"Бесплодие" - так написал о нем Кастаньяри. Мане обескуражен. Вновь обмануты его
надежды, его постоянно возрождающиеся надежды. Сомневаясь в самом себе, без
конца повторяя фразы из статьи Кастаньяри - о! как они его ранят! - художник
погружается в мрачное уныние.
Нервничая, он снова принимается за портрет Эвы Гонсалес. Но дело не ладится. Он
не может добиться ощущения жизни. Поза юной художницы остается одеревенелой.
Особенно не дается лицо. Живописец не в состоянии уловить его выражения,
сочетающего небрежную грацию, энергию и благородство. Он утяжеляет его, делает
каким-то напряженным, "терпит неудачу" с глазами, которые в его картине кажутся
шарообразными. Разве это та пленительная особа, чью "изысканную и одновременно
ребячливую красоту"[191 - По словам Теодора до Банвиля.] воспевают поэты?
Мане очень бы хотелось ускорить отъезд в Булонь, где он в этом году намерен
провести лето, как можно быстрее оказаться у берегов Ла-Манша, испытать
ободряющее действие его морского ветра. В Париже вопреки тому, что думает мадам
Моризо, он ничего путного не сделает. Так как Берта уехала погостить к Эдме в
Лориан, мадам Моризо заходит в мастерскую Мане вернуть взятые у него книги и не
может удержаться, чтобы не написать дочери, будто нашла художника в состоянии
ликования, возросшего "в присутствии Гонсалес". Воистину Эва обладает даром
раздражать дам из семейства Моризо; при виде ее они уподобляются кошкам,
издающим хриплые вопли и выпускающим когти. "Что касается Мане, то он даже не
встал мне навстречу. Он спросил, есть ли от тебя весточка, а я ответила, что
напишу тебе о его холодности. Он о тебе сейчас вовсе не вспоминает, зато
мадемуазель Гонсалес вся преисполнена добродетелей и обаяния; эта женщина - само
совершенство". Внезапно Мане уступает желанию покинуть Париж. В Булони он
останавливается вместе со своими близкими в районе порта, в отеле "Фолкстон". Но
почти сразу же садится на корабль, совершающий рейсы в Англию. Его друг Альфонс
Легро с 1863 года живет в Лондоне; Мане давненько с ним не болтал - вот
великолепный предлог для поездки, которая наверняка изменит его настроение.
Как глубоко был прав Легро, когда покинул Францию с ее населением, "состоящим из
правительственных чиновников". Преподаватель Южно-Кенсингтонской художественной
школы дижонец Легро живет здесь, окруженный уважением, вдали от изнуряющих силы
парижских споров. Мане возвращается "в полном восторге" от своего короткого
пребывания в Лондоне. "Убежден, что там можно кое-что сделать, - пишет он
Фантен-Латуру. - Воздух, земля, все мне нравится; мною овладевает искушение
появиться тут еще разок на будущий год". "Добрый прием", оказанный ему
художниками, живущими по ту сторону Ла-Манша ("у них нет, - говорит Мане Золя, -
нелепой зависти, существующей среди нас; почти все они - джентльмены"),
притупляет мучительные ощущения, вызванные критическими выпадами Кастаньяри.
В Булони он с необычайной легкостью возвращается к работе. Полотна следуют одно
за другим: виды Булони и ее порта (один из них в лунном свете[192 - Это полотно
("Лунный свет в Булонском пор
...Закладка в соц.сетях
