Жанр: Мемуары
Эдуард мане
... с Пруссией переговоры о заключении мира. Прислушиваясь к новостям,
Мане даже сейчас не может противиться ненасытному желанию писать. Он проживет
здесь всего одну неделю - велика важность! - и все-таки распакует вещи и прямо
из окна кафе, расположенного на втором этаже, напишет порт - полотно, где
буквально трепещет жизнь, неуловимая, словно поэтические созвучия. Мачты, реи,
снасти: с каким удовольствием бывший ученик с "Гавра и Гваделупы" тонкой кистью
выстраивает эту "паучью архитектуру"[198 - Tabarant, указ. соч.].
1 марта Мане поселяется в Аркашоне в доме под номером 41 на авеню Сент-Мари, на
вилле, именуемой шале Серванти. Он намерен полностью использовать вновь
обретенную свободу. В этом приморском местечке, на этих заросших соснами дюнах,
он восстановит силы, обретет спокойствие. О деньгах он не волнуется, хотя дело с
ними обстоит достаточно серьезно. Веселый как дитя, он бродит по окрестностям и
беспрерывно пишет. И работает почти исключительно на пленэре. Наблюдая за
изменчивым небом океанского побережья, он передает "впечатления", возникающие у
него при виде Аркашонской бухты, порта, лодок и парусников, волн, набегающих на
песчаный берег с монотонным успокаивающим рокотом.
Но очарование счастливой беззаботности вскоре будет нарушено. Драматические
депеши из Парижа - увы! - слишком достоверны. 18 марта на Монмартре
разворачиваются серьезные события: там расстреляны два генерала. Начинается
революция. Тьер решает эвакуировать столицу и стянуть в Версаль силы "порядка".
Восставший Париж провозглашает Коммуну как основу будущего федеративного
государства. 2 апреля версальцы открывают военные действия. 3-го коммунары
начинают двигаться по направлению к Версалю...
Кисти падают из рук Мане. Его снедает беспокойство. Как недолго радовался он
передышке. Прервав отдых, он 1 апреля уезжает из Аркашона. Надеясь вопреки
всему, что эту битву между французами удастся вскоре остановить, он едет в
Париж, но медленно, как бы короткими этапами, следуя вдоль атлантического
побережья, останавливаясь на два дня в Руайане, еще на два - в Рошфоре, на день
- в Ла-Рошели, на два - в Нанте, еще на два - в Сен-Назере.
Но гражданская война не прекращается; напротив, она становится еще напряженней.
Версальцы начинают вторую осаду Парижа. Итак, ни пули, ни кровь, ни ненависть -
все это еще не кончилось!
Чувствуя, что сердце его окаменело, Мане снимает новый дом и на месяц поселяется
в Пулигане, неподалеку от Сен-Назера. Он абсолютно растерян. На протяжении всего
этого месяца океан не может вдохновить его ни на одно даже самое незначительное
произведение. Писать - о нет, он слишком страдает, чтобы заниматься этим. Он
убивает время на рыбной ловле. Нескончаемые, грустные дни!
В мае истекает срок аренды, и Мане переезжает поближе к столице. Теперь он
выбрал Тур. Он вне себя от тревоги, напряжения, раздражения, возрастающих по
мере развития событий. 21 мая версальские войска проникают в Париж через ворота
Сен-Клу. Сражаются за каждую улицу, за каждую баррикаду. Среди пушечной канонады
слышны ружейные залпы. Сена кажется потоком огня. Тюильри, дворец Почетного
легиона, Счетная палата[199 - Она помещалась на месте нынешнего вокзала Орсе.],
Государственный совет, Дворец правосудия, ратуша пылают как факелы. Бои бушуют
повсюду. Но победа версальцев очевидна. Коммуна агонизирует.
В Туре формируется несколько составов по направлению в Париж. Поняв, что у него
нет больше сил оставаться на месте, Мане сделал все, чтобы вместе с семьей
попасть в один из таких поездов. Он прибывает в Париж, где свирепствуют
репрессии версальцев, где ветер временами доносит запах сжигаемых трупов. Мане,
никогда не упускавший возможность смотреть, бродит по городу, охваченный ужасом,
порою останавливается, чтобы зарисовать очередную уличную сцену, расстрел
федератов солдатами регулярной армии, тело, распростертое на углу улицы Аркад и
бульвара Мальзерб у подножия разгромленной баррикады.
Кошмарные зрелища.
Эти жестокие дни подкосили Мане. С огромным трудом он пытается возобновить
привычные занятия. Его мастерская на улице Гюйо серьезно пострадала. К счастью,
холсты не повреждены. Он снимает другую мастерскую, неподалеку от своего дома,
на улице С.-Петербург, в доме под номером 51 на первом этаже, где уже живет Леон
Коэлла, перевозит сюда свои полотна с улицы Гюйо, а также работы, хранившиеся у
Дюре. Но его потрясенное сердце не лежит к работе.
За последние десять месяцев он как будто надорвался, его жизненные силы иссякли.
Он раздражителен, агрессивен. Он спорит с братом Эженом. Он ссорится то с тем,
то с другим по поводу политики. Он не выносит Тьера, "этого безумного старика".
Вскоре повидавшаяся с ним мадам Моризо пишет Берте (та находится в Шербуре у
Эдмы), что "его духовное состояние хуже, чем когда бы то ни было". Это некоторое
преувеличение, но неудивительное в том "Париже переходного периода, в самом
оживлении которого было тогда что-то эпилептическое"[200 - Tabarant, указ.
соч.].
Мане ежеминутно говорит о своем восхищении Гамбеттой, единственным, по его
мнению, политиком, способным спасти страну. Это восхищение вызывает у него даже
желание работать. Он хотел бы сделать портрет Гамбетты. В июле Мане вместе с
Антоненом Прустом почти ежедневно сопровождает Гамбетту в Версаль, где заседает
теперь Собрание. Он фиксирует в набросках позы своей модели, отправляется вслед
за ним в зал заседаний. Но все это, разумеется, не может заменить нескольких
часов настоящего позирования. Мане просит депутата уделить ему хоть какое-то
время. Но Гамбетта отнюдь не в восторге от живописи Мане и выдумывает всяческие
предлоги, чтобы как-то оттянуть время свидания. Мане мечет громы и молнии. "Еще
один поклонник живописи Бонна!" - восклицает он, взрываясь. Его уверяют, что
критик Филипп Бюрти из "La Republique francaise" сумел бы уговорить Гамбетту.
"Бюрти! Не говорите мне о нем! - яростно бросает Мане. - Все эти республиканцы
одного сорта. Заговори с ними об искусстве, и ты получишь наихудший вариант
реакционера!"
Все раздражает Мане в те дни. Художник чуть не подрался со своим братом Эженом.
Ворчит по поводу отсутствия денег. Будущее рисуется ему мрачным, чреватым
всяческими бедами. "Я думаю, что вскоре нам придется увидеть какой-нибудь
генеральский переворот", - пишет он Теодору Дюре, уплывшему в начале июля в
Америку с целью совершить кругосветное путешествие. Курбе только что отдан под
суд за участие в Коммуне. "Он вел себя перед военным трибуналом как последний
трус и теперь не достоин никакого сочувствия".
Это такое же преувеличенное мнение, как и мнение мадам Моризо о его собственном
состоянии. Но разве в то лето 1871 года не все в нем отмечено такими вот
крайностями - его раздражительность, внезапная меланхолия, погружающие его в
полную прострацию, чуть ли не в слезы? В конце августа Мане не выдерживает. Его
истощенные нервы сдали.
Доктор Сиредэ, врач из числа друзей, строжайше предписывает ему как можно скорее
покинуть Париж и постараться обрести покой. Мане повинуется, едет вместе с
семьей в Булонь. Не впервые он ищет у моря успокоения.
И море в который раз совершает свою исцеляющую работу. Близость его
восстанавливает у Мане внутреннее равновесие.
Вскоре он берет кисти и пишет в саду казино, на пленэре пронизанную
умиротворением, напоенную летним солнцем "Партию в крокет"[201 - Благодаря
усиленной работе в Оролоне, Бордо и Аркашоне этот неспокойный 1871 год, несмотря
ни на что, оказывается достаточно плодотворным. От него останется более
пятнадцати живописных произведений.].
Часть четвертая. Послеполуденный отдых фавна (1871-1883)
I. 53 тысячи золотых франков
Времена изменились, и все изменилось с ними.
Фраза, обращенная Фуше к Моле, 1819 год
Во время осады Парижа болезненные ощущения в ноге на некоторое время вывели Мане
из строя. Вызванные длительным пребыванием в окопной грязи, они были неопасными,
но проходили крайне медленно. Художник носит легкие английские ботинки, но и эта
обувь не всегда спасает его от боли; в голову снова приходят воспоминания о
змеином укусе, полученном когда-то в бразильских лесах; порою его охватывают
смутные, глухие опасения, но он изо всех сил старается отогнать их, как
абсурдные фантазии...
В Булони художник успокоился, однако горизонт его отнюдь не розов. Что может
думать он, сравнивая свое положение с положением других художников того же
возраста? Вот, к примеру, хотя бы Альфред Стевенс. Стевенс не скрывает, что в
этом, 1871 году, таком неблагоприятном для искусства, он заработал с помощью
своей кисти мелочь - сотню тысяч франков! И приобрел роскошный особняк (улица
Мартир, 65), окна которого выходят в обширный парк, где зеленые лужайки
окаймляют красивый бассейн. А он, Мане, вынужден постоянно одалживать деньги у
матери. Кого бы это радовало?
Мане откровенно поведал Стевенсу о своих несчастьях и попросил его повесить у
себя в доме одну-две работы. А вдруг они кого-нибудь соблазнят? Ведь это
возможность привлечь внимание многочисленных богатых коллекционеров, проходящих
через прекрасную мастерскую на улице Мартир, роскошно обставленную в китайском
вкусе. Стевенс согласился. Если случайно эти полотна привлекут какого-нибудь
любителя, то уж он, Стевенс, заставит его купить картины и будет очень рад хоть
немного помочь другу.
Результат превзошел все ожидания. В то время как Мане с грустью ожидает своего
сорокалетия и после возвращения из Булони работает без всякого увлечения, в
начале 1872 года судьба улыбается ему, да еще так внезапно и неожиданно -
впрочем, это ей свойственно. 11 января известный торговец картинами Поль ДюранРюэль,
находясь у Стевенса с визитом, обращает внимание на обе картины Мане: на
"Лунный свет в Булонском порту" и на "Натюрморт с семгой".
Дюран-Рюэль, принадлежащий к семье потомственных торговцев произведениями
искусства, поначалу посвятил себя барбизонцам, Коро, Делакруа. Спасаясь в
Лондоне от войны, он встретил там Моне и Писсарро и купил у них несколько
полотен. Картины Мане ему очень понравились - это просто "любовь с первого
взгляда". Он тут же уплачивает испрашиваемую сумму - 1600 франков - и забирает
картины с собой. В своей галерее на улице Лепелетье он без устали рассматривает
эти две картины и открывает в них все больше и больше замечательных достоинств;
он признается, что "очарован ими". На следующий же день, преисполненный
энтузиазма, он спешит к Мане, изучает произведения, хранящиеся в его мастерской,
и покупает двадцать три холста на общую сумму в 35 тысяч франков. Кроме того, он
просит Мане собрать полотна, находящиеся в других местах, и через несколько дней
снова навещает мастерскую, чтобы купить картин еще на 16 тысяч франков. Вот они,
капризы Фортуны! Одновременно появляются и другие любители: банкир Анри Гехт и
его брат Альбер сообщают Мане о желании приобрести "Мыльные пузыри" - Мане
уступает картину за 500 франков.
Художник не может прийти в себя. Немедленно, сразу же после этих успешных
финансовых операций, он с видом триумфатора распахивает дверь кафе Гербуа.
"Скажите-ка, кто тот живописец, который в год не продаст картин на 50 тысяч
франков?", - спрашивает он присутствующих там "батиньольцев", на что они дружно
отвечают: "Это вы!" О, эти господа ошибаются! И Мане, сияя, называет общую
сумму, полученную им за неделю: 53 тысячи золотых франков[202 - Чуть позже
Дюран-Рюэлю были проданы еще полотна по цене от 400 до 3 тысяч франков.].
Художник не скрывает радости. Денежные заботы улетучились. Легкая боль в ноге
забыта. Меланхолия исчезла. Что касается предписаний доктора Сиредэ, то они
потеряли всякий смысл. Мане никогда еще не чувствовал себя таким веселым и
бодрым.
Единственная тучка омрачает ясное голубое небо: после покупок Дюран-Рюэля - о
них судачит весь художественный Париж (поговаривают, что после такого поступка
маршан вполне созрел для дома умалишенных), и они, разумеется, привлекают к Мане
внимание - становится просто необходимым обеспечить себе хороший прием в первом
послевоенном Салоне, а состоится он в мае. Итак, что же туда послать? Вот уже
много месяцев, как он почти не работает или работает мало, медленно, что
донельзя суживает выбор для будущей выставки. Как корит он себя за
бездеятельность! В конце концов он останавливается на "Битве "Кирсэджа" и
"Алабамы", написанной восемь лет назад. Публике знакома эта работа - ведь она
была выставлена в 1864 году у Кадара, а, затем в 1867 году на авеню Альма.
Конечно, в этом есть некоторое неудобство, но полотно было неплохо принято в
свое время, что для осторожного Мане служит убедительным доводом в пользу этой
работы, и он просит Дюран-Рюэля, теперешнего владельца картины, одолжить ее для
выставки в Салоне.
Мане может поздравить себя с таким решением. Критики, которые пишут о Салоне,
горячо одобряют его выбор. Барбе д'Оревилли в статье, напечатанной 4 июля в
"Gaulois", восторженно хвалит это произведение:
"Я сам рожден у моря. Я вырос среди пены морской. Среди моих предков были
корсары и рыбаки, да и сам я - нормандец и по происхождению скандинав; море,
которое изобразил г-н Мане, приняло меня в свои волны, и я сказал себе, что уже
знаю это море... Мане отодвинул два свои корабля к горизонту. Он не побоялся
умалить их расстоянием, но море, что рокочет вокруг, море, простирающееся и
уходящее до самой рамы картины, само по себе грознее любой битвы... Это воистину
великое произведение - и по замыслу, и по исполнению своему... Г-н Мане поступил
как венецианский дож: он бросил в море обручальное кольцо, и клянусь вам, кольцо
это - из чистого золота".
Мане вполне примирился теперь и с жизнью и с людьми. Как некогда, после успеха
"Испанского гитариста", его переполняет радость, она волнует кровь, возбуждает
мозг, возбуждает тело. Ах! Успех "Гитарреро" - как давно это было! Целых
одиннадцать лет миновало! Сколько провалов, сколько оскорблений! Но с этим
покончено. После сумерек - свет. После парализующей, отравляющей, как яд, горечи
пришло чувство освобождающей легкости, возбуждающее, как вино. Жизнь засверкала
всеми красками. Сорокалетие, еще вчера так тяготившее Мане, нынче кажется ему
расцветом. Он вступает в зрелый возраст; теперь он начнет собирать плоды своего
столь долгого терпения. С каким жаром, с какой радостью начнет он сейчас
работать! Его переполняет энтузиазм и счастье.
Прежде всего сменить мастерскую. Оказывается, бывший фехтовальный зал,
расположенный на первом этаже надстроенного дома номер четыре по улице С.-
Петербург, с 1 июля освобождается. Мане снимает его и приспосабливает под
мастерскую. Мастерскую живописца, обласканного первыми лучами славы.
Обращенное на закат своими четырьмя большими окнами - отсюда видна улица
Монье[203 - Сейчас улица Берн.], если смотреть прямо, а налево - мост Эроп (там,
грохоча, в клубах дыма идут поезда Западной железной дороги), это просторное,
прекрасно освещенное помещение. Высокий потолок с дубовыми кессонами пересечен
поперек толстыми балками. Стены обшиты деревянными панелями с вызолоченным
багетом. Над всем пространством господствует нечто вроде лоджии, удачно
переделанной из трибуны бывшего фехтовального зала; туда ведет лестница; проем
лоджии скрыт атласным занавесом. Мебель и различные мелочи Мане расставил не без
причуд. Фортепьяно находится позади зеленой садовой скамейки. Консоль эпохи
Людовика XV соседствует с псише. В углу, где стены обиты японскими обоями с
изображением птиц и цветов, поместился диван гранатового цвета, заваленный
подушками. На мольбертах, на стенах - повсюду картины, их краски сверкают также
по обеим сторонам внушительного дубового обрамления камина.
Открыв окно, Мане с наслаждением вдыхает бодрящий парижский воздух. Всякий раз,
когда поезд въезжает под мост, пол мастерской начинает вибрировать. Но это
ничуть не беспокоит художника; напротив, ему кажется, что он ощущает пульсацию
жизни того города, который так любит и который наконец-то улыбнулся ему. Он
заказал почтовую бумагу с девизом "Все приходит".
Отпраздновав новоселье, Мане вновь принимается за работу. Эва (о ее картине в
последнем Салоне писали: "Это Мане хорошего сорта") и Берта опять занимают места
рядом с ним.
"Мане хорошего сорта" - что под этим подразумевалось? Эксперименты Мане на
пленэре не очень нравятся Эве - все эти новшества только сбивают с толку, она их
не одобряет. В противоположность Берте, любящей в Мане художника, далекого от
рутины, Эва любит в нем художника, хотя и продолжающего традиции по-своему, но
тем не менее не порывающего с прошлым. Позиции вполне антагонистические, в них
отражается сама судьба живописца.
Олицетворяя в одно и то же время как бы и завершение и начало, находясь на
перепутье между двумя эпохами, Мане действительно не хочет отвергать того, что
было ранее, равно как не желает отстраняться от того, что только зарождается.
Ситуация вполне двусмысленная. Отсюда его колебания, неуверенность, топтанье на
одном месте, противоречивость в поведении. Дерзания настраивают против него
приверженцев прошлого; а его собственная верность этому прошлому разочаровывает
тех из его наиболее смелых современников, кто признал Мане своим вождем. В кафе
Гербуа часто вспыхивают споры по поводу пленэра между ним и "батиньольцами",
работающими теперь исключительно за городом, прямо на природе: для них
пребывание в комфортабельной мастерской на улице С.-Петербург почти равносильно
предательству. Как и Берта Моризо, все эти Моне, Писсарро хотели бы, чтобы он
более решительным образом перешел на их сторону. Но Мане это мало заботит. Он то
приближается к ним, то идет на попятный. Если буржуа-традиционалисты обвиняют
его в "чрезмерностях", видят в нем революционера, то сами революционеры считают
его in petto слишком умеренным и порою склонны видеть в нем буржуа, до сих пор
погрязшего в конформизме. "А вы что готовите для Салона?" - спросил как-то Мане
у Сезанна. "Горшок дерьма!" - ответил тот.
Однажды Мане представился великолепный случай отправиться писать на пленэр:
некий любитель - еще один! - заказал ему картину скачек. Но художник не
торопится на ипподром. Ему предпочтительнее оставаться в мастерской, чтобы
писать Берту во все новых и новых обликах. Один раз он пишет ее с букетом фиалок
у корсажа; в следующий - изображает сидящей, полузакрыв лицо веером, - этот
портрет мог бы показаться шаловливым, если бы взгляд Берты не таил столько
грусти...[204 - Ныне в Лувре.] И в самом деле, уж так ли радовали Берту
свадебные планы, вот уже несколько месяцев вынашиваемые семейством Моризо и
семейством Мане? Один из двух братьев художника, Эжен, претендует на ее руку.
Хотя Эжен на плохом счету у мадам Моризо (она утверждает, что он "на три
четверти сумасшедший"), хотя семейство Мане в целом, включая самого живописца,
кажется ей "малопривлекательным", она все же склоняет Берту к этому браку. "Я
всячески стараюсь убедить Берту не быть гордячкой. Всеобщее мнение таково, что
лучше, принеся некоторые жертвы, выйти замуж, чем оставаться независимой, но
одинокой". На третьем полотне Мане изображает букетик фиалок первого портрета
Берты рядом с веером второго. И отсылает его девушке. "Мадемуазель Берте", -
написано на натюрморте.
Нет, Мане не торопится выполнять заказ, сделанный почитателем. Он отодвигает его
со дня на день, отговариваясь всевозможными делами, и наконец оставляет его
исполнение до возвращения из путешествия, которое намеревается совершить этим
летом в Голландию вместе с Сюзанной - "толстой Сюзанной", как говорит Берта.
(Мадам Моризо тоже утверждает, что супруга художника "расцвела вполне подеревенски".)
Молодая художница отнюдь не единственная модель Мане. В его
мастерской появляются и другие прелестные незнакомки. Со времен "Олимпии" ни
одна женщина не позировала перед художником обнаженной. Но теперь, в эти дни
1872 года, на улице С.-Петербург появляется некая юная брюнетка, обнажившая
перед художником грудь. Кто она? Неведомо... "Брюнетка с обнаженной грудью" -
вот все, что мы знаем...
Эдуард и Сюзанна поедут в Нидерланды вдвоем: мадам Мане-мать остается на улице
С.-Петербург; что касается Леона Коэлла - ему сейчас двадцать лет, - то он
только что отбыл в казарму Бельфора, где будет служить год. Несмотря на
беззаботный нрав Леона, ему все-таки пришлось испытать некоторое потрясение,
когда военная администрация сообщила, что он вовсе не Ленхоф, как ему всегда
говорили и как он сам считал, но Коэлла. Что это за фамилия - Коэлла? Откуда она
взялась? Но ни "сестра", ни "крестный" на все эти вопросы не отвечают: они и его
заклинают хранить молчание. Леон Коэлла пожимает плечами. В конце концов, какая
ему разница, быть Коэлла, Ленхофом или Мане! В этой комедии он будет до конца
играть свою маленькую роль. Солдат Коэлла остается для окружения Мане Леоном
Ленхофом, братом Сюзанны.
В Нидерландах Мане посещает музеи. Картины Франса Хальса из Амстердамского
Риксмузеума и Гаарлемского городского музея приводят его в восторг. Какой блеск,
что за острота глаза и руки у этого мастера из мастеров! Живопись? "Глаз,
рука..." - говорит Мане. А что, если начать для следующего Салона большой
портрет в духе "Веселого пьяницы" Хальса? Не поможет ли он закрепить успех?
Вернувшись в Париж и отправив наконец заказчику сцену скачек (она написана
частью в Лоншане, однако движения лошадей художник исправлял уже в мастерской,
сверяясь с английскими гравюрами. "Я не привык изображать лошадей, - признается
он Берте, - поэтому копировал тех, кто умеет их делать лучше..."), Мане начинает
работу над портретом. Он просит постоянного посетителя кафе Гербуа литографа
Эмиля Белло быть натурщиком, сажает его прямо в кафе за столик: левая рука
держит бокал с пивом, в правой - белая глиняная трубка.
В кафе Гербуа Белло ничем себя не проявляет, ни во что не вмешивается. Этот
увалень с круглым брюшком и короткими ляжками по натуре своей человек самый
мирный. Удобно устроившись на стуле, он курит и с видом безмятежного спокойствия
попивает пиво. Для Мане он станет идеально терпеливой моделью. Что-что, а
терпение литографу потребуется - ведь Мане заставит его позировать не менее 80
раз.
Всю осень и даже часть зимы художник возится с этим портретом - он называется
"Кружка пива", - стараясь передать добродушно-эйфорический вид Белло, его
багровое лицо под меховой шапкой, простодушный взгляд, густые усы и бороду,
лежащую поверх галстука, завязанного на манер платка. Мане возбужденно потирает
руки. Он не сомневается, что создает сейчас шедевр.
Закончив полотно в самые первые недели 1873 года, он приглашает кое-кого из
друзей посмотреть на него и высказать свое мнение. Полное единодушие. Мане
превзошел самого себя. "Какая живопись!" - восклицает Теодор Дюре, только что
прибывший из Бомбея после кругосветного путешествия и поспешивший поздравить
автора "Кружки пива".
Мане сияет от радости, он уверен, что успехи последуют теперь один за другим, да
и за медалями дело не станет. Разве любитель, предпочитающий изображения
лошадей, не отсыпал три тысячи франков за полотно, написанное в Лоншане? Вступив
в полосу успеха, Мане не забывает, однако, и о друзьях: он щедр как никогда. В
то самое время, когда окружающие увидели "Кружку пива", Мане узнал о безденежье,
в котором пребывают его товарищ Прэнс и Фанни Клаус, ставшая его женой и
серьезно заболевшая прошлым летом. Когда Прэнс появился в мастерской, Мане
спросил его: "Скажите, вы не против как-нибудь сделать с моей картины перовой
черно-белый рисунок? Мне бы хотелось сделать такой подарок Сюзанне". После чего
протянул Прэнсу три банкнота по сто франков: "Это от Сюзанны, идет? В залог
тога, что вы не забудете о заказе"[205 - "Мой отец, - рассказывает сын Прэнса, -
был несколько удивлен. Да и как было не удивиться. Но он не мог отказаться по
многим причинам: его обрадовала неожиданная удача; к тому же изобразить пером
произведение того, кого многие художники "читали метром, да еще по его
собственной просьбе, было бесконечно лестным. Он не колебался и решил немедленно
начать. Позднее он понял или ему показалось, что он понял, в чем тут дело, и
смутно вспоминаю, как он был взволнован".].
Однако кое-что омрачает радость, которую доставляют Мане комплименты,
расточаемые "Кружке пива". Если Берта согласилась послать во Дворец
промышленности свою пастель, то преобладающая часть "батиньольцев" отныне не
желает больше ставить себя в зависимость от решения жюри Салона. Они отрицают
компетентность этих судий и подумывают о возможностях организовать групповые
независимые выставки. В прошлом году многие из них уже воздержались от участия в
Салоне. Мане страстно протестует. Они были не правы! Нет другого поля битвы,
кроме Салона; в Салоне, ж только в Салоне, надлежит сражаться и побеждать.
"Изменники!" - кричит он, задетый их безразличием по отношению к Салону, и это
безразличие начинает ему казаться критикой по собственному адресу.
Но положение станет еще хуже, когда через несколько недель на его долю выпадет
настоящий триумф, - как он к нему стремился, как на него надеялся! Ибо "Кружка
пива" одержит ту победу, о которой Мане мечтал с самых первых шагов, еще в
мастерской Кутюра.
Жюри продемонстрировало в этом году такую же непримиримость, как некогда - в
1863 году, во времена "Завтрака на траве", и, как и тогда, гнев мастерских
настолько силен, что организуют выставку "отвергнутых". Однако на этот раз Мане
среди парий нет. Его "Кружка пива" экспонируется здесь, в настоящем Салоне, ею
восхищаются, ее хвалят, она повешена на почетном месте. За исключением
нескольких упрямцев - немногочисленных, очень немногочисленных, - все еще
пытающихся делать мелкие выпады против "великого жреца школы мазилок", критика в
целом аплодирует его произведению.
Полный, оглушительный успех. Повсюду натыкаешься на "Кружку пива". Книжные
лавки, торговцы табаком и всякой мелочью - все продают ее фотографические
репродукции. Один коммерсант с улицы Вивьенн выставил в своей витри
...Закладка в соц.сетях
