Жанр: Мемуары
Эдуард мане
...йней мере, здесь Мане неподалеку от своего брата Эжена и Берты
- они сейчас в Буживале. Обе семьи могли бы видеться и развлекаться в обществе
друг друга. К несчастью, вопреки всем расчетам Мане его состояние ухудшается с
первых же дней пребывания в Рюэле. Боли усиливаются, особенно в левой ноге.
Пройдя несколько метров, он не может больше двигаться. Несколько раз его вывозят
гулять в коляске, но чаще он неподвижно сидит в кресле в саду. Монотонно тянутся
дни. Когда боли стихают, Мане дремлет. Он, который из Бельвю отправлял, друзьям
письма, расцвеченные акварельками, теперь не отвечает на корреспонденцию.
"Только мои дружеские чувства к тебе, - говорит он Мери Лоран, - могут заставить
меня послать весточку". Он, практически никогда не любивший читать, увлекается
романами Понсона дю Террайля, его "Рокамболем". Он пытается работать, начинает
писать виды сада, но чаще всего ограничивается эскизом. Сравнительно легко ему
даются небольшие натюрморты, составленные из фруктов или цветов; маленькие
изысканные картины, только отчасти обманывающие его страсть к живописи. "Чтобы
чувствовать себя хорошо, - говорит он Мери, - мне необходимо работать".
Он сутулится. Черты лица заострились. Он плохо спит. Погода кажется ему не
лучше, чем в прошлом году. Дождь, ветры. Мане мерзнет. Зябко кутается, сидя у
специально зажженного ради него камина.
Появляющийся время от времени доктор Сиредэ втайне от художника высказывает
дамам Мане, насколько его беспокоит такой ход болезни. Тщетная предосторожность:
Мане знает о себе все. Да и газеты позаботились о том, чтобы сообщить художнику
о состоянии его здоровья; они сыграли с ним "скверную шутку", доверительно
говорит он Мери, опубликовав "прискорбный бюллетень (его) здоровья".
Мане молчит, он погружен в мысли. Он размышляет о своих близких, о жене. Он
особенно много думает о своем "шурине", мнимом брате жены. Бедный Коэлла!
Несчастное дитя любви, принесенное в жертву приличиям, малодушию, принесенное в
жертву "стороне Мане", стороне, требовавшей покорности после каждой его
вызывающей выходки по адресу учителя Кутюра, стороне, заставлявшей его
домогаться официальных почестей, тогда как другая сторона, "сторона Фурнье",
влекла к авантюрам, к бунтам. Как хотя бы отчасти искупить свою вину перед
Коэлла?
30 сентября 1882 года Мане составляет завещание.
"Я назначаю Сюзанну Ленхоф, свою законную жену, моей единственной
наследницей", - начинает он. Затем продолжает: "Она завещает все, что я ей
оставил, Леону Коэлла, он же Ленхоф, который окружил меня самой преданной
заботой; и, - добавляет он, - я полагаю, что братья мои найдут это распоряжение
вполне естественным".
Он предусматривает посмертную распродажу своих картин, эскизов и рисунков,
находящихся в мастерской, и просит Теодора Дюре отобрать, что, по его
усмотрению, пойдет на распродажу или, напротив, будет уничтожено. "Из суммы,
вырученной после распродажи, - отмечает он, - должны быть выделены 50 тысяч
франков; их надлежит вручить Леону Коэлла, он же Ленхоф; остальное - Сюзанне
Ленхоф, моей жене".
Мане назначает кузена Жюля де Жуи своим душеприказчиком; он поручает также жене
раздать кое-какие сувениры своим братьям и друзьям. И ставит подпись.
И снова перечитывает завещание. Достаточно ли ясна его воля по отношению к
Коэлла? Не следует ли кое-что уточнить? И в постскриптуме решительно добавляет:
"Точно оговорено, что Сюзанна Ленхоф, моя жена, оставит по завещанию Леону
Коэлла, он же Ленхоф, состояние, оставленное ей мною".
Вернувшись в октябре в Париж, Мане пытается начать работу над картинами,
предназначаемыми для Салона 1883 года.
Он пишет нервно, сердясь, капризничая, кое-как. Он отказывается верить в свою
немощь, в парализовавшее его бессилие.
Он борется, борется из последних сил. Он возвратился к январским проектам - к
военной сцене, где фигурирует горнист, и к "Амазонке". Но работа не
продвигается. Он отказался почти сразу же от военной сцены. Он представит в
Салон только одну картину, "Амазонку", для нее было написано подряд - однако с
каким трудом! - три эскиза. Одна картина - этого будет вполне достаточно. Только
бы создать шедевр! С мокрым от пота лбом, задыхаясь, выбиваясь из сил, Мане
сидит перед мольбертом, перед полотном, вздрагивающим от ударов его кисти.
Он бранится, сердится. Когда, изнемогая от усталости, дрожа всем телом, Мане
отправляется прилечь на диван, то и оттуда не перестает смотреть на холст.
Неужто он так и не сможет сделать эту чертову картину? Бодлер не мог произнести
ничего, кроме "Проклятье! Проклятье!", а вот теперь... Неужели финал жизни будет
еще нелепее и трагичнее, чем он предполагал? Называться Мане, но обладать только
звонким именем; выслушивать восхищенные отзывы, но знать, что человека с
волшебными руками, которому посвящают эти отзывы, больше не существует. Быть и
не быть. Быть и больше не быть. Волоча левую ногу, Мане приподымается, хватает
палитру и в гневе вновь садится перед эскизом.
Или, чтобы как-то успокоиться, он берется за маленькое полотно с цветами. Писать
цветы - это для него все равно что петь песню, песню об утраченном мире. "Мне
хотелось бы написать их все", - говорит он с нежностью в голосе. Цветы - их
посылают ему близкие друзья и люди незнакомые, в общем решительно все. Ибо всем
известно, какое удовольствие доставляет ему писать их, какое успокоение они ему
приносят. Каждый день горничная Мери Лоран Элиза ставит в мастерской букет,
присланный ее хозяйкой. "Будьте очень осторожны, господин Мане. Не простудитесь.
Берегите себя", - сочувственно говорит Элиза. Растроганный заботой славной
Элизы, Мане обещает как-нибудь сделать ее портрет. Как-нибудь... чуть позже...
Когда-нибудь, чуть позже, когда он снова станет Эдуардом Мане.
"Погибший", он "погибший". Мане прячется, как "больной кот". И хотя он всех
встречает по-прежнему тепло, по его внезапно вспыхивающему раздражению многие
начинают понимать, что визиты ему теперь вовсе не так приятны. Художник со все
большими усилиями старается скрыть свою немощь от окружающих. Эти окружающие -
что толку от них сегодня, какую помощь он может от них ждать? Мане напрасно
считает, что пишет сейчас для Салона; он борется за то, что вскоре будет у него
отнято. Он вплотную подошел к тому моменту, когда человек остается один на один
с самим собою и со своей судьбой. Эти лихорадочные сеансы - он выходит из них
выжатым до предела - не что иное, как судороги агонии, отчаянные усилия
человека, борющегося со смертью.
Вокруг мертвенно-бледного Мане вьются любители. Баритон Фор напоминает о планах
написать портрет - эти планы обсуждались еще в январе. Мане пытается уклониться,
но Фор не отстает - художник волей-неволей должен приняться за работу. Мане
недалеко ее продвинул. Набросав силуэт певца - во время сеансов Фор постоянно
выводил Мане из себя замечаниями: "Но, друг мой, что за лицо вы сделали! Вы
должны вот тут немного изменить, вот этот контур подправить", - он отставляет
портрет в сторону. Пусть Фор подождет лучших времен! О, Фор их ждать не желает,
он хочет пополнить свою коллекцию произведений Мане. Сообщив об этом художнику,
он 1 января 1883 года выбрал в его мастерской пять полотен и забрал их за 11
тысяч франков. На следующий день Антонен Пруст, в свою очередь, напоминает Мане,
что тот обещал продать ему "Весну", и забирает ее за 3 тысячи франков.
Настроение Мане ухудшается день ото дня. С чудовищной жестокостью, вообще
свойственной больным людям, он бросает матери: "Не следовало бы вообще
производить на свет детей, когда их делают так плохо". Он не выносит присутствия
здоровых людей. Аристид, привратник с улицы Амстердам, всячески старается
выразить ему свою привязанность. "Он слишком здоров. Он меня раздражает", -
говорит Мане. Несмотря на стремительный упадок сил, он упорно приходит в
мастерскую, где, запершись, ковыляет от холста к дивану, от дивана к холсту, то
чрезмерно возбужденный, то подавленный. Порою он буквально валится на диван и
лежит несколько часов в полной прострации.
Как-то февральским днем Прэнс стучит в дверь его мастерской. Оказанный ему прием
"горек". "Глядеть на умирающего - малоприятное удовольствие. И все же
благодарю". Мане не обращает никакого внимания на Прэнса; сидя на диване, он
продолжает рассматривать "Амазонку". "Это не то, - говорит он себе. - Фон не
нравится мне". Он поднимается, берет палитру и стоя наносит нервные удары
кистью... Кажется, он даже повеселел. Болтает, задает Прэнсу вопросы, смеется,
шутит. Но внезапно Прэнс вздрагивает: Мане положил палитру; он делает шаг назад,
его шатает. Кисти выскальзывают у него из рук. Он "движется ощупью, словно
слепой, топчется на одном месте, пытается сдвинуться, слабо вздрагивает". Прежде
чем Прэнс успел ему помочь, "Мане, вытянув вперед руки, опирается на диван и
падает на него".
Чуткий Прэнс понял, что лучше всего сохранять полное безразличие. Он старается
сделать вид, будто ничего не заметил. Мане только что показал кистью на стену,
где висит один из эскизов "Амазонки". Прэнс снимает его, чтобы рассмотреть
поближе.
Сидя позади него на диване, Мане гладит ногу и внимательно смотрит на холст.
Глаза его сверкают. Внезапно он подымается и снизу доверху ножом вспарывает
"Амазонку"[260 - Рассказано Прэнсом. Его воспоминания, собранные сыном,
представляют собой один из лучших документов, связанных с концом жизни Мане.
Когда после похорон художника мадам Мане спросила, какое полотно хотелось бы ему
взять на память о покойном, Прэнс - в этом проявился весь его характер - ни
секунды не колебался: он выбрал искромсанную "Амазонку", к которой мадам Мане
великодушно добавила один из двух других эскизов.].
"Амазонка" так и не будет закончена. Мане ничего не покажет в Салоне 1883 года.
Что ж, говорит он, отыграюсь на Салоне 1884 года.
Когда ему удается собраться с силами, он возвращается в мастерскую и пишет
цветы. Но усталость так сильна, что, невзирая на все упорство, ему не всегда
удается ее преодолеть, и он вынужден оставаться дома. Теперь он проводит в
постели один день из каждых двух.
В субботу, 24 марта, в канун пасхи, когда Элиза приходит с очередным визитом, он
просит ее попозировать и начинает ее пастельный портрет... Простой эскиз,
последний. Вернувшись домой, Мане ложится. Больше он не встанет.
В ночь с субботы на воскресенье левая нога из сероватой становится мало-помалу
черной и причиняет ему чудовищные страдания. Его стоны будят жильцов. В
воскресенье утром Коэлла бежит за доктором Сиредэ. Сиредэ тут же ставит диагноз:
гангрена и решает устроить консилиум с хирургами Вернейем и Тийо. Последние
считают необходимым ампутировать левую ногу, но выражают сомнения в
осуществлении операции, так как больной крайне слаб. Сначала его следует хоть
немного подправить. Каждое утро доктор Маржолэн будет делать перевязки на
гангренозной ноге.
Тревожные новости немедленно ползут по Парижу. "Мане совсем плох", - сообщает
Писсарро своему сыну Люсьенну 29 марта. "Мане пропал", - объявляет Дега. "Мане в
агонии", - пишет 7 апреля "L'Illustration".
Но Мане поднимается вновь. Он не уступает. Его интересует Салон, который
откроется через две недели, тот самый Салон, где не будет его картин, но будут
картины всех этих пройдох - его врагов. Беседуя с Прустом о Кабанеле, художник
восклицает: "Он-то чувствует себя превосходно!" Салон занимает Мане куда больше,
чем ссоры докторов, оспаривающих честь его лечить. У его ложа и вправду ведутся
резкие споры между аллопатами и гомеопатами. Известный гомеопат Симон
высказывается против операции и утверждает даже, что она будет иметь летальный
исход. Он направляет к больному доктора Гаше, друга художников, который
временами бывал в мастерской Мане[261 - О докторе Гаше см. "Жизнь Сезанна" и
"Жизнь Ван-Гога", где он играет заметную роль.]. Разговор с Гаше заканчивается
вполне обнадеживающе: "Когда мне станет лучше, приведите ко мне своих детей: я
сделаю с них пастель". Каковы бы ни были его страдания, Мане хочет оставаться
оптимистом. Он даже просит специалиста по миниатюрам поучить его этому
искусству.
Однако гангрена развивается стремительно... 18 апреля хирурги заявляют, что
операция должна состояться немедленно. Доктор Сиредэ подготавливает художника.
"А право, если нет другого средства вытащить меня из этого состояния, - отвечает
тот, - что ж, пусть ногу отнимут и пусть с этим будет покончено".
19-го, в девять часов утра, Мане переносят на большой стол в гостиной. В
присутствии докторов Сиредэ и Маржолэна, двух практикантов и одного из братьев
художника, Гюстава, хирург Тийо приступает после анестезии к ампутации ноги,
которую отнимает чуть выше колена.
Художник как будто очень хорошо перенес операцию. Следующие дни проходят
спокойно. Но Мане почти не разговаривает и только изредка жалуется - как обычно
жалуется большинство оперируемых - на боли в отнятой ноге. Понял ли он, что ее
ампутировали? Ногу эту - что за мрачная деталь! - Коэлла, желая разжечь огонь,
находит за заслонкой камина в гостиной.
Леону Коэлла приходится прикладывать много усилий, чтобы защитить своего
"крестного", своего "деверя" от непрошеных посетителей. К художнику отовсюду
стекаются близкие друзья и случайные знакомые. Коэлла разрешает посещение только
самым близким, а их тоже предостаточно. Если бы он разрешил принять всех, кто
считает себя знакомым Мане, в квартире просто не хватило бы комнат. Каждый день
у входа в дом вывешивают бюллетень о состоянии здоровья, составленный доктором
Маржолэном, и с рассвета до сумерек здесь толпятся погруженные в молчание группы
людей.
А Мане лежит в постели и страдает от болей в несуществующей ноге. "Осторожно! Вы
можете причинить боль ступне!" - вскричал он, когда навестивший своего старшего
товарища Клод Моне положил на простыню каскетку. Лихорадка усиливается.
Временами Мане бредит. Иногда может показаться, что ему лучше. Он глядит на
собравшихся вокруг друзей, родственников - на Коэлла, Шабрие, Берту Моризо,
Малларме, Прайса... Но видит ли он их?
А на улице ждут люди - их число возрастает день ото дня. Бюллетени о состоянии
здоровья всегда носят успокаивающий характер, но все равно откуда-то
просачиваются малоутешительные новости. "На самом деле горячка продолжается,
температура повышается. Я считаю, что положение хуже, чем когда бы то ни было. У
него озноб, а это ничего хорошего не предвещает", - пишет Эмилю Золя один из его
корреспондентов 28 апреля. В воскресенье, 29-го, начинается агония.
К Мане поднимается аббат Юрель. Он сообщает Коэлла, что выполняет миссию,
возложенную на него архиепископом парижским: этот последний сам предлагает
соборовать Мане. Коэлла отвечает, что "не видит в этом необходимости". Аббат
настаивает, убеждает. "Если крестный даст понять, что хочет причащаться, -
отвечает Коэлла, - тогда вы можете рассчитывать на меня. Я вас тут же
предупрежу. Но о том, чтобы этот визит произошел без его ведома, не может быть и
речи".
Агония - "чудовищно мучительная" - длится все воскресенье и большую часть
понедельника. "Агония ужасна!.. Смерть в одном из самых страшных, своих
проявлений", - напишет Берта Моризо. Мане хрипит, тело сотрясают конвульсии.
Только в понедельник в семь часов вечера с его уст слетает последний вздох. Он
умирает на руках своего сына.
В тот же день, в понедельник 30 апреля, в ожидании торжественного открытия
Салона 1883 года собравшаяся на вернисаж публика заполняет Дворец
промышленности. Огромное помещение гудит тысячами голосов.
Но вот внезапно по толпе пробегает легкий ропот. Кто-то принес весть: умер Мане.
Мане, человек, против которого именно в этом Салоне столько раз бурлил гнев,
автор "Завтрака на траве", "Олимпии" и ее пресловутого кота, "Аржантейя" с его
слишком синей водой; Мане, лишь в сорок девять лет ставший художником вне
конкурса; Мане, ныне отсутствующий в Салоне.
И тогда внезапно, как если бы смерть наконец заставила со всей очевидностью
осознать из ряда вон выходящую значимость этого ныне ушедшего художника, в толпе
воцаряется глубочайшее молчание, и медленно один за другим все мужчины в зале
обнажают головы.
"Мы не знали, как он велик!" - скажет на следующий день Эдгар Дега.
Manet et manebit.
Посмертная судьба
Мане похоронили 3 мая 1883 года на кладбище Пасси.
12 мая "La Vie moderne" писала: "По тому шуму, который вызывает смерть человека,
можно очень точно определить, какое место занимал он при жизни. На следующий же
день после смерти Мане вся пресса отозвалась на это событие, и вот прошло уже
восемь дней... но возбуждение, вызванное его смертью, пока не улеглось..."
Отныне слава Мане будет непрестанно возрастать. Чтобы конкретно подтвердить это,
друзья живописца решают еще до начала оговоренной в завещании распродажи
мастерской организовать большую выставку его произведений. Они хотят, чтобы она
стала своеобразным выражением признания, и потому пытаются получить для нее
официальное помещение, а именно - зал Мельпомены в Школе изящных искусств.
Ничего бы у них не вышло, если бы в тот момент Антонен Пруст не занимал
должности докладчика по бюджету, иными словами, не был бы человеком, с которым
следовало считаться. Благодаря его вмешательству премьер-министр Жюль Ферри
разрешил снять вышеназванное помещение. Двумя годами раньше президент Республики
Жюль Греви торжественно открывал тут выставку в честь Курбе. Надеялись, что
подобная выставка будет устроена и для произведений Мане. Сначала Греви повел
себя уклончиво, затем вовсе умыл руки, несомненно, оттого, что был испуган
реакцией академиков, возмущенных тем, что их святая святых может быть осквернена
творчеством Мане - этой "огромной кучей навоза", по определению Эдмона Абу.
Выставка была открыта с 5 по 29 января 1884 года. Она включала 116 картин, 31
пастель, 7 акварелей и десятка четыре офортов, литографий и рисунков и имела
большой успех. Ее посетило 15 тысяч человек. Золя написал предисловие к
каталогу.
Через несколько дней после ее закрытия в Отеле Друо 4 и 5 февраля происходит
распродажа произведений художника из мастерской (93 картины, 30 пастелей, 14
акварелей, 23 рисунка, 9 офортов или литографий). Сумма, полученная от
распродажи, в целом достигает 116 637 франков, что вызывает разнообразную
реакцию. "Эта распродажа, - писал Альбер Вольф, - была одним из самых
очаровательных безумств нашего времени". По словам Ренуара, ее результаты
"превзошли все ожидания". Но, как свидетельствует Берта Моризо, семья
рассчитывала "по меньшей мере на 200 тысяч франков", и, как замечает Табаран,
"одна небольшая вещица Мейссонье значительно превзошла бы по цене эту цифру".
Многие работы были куплены Сюзанной, Леоном Коэлла или Эженом Мане. К числу
людей, повышавших на аукционе цены, относились Дюран-Рюэль, Теодор Дюре, баритон
Фор, Кайботт, равно как и Эммануэль Шабрие - его жена только что получила
наследство, и, вместо того чтобы покупать бриллианты, как он думал вначале,
композитор предпочел создать коллекцию живописи.
Новая дань уважения ожидала живописца в 1889 году на организованной в связи со
Всемирной выставкой экспозиции "Сто лет французского искусства". Антонену Прусту
была поручена подготовка этого юбилея; ему удалось показать здесь четырнадцать
произведений Мане, однако ему пришлось выдержать ядовитые атаки академиков,
возопивших о "проституировании искусства".
Чем выше растет слава Мане, тем меньше академики и официальные лица склонны ее
признавать. Они и вовсе теряют всякую сдержанность, когда в том же 1889 году
узнают, что Клод Моне намеревается открыть общественную подписку и на собранные
деньги приобрести у мадам Мане "Олимпию", а затем предложить ее государству,
чтобы картина когда-нибудь попала в Лувр. "Мне рассказали, - писала Берта Моризо
Клоду Моне, - что некто, чье имя мне неизвестно, отправился к Кампфену
(директору департамента изящных искусств), дабы прощупать его настроение, что
Кампфен пришел в ярость, словно "взбесившийся баран", и заверил, что, пока он
занимает эту должность, Мане в Лувре не бывать; тут его собеседник поднялся со
словами: "Что же, тогда придется прежде заняться вашим уходом, а после мы
откроем дорогу Мане".
Невзирая на некоторые, порой неожиданные противодействия, Клод Моне не сложил
оружия. Антонен Пруст, все еще находившийся под впечатлением тех выпадов,
которым он подвергся в период подготовки столетней выставки, не только отказался
способствовать его затее, по вообще выразил сомнение, стоит ли именно "Олимпия"
почестей Лувра; он дошел до того, что заявил в одном интервью, будто подписка не
преследует никакой другой цели, кроме как "помочь вдове великого живописца". И
все-таки, несмотря ни на что, он послал Клоду Моне 500 франков.
Золя также сообщил Моне, что не будет принимать участия в подписке. "Я глубоко
опечален, но... я раз и навсегда зарекся покупать картины - даже для Лувра... Я
достаточно защищал Мане своим пером, чтобы опасаться сегодня упрека, будто
пытаюсь преуменьшить его славу. Мане войдет в Лувр, но нужно, чтобы он вошел
туда сам в результате национального признания, а не окольным путем, через
посредство подарка, все-таки отдающего рекламой и некой групповщиной". Ответ
Золя произвел тяжелое впечатление, по словам Жеффруа, он "ошеломил Моне", но, по
сути дела, в этом не было ничего удивительного. Ведь Золя - в 1886 году он
опубликовал роман "Творчество", - и многие задавались вопросом, уж не Мане ли
послужил прототипом главного героя романа - художника-неудачника Клода Лантье -
этот Золя (см. "Жизнь Сезанна") очень изменился, и если порой вспоминал о бывших
товарищах, то лишь оттого, что не хотел бросить тень на собственное прошлое. "Мы
правы только потому, - скажет он в 1896 году, - что у нас были энтузиазм и
вера"[262 - В 1879 году, то есть еще при жизни Мане санкт-петербургский "Вестник
Европы" опубликовал в русском переводе статью Золя, где говорилось: "По моему
мнению, импрессионисты - это пионеры. Было время, когда они возлагали большие
надежды на Мане, но Мане исчерпал себя поспешностью в работе; он довольствуется
приблизительным и не изучает природу с той страстью, какая свойственна подлинным
творцам. Все эти художники слишком легко успокаиваются на достигнутом. Они
напрасно пренебрегают основательностью долго и тщательно продумываемых
произведений; вот почему можно опасаться, что им суждено всего-навсего указать
дорогу некоему великому художнику будущего, появления которого ожидает весь
мир". Эта статья - отрывки из нее были перепечатаны во французской прессе -
очень огорчила Мане. Сконфуженный Золя уверял, что ее извратили в процессе
перевода. Живописец предпочел обойтись без дополнительных объяснений - он
опасался обнаружить слишком неприятную истину.].
Клод Моне надеялся собрать по подписке 20 тысяч франков; с разницей в несколько
сотен он довольно быстро достиг запланированной суммы[263 - "Этим можно
заплатить за маленький кусочек "Олимпии", - писал Тулуз-Лотрек, посылая 100
франков.]. В феврале 1890 года Клод Моне вступил в переговоры с представителями
администрации; переговоры длились несколько месяцев - представители государства
как будто не прочь были принять "Олимпию", не давая при этом твердых
обязательств относительно Лувра. В конце концов Моне договорился. В ноябре 1890
года "Олимпия" поступила в Люксембургкий музей в ожидании возможного, но не
решенного окончательно помещения в Лувр. Спустя семнадцать лет, в феврале 1907
года, по твердому распоряжению Клемансо, друга Моне, а в то время премьерминистра,
"Олимпия" наконец вошла в коллекцию Лувра.
В 1894 году официальные лица еще раз продемонстрировали враждебность к Мане в
связи с даром, завещанным государству Гюставом Кайботтом (об этой истории см.
"Жизнь Сезанна"). Из 65 картин, входивших в завещание Кайботта (среди них были
работы Мане, Дега, Клода Моне, Ренуара, Писсарро, Сезанна и Сислея), в мае 1895
года было отклонено 27. "Балкон" и "Анжелину" Мане взяли (и они, таким образом,
вошли в собрание Люксембургского музея), но от "Партии в крокет" отказались.
Чинимые академиками помехи тем не менее были бессильны остановить необратимо
крепнущий авторитет Мане. Число любителей, интересующихся его произведениями,
растет, они предлагают все более высокие цены, В 1912 году "Урок музыки" был
оценен на публичной распродаже в 120 тысяч франков, то есть один превысил сумму,
полученную при распродаже мастерской Мане в 1884 году, где этот же холст был
продан за 4400 франков. Но даже такая цена в настоящее время кажется просто
смехотворной. Как говорилось, в 1958 году на лондонской распродаже коллекции
Голдсмита "Улица Монье, украшенная флагами" прошла за 113 тысяч фунтов
стерлингов, что тогда равнялось 130 миллионам франков (две другие работы Мане
были проданы там же: одна за 65 тысяч фунтов стерлингов, другая - за 89 тысяч
фунтов стерлингов).
Так постепенно триумф Мане утверждался, тогда как художники, с такой злобной
ожесточенностью выступавшие против него, обесценивались или погружались в бездну
забвения. К 1932 году, к столетию со дня рождения Мане, его триумф -
свершившийся и давно утвердившийся факт. Его шумно славят. Музей Оранжери
устраивает самую большую со времен 1884 года выставку его произведений.
Творческое наследие Мане, насчитывающее более 400 живописных произведений, свыше
сотни акварелей, 85 пастелей плюс почти сто работ, выполненных в технике гравюры
(офорты, литографии и т. д.), представлено теперь почти во всем мире и в частных
коллекциях, и в музеях. Один только Лувр хранит 32 работы Мане; среди них "Лола
из Валенсии", "Завтрак на траве", "Флейтист", "Балкон", "Лунный свет в Булонском
порту", "Дама с веерами (Нина де Виллар) ", "Блондинка с обнаженной грудью",
"Служанка с кружками пива", портреты Берты Моризо, мадам Мане, Малларме,
Клемансо, Ирмы Брюннер, натюрморты.
В тот самый день, 19 апреля 1883 года, когда Мане ампутировали ногу, Эва
Гонсалес - ей было тогда 34 года - родила сына. Известие о смерти Мане потрясло
ее до глубины души. 5
...Закладка в соц.сетях
