Жанр: Мемуары
Эдуард мане
...ожества, одно женское,
два других мужские, - их позы как нельзя лучше подходят к задуманной им
"Загородной прогулке". Наконец-то "архитектура" картины найдена: надо только
одеть эти морские божества, одеть в куртки и панталоны; заменить вот этот
трезубец тросточкой; да еще добавить вот там, в глубине, четвертую фигуру (это
будет полуобнаженная женщина, пробующая рукой воду), и дело сделано. Все в
порядке![102 - Следует подчеркнуть, что сам Рафаэль, изображая эти три фигуры,
вдохновлялся рельефом с античного саркофага.]
Однако Мане не торопится приступить к этой картине. С 12 августа весь Париж
только и говорит, что о труппе испанских танцоров из мадридского королевского
театра, показывающей на сцене Ипподрома андалузский балет "La Flor de Sevilla"
("Севильский цветок"). Упустить такую великолепную оказию было бы попросту
глупо. Весьма вероятно, что и Бодлер настоятельно советовал ею воспользоваться.
Художник вступает в переговоры с руководителем труппы, первым bailarin[103 -
Bailarin - танцовщик (испан.).] доном Мариано Кампруби; тот разрешает своим
танцовщикам и танцовщицам - а среди них прославленная звезда Лола из Валенсии -
позировать Мане. Так как мастерская на улице Гюйо для этой работы явно неудобна
- расположена она вдали от центра и не слишком велика, - труппе предложено
собраться в просторном ателье Альфреда Стевенса, находящемся в доме № 18 по
улице Тэбу. В течение нескольких недель Мане занят напряженной работой, и вот
одно за другим возникают несколько полотен: "Испанский балет"[104 - Сейчас в
Вашингтонской галерее Филлипса.], два портрета - один изображает Мариане
Кампруби, другой, особенно удавшийся, - Лолу из Валенсии в белой мантилье и
узорчатой basquina[105 - Basquina - черная юбка (испан.).]; искренне восхищенный
Бодлер вскоре назовет его "превосходным"[106 - В 1911 году этот портрет вошел в
собрание Лувра вместе с другими произведениями, завещанными Камондо.]. Поэт
сочиняет четверостишие в расчете на то, что оно будет фигурировать в качестве
надписи на картине, однако сделано это не было:
Среди стольких красавиц, доступных исканьям,
Колебания в сердце возможны, друзья.
Но в Лола де Валанс не увидеть нельзя
Чар сокровища с розово-черным мерцаньем[107 - Перевод А. Анекштейн.]
Так ли хороша Лола? Может быть, когда увлечена неистовым порывом танца, когда
движение, музыка и ритм полностью ее преображают. Но в моменты отдыха она далеко
не обольстительна - эта коренастая, мускулистая, даже мужеподобная женщина с
малоподвижным лицом: густые брови, тяжелые веки, большой нависающий над губами
нос, толстые губы. Впрочем, это не так уж и важно. Ханжество того времени
обладало изощренным на двусмысленности воображением.
Как только четверостишие Бодлера будет опубликовано, кое-кто тут же захочет
исказить его смысл. "Сокровище с розово-черным мерцаньем" объявят из ряда вон
выходящей гривуазностью[108 - При издании сборника "Книга обломков" (1866)
потребовалось "примечание издателя", написанное самим Бодлером: "К Музе г-на
Шарля Бодлера настолько принято относиться с подозрением, что нашлись критики,
которые углядели какой-то непристойный смысл в словах "сокровище с розовочерным...".
Мы же считаем, что поэт просто-напросто хотел сказать, что красота
сумрачная и шаловливая наводит на мысль и о "розовом" и о "черном"
одновременно".]. Зубоскалы чешут языки. "Мамзель, а что бы еще поглядеть
эдакого?"
Право, Бодлер ценит "испанизм" Мане куда больше, чем все остальное.
В начале сентября появился первый сборник Общества аквафортистов. Ему
предпослано предисловие Теофиля Готье; сборник включает, помимо произведений
Бракмона, Добиньи, Легро и Рибо, лист Мане, воспроизводящий "Gitanos".
Четырнадцатого сентября на страницах газеты "Le Boulevard", тираж которой
невелик, но популярность в артистических кафе огромна, Бодлер высказывается по
поводу этого выпуска и в нескольких словах хвалит Мане: "В ближайшем Салоне
можно будет увидеть несколько его картин, отмеченных печатью могучего испанского
вкуса, позволяющих думать, что испанский гений нашел себе приют во Франции"[109
- Необходимо отметить, что статья эта ("Художники и аквафортисты") является
единственной, где Бодлер писал о своем друге. Имя Мане упоминается в творчестве
поэта только дважды: в предисловии к "Веревке" и в цитированной статье из "Revue
anecdotique".]. Не потому ли Мане откладывает работу над "Загородной прогулкой",
что его воодушевляет похвала Бодлера? В результате затянувшегося сотрудничества
с танцевальной труппой он надолго погружается в испанскую атмосферу. Впрочем,
все и всё заставляют его сосредоточиться на этих темах. Мода на Испанию нынче
сильнее, чем когда-либо. Шарманщики и уличные певцы оглашают улицы ариями,
мелодия которых родилась по ту сторону Пиренеев, или сегедильями местного
сочинения. Мане для Кадара недавно испробовал свои силы в области литографии: он
иллюстрирует две "испанские" песни - серенаду Закари Астрюка, посвященную
испанской королеве, "Лолу из Валенсии" и еще романс испанского гитариста
Херонимо Боса - "Мавританская жалоба". Вполне возможно, что в те дни
поговаривали даже о том, чтобы устраивать в Париже бои быков - ведь на юге
Франции, в Байонне и Ниме, они имеют место уже с 1853 года. Тореадоры и коррида
- популярные темы для разговоров. Одев Викторину Меран в костюм матадора, Мане
пишет ее - мулета в одной руке, шпага в другой. В пару к этой "Молодой женщине в
костюме эспада" Мане делает "Молодого человека в костюме махо". Позирует брат
художника Гюстав - на нем одежда севильца, на голове шляпа с помпонами[110 - Обе
работы находятся в Нью-Йорке, в Метрополитен-музее.]. Бодлер действительно не
ошибся: какие великолепные работы готовит Мане к будущему Салону!
Пока художник неутомимо множит количество холстов, отец его тихо угасает -
смерть наступила 25 сентября. Ничего неожиданного в этом не было - старый судья
дряхлел день ото дня. И все же Мане тяжело переживает его кончину. Именно
теперь, когда можно считать, что он почти у цели, когда в состоянии искупить
ошибки прошлого (следует отметить, что г-н Мане до самой смерти не знал о связи
сына), когда не сегодня-завтра отец увидел бы его в ореоле подлинного триумфа, -
именно теперь смерть навсегда унесла парализованного старика. Мореходная школа,
Рио-де-Жанейро, мальчишеский бунт - сожаления обо всем этом омрачали порою жизнь
и радость Мане, заглушали его смех... Кто из сотрапезников по кафе Тортони мог
догадаться о том, какую рану носит Мане в сердце? Рану скрытую, но болезненную,
которую лишний раз разбередили эти траурные дни.
На Бульварах без умолку твердят, будто г-н Мане оставил детям огромное
состояние. Это сильное преувеличение. Верно лишь то, что Мане действительно не
должен беспокоиться о будущем. Достаток, если не богатство, ему обеспечен. В
дальнейшем кузен Жюль де Жуи, адвокат, будет вести финансовые дела семейства
Мане. Он человек верный и благородный[111 - Эти слова принадлежат Гамбетте, в то
время молодому адвокату, который недавно (в 1861 году) стал секретарем метра
Жюля де Жуи.]. Никаких подвохов, неприятностей здесь ожидать не приходится.
Мане вновь приступает к работе. В октябре Кадар публикует его "Коллекцию из
восьми офортов"[112 - Среди прочих там были листы, воспроизводящие "Гитарреро",
"Любителя абсента", "Молодую женщину в костюме эспада", девочку из "Старого
музыканта" и два офорта с произведений Веласкеса.]. Издатель оценил ее в
двенадцать франков; любители могут приобрести также каждый лист по отдельности.
Несмотря на более чем умеренный тариф, покупатели на улицу Ришелье не торопятся.
Мане надеется, что альбом этот раскупят после успехов его картин в Салоне. При
изобилии произведений, созданных им за последние месяцы, он уже обеспечил себе
неплохое место на выставке. Но этого мало. Успех должен быть полным. За
оставшиеся несколько месяцев он должен написать "махину", написать так, что
перед ней в полном единодушии склонятся все. "Купанье"! Надо написать "Купанье"!
Всю зиму Мане с жаром работает над этой картиной. Пристально, штрих за штрихом
изучая гравюру с рафаэлевского "Суда Париса", он поначалу делает акварель и уже
там находит центральную группу для будущей "Загородной прогулки". Ему позируют
Гюстав и один из братьев Сюзанны, Фердинанд, который, кстати, занимается
скульптурой. Быстрыми штрихами, чернилами он рисует рядом с ними обнаженную
женщину, другую изображает на заднем плане.
Затем переносит мотив на холст, но законченная картина - 89х115 сантиметров -
кажется ему чересчур маленькой. Решив ее увеличить более чем вдвое, Мане
выбирает для "Купанья" прямо-таки монументальные размеры: 2 метра 14 сантиметров
X 2 метра 70 сантиметров. Чтобы написать фигуру обнаженной женщины на первом
плане, он заручился согласием Викторины.
Никогда еще Мане не отваживался на холст такого большого формата. Но он
чувствует себя во всеоружии. Он целиком покоряется доподлинным склонностям
своего творческого "я": максимально упрощает технику, отказывается от всех
приемов "зализанной" живописи, от всех ухищрений моделировки, от всех этих
"обманов глаза", уничтожающих хроматические валеры, и проецирует формы на
плоскость холста, разграничивая их чисто живописно. Его персонажи ничего не
"рассказывают". Смысл их существования состоит лишь в том, чтобы служить основой
для мелодии красок, то нежных, чуть "журчащих", то светлых, острозвучных нот,
паузы меж которыми насыщаются молчанием и покоем. Четко очерченные силуэты
согласуются в двумерности холста и принимают на себя самые сильные тональные
сочетания. Вибрирующее интенсивными и контрастными аккордами, произведение это -
живопись и только живопись. Пренебрегши приемами сюжетного повествования, забыв
о художниках, чьи картины бьют исключительно на внешний эффект, презрев приемы
всех этих академистов, Мане ориентируется на традиции высокого искусства. Нигде,
ни в одной парижской мастерской не могло тогда появиться такое действительно
оригинальное произведение, полотно, отмеченное столь мощной фактурой, абсолютно
лишенное всего того, что не имеет отношения к живописи в прямом смысле этого
слова и к тому чисто зрительному наслаждению, ради которого ему и надлежало быть
созданным.
Мане мог почувствовать себя удовлетворенным, если бы 15 января 1863 года, когда
были объявлены правила очередного Салона, не принесло ему жесточайших
разочарований. Мало того, что Салон и так бывает всего раз в два года; согласно
новому постановлению каждый художник отныне имеет право представить на суд жюри
не более трех произведений. Это постановление приводит в негодование не только
Мане. Протест нарастает повсеместно; мастерские молодых художников бурлят
возмущением. Подписи на петиции множатся. Будут просить министра облегчить
условия. Чтобы передать петицию графу Валевскому, делегатами выбраны Мане и
Гюстав Доре. Министр принимает посланцев "самым любезным образом"[113 - "Le
Courrier artistique", номер от 1 марта 1863 года.], но никаких последствий
встреча эта за собой не повлечет.
Мане, разумеется, и не предполагал, что будет иначе. Огорченный тем, что ему не
удастся показать публике много картин и собрать урожай после напряженной
двухлетней работы[114 - Подсчитано, что между 1860 и 1862 годами Мане выполнил
около тридцати работ; восемнадцать из них сделаны в 1862 году.], он не стал
ждать результатов ходатайства перед Валевским и попытался хоть как-то исправить
для себя пагубные последствия нового законодательства.
Отбирая картины для Салона - он откроется, как обычно, 1 мая, - Мане
останавливается на "Купанье" как на главном произведении, затем решает
присовокупить к нему пару испанских полотен: "Молодую женщину в костюме эспада"
и "Молодого человека в костюме махо". Мане одновременно договаривается с Мартине
об устройстве выставки - она включит лучшие из прочих его холстов, ее вернисаж
состоится на Итальянском бульваре 1 марта.
Радуясь такому совпадению, Мане размещает у Мартине четырнадцать картин. От
"Музыки в Тюильри" до "Старого музыканта", от "Gitanos" до "Испанского балета",
от "Уличной певицы" до "Лолы из Валенсии" - таково собрание произведений,
которые своим разнообразием и ансамблем должны убедительно доказать публике
высокие достоинства живописца Эдуарда Мане. Интерес, таким образом, будет
разбужен, а "Купанье" - оно появится в Салоне чуть позже - станут рассматривать
еще внимательнее. Продумано-то все хорошо.
Слишком хорошо! Вот только одно: с первых же дней выставки посетители галереи
Мартине - а толпа их стремительно растет и ведет себя крайне неспокойно, - к
вящему изумлению Мане, проявляют очевидное неодобрение. Свистки, улюлюканье,
кто-то пытается даже ткнуть в картину тросточкой. Особенное негодование вызывает
"Музыка в Тюильри". Споры перерастают в возмущение. Откуда взялся этот "реалист
новейшего образца", до чего обнаглел, выставляет напоказ месиво из красок? Г-н
Курбе, несмотря на пошлость своих сюжетов, рядом с ним просто образец
благопристойности. Пусть работы г-на Курбе повествуют о чем-то малоприятном, но
они хоть о чем-то повествуют, и повествуют неплохо. Но Мане! Ни моделировки, ни
пространственной глубины! Нет, вы только поглядите, что за отвратительная
живопись, тона просто вопят, а вот эти части вообще едва намечены, а эти мазки -
до чего ж они небрежны! Где же полутона, где тщательно переданные переходы - что
он, издевается над нами, хорош молодчик! А что означает эта мазня? Ничегошеньки
ровным счетом. Сердца не трогает, ничему не учит, ничего не утверждает - ни тебе
разграбления города, ни светского адюльтера, ни нежного отношения девочки к
своей маленькой собачке. Какое-то сопоставление агрессивных тонов - и только.
Агрессивных: вот оно, самое подходящее определение. Этот Мане, по-видимому,
решил бросить публике вызов. Шутник! Шутник, который хочет любой ценой привлечь
к себе внимание, который ищет скандала и будет на нем спекулировать!
Мане сражен. Что происходит? Откуда резкая перемена мнения публики, чем
объяснить ее брань, ее возмущение? Он не может взять в толк причины скандальной
шумихи. Ему не дано уразуметь, что глаза, привыкшие к пошлости, к тусклому
колориту, битюмным[115 - Битюм, или асфальт, - краска, употребляемая в масляной
живописи. Под воздействием света цвет битюма из коричневого превращается в
черно-коричневый.] тонам, способны воспринять чистоту акцентов в его собственных
полотнах только как раздражающую разноцветность. Первого апреля, то есть
накануне того дня, когда жюри Салона откроет свое заседание, он, остолбенев от
неожиданности, читает на страницах "Gazette des Beaux-Arts" строки Поля Мантца:
"Г-н Мане, парижский испанец, связанный какой-то таинственной нитью с традицией
искусства Гойи, экспонировал в Салоне 1861 года "Играющего на гитаре", который,
признаться, нас чрезвычайно поразил. Это было сделано грубо, но искренне; в этом
мощном наброске угадывался будущий мужественный талант. С тех пор прошло два
года, и г-н Мане с характерным для него неосознанным дерзновением вторгся в
область ему явно непосильную. Мы решительно отказываемся следовать туда за ним.
В его больших женских портретах нет и намека на форму, особенно в изображении
"Певицы", где самым непонятным образом, крайне нас возмутившим, брови, потеряв
присущее им горизонтальное расположение, заняли вертикальное, напоминая две
темные запятые, поставленные вдоль носа. В картине нет ничего, кроме крикливых
сопоставлений гипсовых и черных тонов. Общее впечатление - мрачно, резко,
жестко... В другом случае, когда г-н Мане пребывал в хорошем расположении духа,
он написал "Музыку в Тюильри", "Испанский балет" и "Лолу из Валенсии"; это, если
угодно, картины, раскрывающие, так сказать, избыток его жизненных сил, но
пестрая мешанина красных, голубых, желтых и черных красок - это никак не
колорит, а карикатура на него. В конце концов, это искусство, и, может быть,
даже, искусство искреннее, но где-то нездоровое; мы бы не взяли на себя смелость
защищать дело г-на Мане перед лицом жюри выставки".
Больной от тревоги, Мане ловит малейшие вести, касающиеся совещаний жюри.
Первое, что он узнает, вряд ли может его успокоить. Жюри - самое свирепое, какое
когда-либо видели, - приняло к сведению пожелания графа Валевского, высказанные
в 1861 году, и, как говорят, отстраняет шесть работ из каждых десяти
представленных.
Спустя несколько дней Мане получает официальное извещение о том, что все три его
работы, включая и "Купанье", отвергнуты.
IV. Год 1863-й
А! А! А! Жизнь была бы хороша
И не сел бы я на мель,
Если б был я "ка",
Если б был я "ба",
Если б был я Кабанель!
А! А!
Песенка, популярная в парижских мастерских
В 1861 году число художников, удостоенных чести быть принятыми в Салон,
равнялось 1289. Теперь, в 1863 году, количество их упало до 988. В итоге 2800
произведений - цифра и впрямь фантастическая! - оказались исключенными. Никто не
помнил о такой резне.
Рубя сплеча, жюри отстранило картины и живописцев старшего поколения, таких, как
Йонкинд, Арпиньи или Шентрейль. Среди художников, составляющих круг Мане,
пощадили одного-единственного Стевенса с его слащаво-прилизанными поделками,
написанными в традиционной манере. Уистлер, представивший "Девушку в белом",
принят не был. Альфонс Легро тоже. Фантен-Латуру повезло чуть больше: из трех
его картин одну все-таки взяли. Всегда ли жюри, вынося решение,
руководствовалось только достоинствами произведений? Весьма вероятно, оно хотело
еще и наказать некоторых художников, тех, кому ставили в вину действия, идущие в
обход официального искусства. Иначе как оценить отношение жюри к членам Общества
аквафортистов? В числе отстраненных работ были такие листы Бракмона, как
"Эразм", награвированный с портрета Гольбейна, и "Турнир" с картины Рубенса. Как
бы то ни было, решения жюри были явно мотивированы не столько интересами
искусства, сколько прерогативами группы, слепо отвергавшей все, что
противоречило ее требованиям. Отсюда бесконтрольное злоупотребление властью,
вызвавшее возмущение против жюри даже у самых спокойных, заставившее
взбунтоваться самых кротких.
Жертвы в негодовании, они бушуют, их крики разносятся по городу и предместьям.
Они совещаются, поговаривают, не направить ли графу Валевскому новую петицию,
но, обескураженные результатами первого демарша, обращаются к Мартине. Раз он
организует выставки, то пусть попробует в своей галерее устроить свободный салон
без контроля жюри. К сожалению, г-н де Ньюверкерке, директор департамента
изящных искусств, испытывает по адресу начинаний Мартине недоверие, соединяющее
одновременно и зависть и подозрительность. К тому же отстраненные от выставки
художники забывают, что Мартине все-таки еще и чиновник администрации изящных
искусств. Подумайте сами, ну может ли он открыть как раз напротив Салона (а его
жюри, как известно, возглавляет г-н де Ньюверкерке) выставку произведений,
осужденных этим жюри? Такое было бы не просто дерзостью, но героизмом - а к нему
очень оберегающий свою карьеру Мартине вовсе не стремится. Осторожная, умело
написанная заметка в "Le Courrier artistique" от 15 апреля ловко вуалирует
вопрос; суть ее вкратце такова: люди талантливые прекрасно знают, что вправе
рассчитывать на галерею Мартине. Единственно, с чем надо бороться, так это с
посредственностью. "Те произведения искусства, которые не заслужат подобного
упрека, могут рассчитывать на благосклонный прием".
Кафе Бад, где Мане и его друзья регулярно встречаются каждый вечер между
половиной шестого и семью часами, охвачено сильным волнением. Что делать? Сила
на стороне всех этих господ из жюри. Мане в гневе, он недоволен всеми и вся,
даже самим собой. Забрав в мастерскую полотна, выставленные у Мартине в марте,
он снова внимательным образом изучил "Gitanos" и так разочарован, что в
раздражении отправляет картину в дальний угол мастерской, повернув к стене,
чтобы она больше не раздражала его глаз[116 - В 1867 году он ее уничтожит,
оставив только три фрагмента: "Пьющий воду", "Цыган" и "Цыганка".]. Ах, если бы
публика смогла увидеть "Купанье"!
В то время как молодые художники исполнены горечи и вынашивают планы мщения,
они, конечно, не подозревают, что раскаты их гнева докатились до императора;
последний, никого не посвятив в свои намерения, неожиданно решил высказать
собственное мнение. Двадцать второго числа без всякого предупреждения он
является во Дворец промышленности - его сопровождает адъютант - и приказывает
показать картины, к экспозиции принятые, а затем картины, до экспозиции не
допущенные. Служащие мечутся во все стороны. Император бегло просматривает около
четырех десятков холстов. Ба! Одно другого стоит. Чего ради, собственно, поднят
весь этот шум? Вернувшись в Тюильри, Наполеон III вызывает г-на де Ньюверкерке.
Г-н де Ньюверкерке в отсутствии. Прекрасно, тогда пусть его заменит кто-нибудь
из подчиненных. Наполеон III сообщает этому чиновнику свое решение: он хочет,
чтобы жюри Салона собралось для дополнительного рассмотрения недопущенных работ.
Чиновник крайне изумлен: не ослышался ли он? Он пытается возражать. Это так
неожиданно, такая мера неминуемо нанесет ущерб престижу жюри. И не придется ли
ему тогда сложить свои обязанности? Жюри считало, что поступает правильно,
воздвигнув "плотину", преградившую поток честолюбию художников, число которых
растет с катастрофической быстротой. Ведь чрезмерное поощрение искусства
увеличивает количество неудачников, а они - постоянный источник смуты в
обществе, неизбежная угроза порядку. Наполеон III молча его выслушивает. Он
принимает к сведению только один из приведенных аргументов. Что ж. пожалуй, жюри
и впрямь может уйти в отставку, он этого тоже опасается - хорошо, достаточно об
этом! Жюри может не собираться во второй раз. Пусть сама публика будет арбитром
в спорах: присланные работы будут экспонированы все для всеобщего обозрения.
Через четыре дня, то есть 24 апреля, художники с удивлением узнают о решении
императора - его напечатали в официальной заметке на страницах "Moniteur".
Двадцать восьмого числа вторая заметка уточняет, что "выставка не допущенных к
экспозиции произведений" откроется 15 мая, спустя две недели после вернисажа в
Салоне; отказавшимся в ней участвовать надлежит забрать свои работы до 7 мая.
"Произведения, не взятые авторами в указанный срок, будут экспонированы".
С объявлением этого "Салона отвергнутых" - его стали называть так почти сразу же
- мастерские охватывает неописуемая радость. "Смеялись, плакали, целовались...
Весь мир художников, от эспланады Обсерватории до Мулен-де-ла-Галетт, пребывал в
великом возбуждении"[117 - Castagnary в журнале "L'Artiste" от 1 августа
1863года.]. Но тут же возникают колебания. Некоторые хотят уклониться. Кое-кто в
сомнении. Воспользоваться "Салоном отвергнутых" и выставить свои работы, минуя
жюри, - как это просто, нет ничего проще. Но в действительности...
Экспонироваться, а если публика будет единодушна с мнением жюри? Ведь это
означает стать мишенью для насмешек. В таком случае не экспонироваться? Да, но
не является ли такой отказ ipso facto[118 - В силу самого факта (латин.).]
подтверждением правильности отрицательных оценок жюри, не признает ли этим сам
автор слабость созданных им произведений? Раз так - экспонироваться, и только
экспонироваться. Легко сказать! А вдруг жюри потом будет искать способов как-то
отомстить за проявленную самоуверенность? Ведь если верить слухам, официальные
лица и академики, возмущенные дерзким и обидным вторжением Наполеона III в сферу
их собственной компетенции, сделают все, чтобы "Салон императора", как они,
скрежеща, его окрестили, продемонстрировал бы себя "Салоном бездарностей".
Возникшее поначалу возбуждение быстро затухает. Некоторые художники - несколько
десятков художников - тайком отправляются во Дворец промышленности, чтобы
забрать свои произведения. Вскоре их примеру следуют уже сотни.
Зрелище их беспорядочного бегства Мане очень забавляет. Ни он, ни его друзья не
испытывают ровным счетом никакой нерешительности. Дело это обсуждению просто не
подлежит: экспонироваться, обратиться непосредственно к публике необходимо. В
результатах Мане не сомневается. Совсем недавно, 27 апреля, он прочел в газете
"La Presse" оскорбительную статью Поля де Сен-Виктора о своей выставке на
Итальянском бульваре: "Вообразите себе Гойю, пропущенного через Мексику,
одичавшего в пампасах и малюющего картины кошенилью вместо красок, и вы получите
г-на Мане... Его картины... это кошачий концерт на палитре... Нигде и никому не
удавалось заставить линии кривляться столь ужасающим образом, а тона вопить так
пронзительно. Его "Тореадоры"[119 - Речь идет, вероятна, об "Испанском балете".]
испугали бы даже испанских коров; его "Контрабандисты"[120 - Имеются в виду
скорее всего "Испанские цыгане" ("Gitanos").] одним своим видом обратили бы в
бегство самых неустрашимых таможенников. Его "Концерт в Тюильри" ранит глаз так
же, как балаганная музыка дерет уши". Но статья эта ничуть не поколебала
уверенности живописца. То, что он не допущен в Салон, представляется ему верхом
несправедливости. Он уверен, что публика его поймет и воздаст сторицей. Та самая
публика, которая оказала ему такой отвратительный прием в галерее Мартине? Но,
рассуждает Мане, когда публика окажется лицом к лицу с его произведениями, с его
"Купаньем", то немедленно признает достоинство его живописи.
Первого мая, в день открытия Салона, для всех стало ясно, что в этом году он
интереса не вызовет. Интереснее другое - возможность сравнить Салон с
"императорским Салоном". Проиграет ли Академия эту битву? Если отвергнутые
извлекут пользу из опыта такого рода выставки, то не учредят ли власти, как
утверждают некоторые - в надежде на это или в страхе перед этим, - Салон без
жюри?
Ставка в начатой игре настолько серьезна, что Академия собирает против ее
участников все свои силы. Академия вовсе не намерена рассеивать заблуждения
х
...Закладка в соц.сетях
