Жанр: Мемуары
Эдуард мане
...Стен", который видел в музее Вены. У первой "одолжит"
радугу, собаку (повторив ее почти буквально) и расположение небольшой группы
деревьев; из второй - две фигуры во фламандских костюмах XVII века. А вдруг его
упрекнут в плагиате? Чтобы предотвратить это, художник меняет направление взятых
у Рубенса элементов. Да черт с ним, если это и вызовет подозрения![71 - Пройдут
долгие годы, прежде чем исследователи задумаются над теми приемами, к которым
Мане неоднократно прибегал. Среди современных ему критиков единственным
обратившим на это внимание был Теофиль Торе. Но только спустя пятьдесят лет
после смерти художника появится первая систематическая работа о таких
"заимствованиях": в мае 1932 года Germain Bazin опубликует в журнале "L'Amour de
l'Art" капитальный труд по данному вопросу ("Manet et la tradition").] Но работа
производит двойственное впечатление, отрицать это не приходится.
Скорее всего разочаровавшись в достигнутых таким путем результатах, Мане снова
обращается к своему любимому Веласкесу, делает с него две откровенные копии и -
новая проба кисти - приступает к работам "в манере такого-то", среди них -
"Сцена в испанской мастерской", где представлен сам Веласкес, пишущий "Малых
кавалеров". Великолепный по мастерству холст "Мальчик с собакой" также
недвусмысленно напоминает Мурильо - пожалуй, работа эта отчасти навеяна еще и
воспоминаниями о погибшем Александре.
Казалось бы, такое топтанье на одном месте должно было встревожить Мане. К тому
же его технике явно не хватает уверенности. Но, как известно, творческое
развитие идет иногда неожиданными путями. Зачастую художник имеет больше всего
оснований падать духом именно тогда, когда он близок к своей собственной истине.
Он напоминает путника, блуждающего в лесной чаще; эхо дезориентирует его, он
совсем было отчаялся найти дорогу, оказывается же, надо сделать всего несколько
шагов, чтобы выйти на опушку.
Такой опушкой следующей зимой, 1859/60 года, станет для Мане сад Тюильри. Во
второй половине дня художник часто гуляет там вместе с Бодлером. Они вливаются в
толпу элегантно одетой публики, соблазненной тенистой листвой деревьев.
Расположенный неподалеку от дворца, где императорский двор блистает роскошью,
сад этот - излюбленное место встреч всего светского Парижа. Сюда приходят как в
гостиную, в салон. Расположившись на металлических стульчиках, которые можно
взять напрокат, или неспешно прогуливаясь, господа в светлых жакетах и
панталонах со штрипками, дамы в коротких накидках, хоронясь от весенних лучей
под тенью зонтиков блеклых тонов, болтают о том, о сем. Переходя от группы к
группе, мило сплетничают, обсуждают события дня: избрание Лакордера во
Французскую академию; косметическое молочко против веснушек; магазин, где стены
сплошь обтянуты атласом золотистого цвета, - его недавно открыли на бульваре
Капуцинок сестры Джорни, - там продают неописуемо прелестные дамские кофточки,
лучше которых в Париже не найти. Или нашумевшие в столице концерты - вроде того,
что недавно вызвал бурю восторгов и рев негодования публики: в зале на
Итальянском бульваре выступал вызывающий самые жаркие споры музыкант эпохи
Рихард Вагнер. Или периодические нападки на кринолин; журналисты клеймят "это
зло, сеющее ужас в душах мужей". Однако вопреки высказанному духовенством
осуждению кринолин "продолжает свое победоносное шествие, и самые рьяные его
хулители потонут в волнах ленточек и рюшей". Или последнюю пьесу в "ФолиДраматик"
- "Париж забавляется", где исполняют куплет, как нельзя лучше
характеризующий эпоху:
Без нарядов,
Развлечений
Жизнь глупа -
В том нет сомнений.
Мане любит Тюильри не только потому, что ощущает себя здесь в собственной,
среде, привычной буржуа и городскому жителю. Зрелище светского гулянья радует
его взор, взор живописца, - досужая толпа на открытом воздухе, сверкающие
пестрые туалеты, переливы света и теней, черные цилиндры, чередующиеся с
дамскими голубыми, желтыми, розовыми шляпками-баволе. Так вот она где, та самая
"современность", о которой толкует Бодлер! "Жизнь Парижа, - пишет поэт, -
изобилует поэтичнейшими и чудесными сюжетами. Чудесное окружает нас, питает, как
воздух; но мы не видим его"[72 - "Salon de 1846", гл. XVIII; "De l'Heroisme de
la Vie moderne".]. Зато Мане видит. В часы прогулок по Тюильри он быстро
фиксирует в блокноте позы и лица людей, фиксирует "мимолетность, изменчивость и
случайность" сцен современной жизни. Он идет даже на то, чтобы взять с собой
холст и палитру и тут же, на месте, сделать несколько быстрых этюдов. "Правильно
только одно, - говорит он Прусту, - делать сразу то, что видишь. Вышло - так
вышло. А нет - надо начать сызнова. Все остальное - чепуха".
Устроившись после прогулки в саду за столиком кафе Тортони, Мане показывает
наброски постоянным своим сотрапезникам - наброски хвалят. Воодушевленный
одобрением, он пишет первую картину - уголок сада, где играют дети. Но это пока
прелюдия, подготовительная работа. Осуществление главного замысла, на который он
возлагает самые честолюбивые надежды, еще впереди. Выбрав холст 75 сантиметров в
высоту на 1 метр 20 сантиметров в ширину, он с великим тщанием приступает к
работе, используя этюды, выполненные непосредственно на натуре, пишет сад
Тюильри в самые людные часы гулянья, во время концерта - такие концерты
устраиваются дважды в неделю и собирают вокруг музыкального павильона буквально
весь Париж.
На этот раз Мане самым решительным образом отбрасывает все заветы Кутюра, все
его пресловутые рецепты. Изображая собрание людей, он ощущает чувство полной
раскрепощенности, пишет свободной рукой, легкими, вибрирующими мазками, работает
с таким пылом и наслаждением, каких ранее ему не доводилось испытать ни разу. Он
не задается целью скомпоновать эту толпу как единую органичную массу. Он
повинуется собственному темпераменту - нарочито подчеркивает каждый силуэт,
выявляя тем самым его контраст по отношению к силуэту соседнему.
Последовательное чередование темных и светлых пятен дает ритм, сообщающий
изображенной сцене движение.
Люди, представленные Мане в картине, отнюдь не анонимны. Помимо него самого и
его брата Эжена, это друзья и знакомые, среди которых люди широкоизвестные:
Бодлер и Баллеруа, Теофиль Готье и Оффенбах, барон Тейлор и князь Бульваров
Орельен Шолль, парижский хроникер, создававший свои знаменитые остроты не
столько в газетах, сколько на террасе кафе Тортони; писатель Шанфлери, близкий
друг Мюрже и Курбе, страстный проповедник реализма, афиширующий свои убеждения
как собственной не слишком опрятной внешностью - спутанные лохмы волос, так и
своими статьями и книгами, написанными крайне небрежно, с бесконечным презрением
к "ненужным красотам стиля", и супруга "майора" мадам Лежон, чьи прекрасные
плечи заставляли забыть о некрасивых чертах ее лица; и Фантен-Латур, молодой
художник, склонный к созерцанию, молчаливый, по виду даже несколько холодный,
искусный копиист, охотно исправляющий живописные поделки дамочек и барышень в
Лувре, где Мане часто уступает желанию поболтать с ним; и уроженец Анже Закари
Астрюк, по-южному говорливый, артикулирующий каждый слог на манер
профессионального актера; он старается приобщиться ко всем видам искусства -
пишет маслом, лепит, сочиняет стихи и музыку, выступает в роли критика и
журналиста; приехав в один прекрасный день из Испании, Астрюк появился на улицах
Парижа (а он, как утверждают, "испанец больше самого Сида Кампеадора") в
испанских холщовых туфлях на веревочной подошве; его багаж заменяла папка,
набитая рисунками и поэмами.
Полотно "Музыка в Тюильри", отмеченное таким обостренным ощущением
современности, написанное с таким непринужденным блеском, с такой "вкусностью"
живописного теста, с такой необычайной свежестью, раскрыло лучшие качества,
заложенные в таланте Мане, и проявленная им здесь смелость была тем более
значительна, что сам художник смелости этой еще никак не осознавал. Какая тут
смелость? Он написал то, что видел, что ласкало его глаз, который деспотически
им управлял. Он просто попытался передать здесь некоторые свои впечатления, если
воспользоваться словом, время от времени звучащим теперь в устах художника. Он,
Мане, был искренен, когда писал, и только.
Да, конечно, он был искренен, но еще и наивен. Ему и в голову не могло прийти,
что полотно, рожденное с такой счастливой легкостью, обладает абсолютной
новизной, что в нем нов не только сюжет, но в еще большей мере живописный почерк
- стремительный, лаконичный, схватывающий самое существенное, полностью
соответствующий сюжету. И что новизна эта неминуемо будет смущать зрителя.
Если кто-то и был способен оценить "Музыку в Тюильри", то это, безусловно,
Бодлер. Разве "Музыка" не отвечает его пожеланиям? Но - какая неожиданность! -
Бодлер поздравляет Мане очень сдержанно. Холст ему не нравится, а если и
нравится, то не очень. Он никогда не представлял себе идею современности так
конкретно. "Музыка" удивляет его, даже разочаровывает.
Она вообще разочаровывает многих друзей художника. Все они скептически
покачивают головами, все несколько смущены: им не под силу понять из ряда вон
выходящие достоинства этого необычного произведения.
Мане уступает. Он рассчитывал своей "Музыкой" добиться успеха в очередном
Салоне. Но не будет больше говорить об этом. Он еще подумает - у него ведь есть
время, - какие полотна написать, чтобы их приняли. Прохладный прием вовсе его не
обескуражил. После того как "Музыка"[73 - "Музыка в Тюильри" находится сейчас в
Национальной галерее Лондона.] написана, он чувствует, что обрел какую-то
незнакомую доныне силу, как изо дня в день в нем растет уверенность. Его картины
будут приняты в Салон 1861 года; добиться этого необходимо, и он добьется любой
ценой.
Умерла мать Сюзанны Ленхоф.
Это способствует тому, чтобы Мане создал теперь настоящий семейный очаг. В
квартале Батиньоль на улице Отель-де-Вилль[74 - Теперь улица Батиньоль.] он
снимает трехкомнатную квартиру с балконом; туда с улицы Сен-Луи переезжает
Сюзанна. Что касается их сына - ему сейчас уже восемь лет, он называет родителей
"крестный" и "крестная", - то его отдают в пансион - это учебное заведение МаркДастес
находится прямо напротив их дома, на площади мэрии.
Поскольку Мане удалось найти вполне сносную мастерскую на улице Дуэ, а дом г-на
и г-жи Мане, в свою очередь, расположен неподалеку от нее, почти на таком же
расстоянии, что и квартира, где нашла убежище любовь художника, то его жизнь,
изобилующая сложностями и тайнами, хоть как-то упрощается - по крайней мере
географически.
Как раз в тот момент, когда Мане обосновался в двух новых местах - дома и в
мастерской, - он открывает для себя технику гравюры. Вот уже несколько лет как
после длительного забвения офорт снова в почете. Первая лепта Мане - это лист
"Путешественники", изображающий цыган; затем он переносит на медную доску
несколько композиций Веласкеса - "Инфанту Марию-Маргариту", "Портрет Филиппа IV"
и "Малых кавалеров". Однако офорт не отвлекает его от живописи.
То было время, когда эпоха натурщиков и натурщиц заканчивалась. Женщины, ранее
позировавшие художникам, ныне предпочитают извлекать выгоду из мужского
поклонения, существовать за его счет. Роскошь, жизнь, сосредоточенная только на
удовольствиях и развлечениях (чему способствовало экономическое процветание
государства, о котором особенно пекся императорский режим, задавшийся целью
потопить все политические и гражданские свободы в преуспевании материальном),
толкают на стезю содержанок женщин, прежде зарабатывавших на хлеб позированием в
мастерских. Они превращаются в дам полусвета, кокоток, лореток, они дорого стоят
всем этим бульварным денди и модникам; им не надо теперь бегать по урокам, они
живут иначе. Натурщики-мужчины поколения Дюбосков или Тома Урсов, достигнув
преклонного возраста, тоже один за другим уходят на покой; никто или почти никто
из французов не заступает на их место; так умирает традиционная профессия
натурщика, представители которой считали, что выполняют ответственную миссию в
живописи, и сами интересовались работами художников. Увы, отныне все это кануло
в Лету! В истории парижских мастерских открывается новая страница: начинается
эпоха итальянских натурщиков. Их поставляют Неаполь или Абруцци (на таком
"экспорте" специализировалась преимущественно деревня Пиччиниско) ; почти все
без исключения итальянцы и итальянки едут в Париж с единственной целью -
всячески экономя, предельно ограничивая расходы, накопить небольшое состояние,
чтобы, вернувшись на родину, пожить в относительном достатке.
Среди таких итальянок есть юная римлянка Агостина Сегатори - раньше она
позировала французским художникам на вилле Медичи. Ее популярность началась еще
там, теперь же она процветает в парижских мастерских. К помощи Агостины часто
прибегает Жером. Мане тоже просит ее позировать - это смуглое томное личико его
очаровало. Он пишет ее портрет и - как знать? - возможно, в глубине души
надеется показать его в Салоне. Но законченная работа его, очевидно, не
удовлетворила. К тому же у него окончательно созрел новый замысел. Совсем
недавно такой замысел показался бы ему дерзким, но сегодня его ничуть не пугает,
так как "Музыка в Тюильри" внушила художнику уверенность в себе. Прекратив
работу с Сегатори[75 - В феврале 1866 года Сегатори будет позировать Коро
("Итальянка Агостина"). Впоследствии станет любовницей Ван-Гога (см. "Жизнь ВанГога").
В апреле 1885 года она основала кафе "Тамбурин" на бульваре Клиши; там
была устроена выставка картин Ван-Гога и его друзей - Тулуз-Лотрека, Бернара,
Анкетена. Ван-Гог написал ее в картине "Женщина с тамбуринами".], он просит отца
и мать позировать для картины, которую намерен выставить в Салоне.
Г-н Мане польщен и дает согласие. Одетый в сюртук и ермолку, он усаживается в
кресло красного дерева и кладет свою табакерку на стол. Чуть поодаль видна мадам
Мане - чепец из белых кружев, с широкими голубыми лентами, шелковое платье,
пышные рукава, рука в черной митенке погружена в корзинку для рукоделия. На
столе, рядом с табакеркой, видно начатое вышивание.
Как внимательно, кропотливо пишет Эдуард этот парный портрет - великолепное
изображение супружеской четы парижских буржуа середины прошлого века. От сцены
исходит какая-то неясная грусть. И г-н и г-жа Мане опустили глаза. Что видится
им сейчас? Неведомо. Они как будто грезят, они немного мрачны. Одряхлевшее лицо
старого судьи, аккуратно подстриженная борода говорят о физических страданиях,
омрачавших его последние годы.
Несмотря на такое суровое настроение, а скорее всего именно поэтому, г-ну и г-же
Мане полотно Эдуарда очень нравится. Особенно г-ну Мане - всякий раз он
старается обратить внимание друзей и знакомых на повешенное в гостиной полотно.
Похвалы, комплименты. Отец на седьмом небе. У Эдуарда несомненный талант, он его
окончательно доказал. "Ага! Хотел бы я знать, какую мину состроит этот вьючный
осел Тома Кутюр!" - восклицает г-н Мане. Сейчас он позабыл обо всех болезнях.
А Мане так нуждается в одобрении. Ему двадцать восемь лет, он жаждет похвал,
хочет услышать ропот восхищения, каким встречают обычно знаменитого художника.
Завоевать известность, ловить завистливые взгляды, слышать свое имя на устах
тысячной толпы, иметь право сказать: "Я - Мане" - ах, какое это наслаждение!
Молодой живописец только что впервые отведал такого опьяняющего напитка в
гостиной своих родителей. Теперь он верит. Верит в себя, в свое будущее, в
триумф, который придет к нему в следующем Салоне. Там увидят портрет его
родителей, но это еще не все. Он понравился своим близким; теперь он хочет
понравиться Бодлеру, "сыграть" на интересе к Испании, захватившем не только
поэта, но и публику; парный портрет четы Мане не успел окончательно просохнуть,
как художник принимается за другое и при этом огромное полотно. В то время
концерты андалузского гитариста Уэрта производят в Париже фурор. Его "Гимн
Риего" распевают повсюду. Почему бы не написать "Испанского гитариста" -
"Гитарреро"?
Наняв натурщика-испанца, он пишет с него задуманную картину. Пишет быстро, очень
быстро. И вот на холсте возникает изображение музыканта - он поет, перебирая
струны, голова повязана розовым фуляром, сверху черная войлочная шляпа, на ногах
холщовые туфли на веревочной подошве. "Ну, что ты скажешь?" - спрашивает Мане
Пруста. Ему самому очень нравится эта живопись - она выполнена широко и
свободно, сверкающими красками. "Вообрази, - доверительно говорит он, - я
написал голову одним махом. После двух часов работы поглядел в мое маленькое
зеркальце, чтобы проверить сделанное[76 - Чтобы корректировать холст в процессе
работы, художники обычно проверяют его в зеркальном отражении - так легче
заметить ошибки.], - живопись смотрелась. И больше я к ней не прикасался".
Единственная досадная деталь: работая, Мане так торопился, что совершил
промашку: написал гитариста-левшу! Он заметил это позже.
Вот так-то! Неужели господа из жюри подымут руку на "Гитарреро" и "Портрет г-на
и г-жи Мане"? Ну, разумеется, нет. Мане отправляет обе картины в Салон.
Обжегшись на первой неудаче, он не может быть спокоен и сейчас. Его тревожат
слухи, а их день ото дня становится все больше. Поговаривают, будто жюри - на
этот раз оно состоит из людей, славящихся предельной непримиримостью, - поведет
себя крайне жестко и запретит выставляться многим кандидатам. Число кандидатов и
впрямь велико. Еще в 1839 году, то есть двадцать лет назад, Бальзак в "Пьере
Грассу" жаловался, что Салон заполонен плотной массой картин. "Нынче вместо
поединка перед вами свалка, вместо торжественной выставки - беспорядочный базар,
вместо отобранного - все целиком". Не все целиком, конечно, но количество
огромное. В XVIII столетии можно было насчитать две, ну три сотни выставлявшихся
художников; с тех пор их ряды десятикратно умножились. Революционный Салон 1848
года - Салон, где вообще не было жюри и куда были допущены все без исключения
желающие экспонироваться, показывал произведения более пяти тысяч художников.
Столь могучий прилив восстановил против себя представителей власти: академики
опасаются за состояние "здоровья" искусства; в этом году они будут так же
непреклонны, как и в 1859-м.
Пока решение жюри еще не обнародовано, Мане, чтобы хоть как-то обуздать
волнение, начинает писать обнаженную натуру, приступает к работе над "Испуганной
нимфой", сделав для нее несколько предварительных эскизов. Натурщицей служит
Сюзанна. Что до позы, то Мане берет за образец "Купающуюся Сусанну" Рубенса[77 -
Эта картина Рубенса утеряна, но существует гравюра Ворстермана. На это
"заимствование" впервые обратил внимание Charles Sterling ("Manet et Rubens" в
"L'Amour de l'Art", октябрь 1932 года). "Испуганная нимфа" принадлежит музею
Буэнос-Айреса.]. Он снова ограничивается методом, апробированным в картине
"Остров Сент-Уэн", то есть просто инверсией фигуры.
Итак, свершилось. Хотя жюри ведет себя сурово, как и предполагал кое-кто заранее
информированный, безжалостно отстраняя множество присланных работ, оба полотна
Мане приняты. Г-н и г-жа Мане ликуют. Сюзанна тоже. Радость захлестывает и
молодого живописца. Наконец-то он достиг цели!
Салон открывается 1 мая. Избранная публика сразу же заполняет Дворец
промышленности, где после Всемирной выставки устраивают экспозиции такого рода.
В этом году появилось нововведение - картины повешены в алфавитном порядке, по
имени авторов. Войдя в зал "М", Мане с неудовольствием констатирует, что его
картины загнали на самый верх. Но, невзирая на плохую развеску, его произведения
привлекают всеобщее внимание, особенно "Гитарреро"; картина встречена
единодушным одобрением. Живописность этой блестящей работы влечет и чарует
публику.
"Испанский гитарист", - говорит Антонен Пруст, - убивает все, что его окружает".
Он настолько все убивает, что отдано распоряжение перевесить его пониже. Так
публике удобнее будет им любоваться.
Решительно это успех, успех, о каком всегда мечтал Мане. Его обступают.
Поздравляют. Жмут руку. Прелестные губки шлют ему улыбки. Он в восторге, он
раскланивается и, опьяненный успехом, упивается похвалами. Не за горами то
время, когда к нему придет слава, богатство, великолепная мастерская и к ее
дверям каждую пятницу - а по пятницам принимают все "великосветские" художники -
будут тянуться вереницы экипажей. "Мане", "Эдуард Мане". Отныне он может
распрощаться с неизвестностью. В его ушах уже звучит гул будущей славы. Перед
ним открывается жизнь, о которой он мечтал.
Успех растет, крепнет. Дело доходит даже до того, что однажды в мастерскую на
улице Дуэ приходит делегация молодых художников. Отправившись в Салон вместе с
Феликсом Бракмоном и Фантен-Латуром - последний в этом году дебютировал во
Дворце промышленности, - молодые художники Альфонс Легро, Каролюс-Дюран и еще
два или три человека остановились перед "Гитарреро" как вкопанные. Им
показалось, что испанский музыкант "написан в необычной, новой манере", и они
решили незамедлительно "всем вместе отправиться к г-ну Мане"[78 - Fernand
Desnoyers. Le Salon des refuses.]. Мане польщен, он принимает делегацию
чрезвычайно любезно, подробно отвечает на любой вопрос, касающийся и его самого,
и "Гитарреро". Затем эти художники, в свою очередь, привели на улицу Дуэ тех
критиков, кто так или иначе защищает реализм Курбе, - Шанфлери, Закари Астрюка,
Кастаньяри, Фернана Денуайе и Дюранти - последний известен как автор "Несчастья
Генриетты Жерар" и вот уже пять лет выпускает газетку "Реализм", которой не
суждено существовать долго.
Все эти люди хотели бы, чтобы Мане присоединился к ним, чтобы он принимал
участие в их встречах, происходящих в пивной Мучеников на улице того же названия
- там собираются вокруг Курбе художники, критики и литераторы
антиконформистского толка.
Полноте! У Мане на этот счет иное мнение. Он, конечно же, ни за что не променяет
кафе Тортони и кафе Бад на прокуренные залы пивной Мучеников, где представители
парижской богемы, эти "странствующие рыцари кисти и пера, искатели бесконечного,
торговцы химерами, строители башен вавилонских"[79 - Firmin Maillard. Les
Derniers Bohemes.] горланят и жестикулируют, а вокруг снуют простоволосые
девицы, жалкие проститутки по кличке Титин, Мими Бретонка, Виноградная Гроздь
или Яичница-Глазунья. Они, несомненно, славные парни, эти ребята, хотя в их
манерах, поведении есть что-то настораживающее. Вот, например, Шанфлери - он
ведь сын простой галантерейщицы, раньше служил в книжной лавке, чего только не
начитался, но как некрасив: близорукий, лицо какое-то морщинистое, носит
совершенно невероятные костюмы шоколадных расцветок. Или Дюранти - поговаривают,
будто он внебрачный сын Мериме[80 - И напрасно.], - бедный, озлобленный, угрюмый
писатель, хоть он и гордец, но добивается от Министерства общенародного
образования денежного "поощрения литературе" в сумме ста пятидесяти или двухсот
франков. Фернан Денуайе - рыжий заморыш, разговаривающий прямо-таки замогильным
голосом, лыс, но усы торчат весьма заносчиво, и при всех, даже при Бодлере,
заявляет: "Есть только один поэт - и это я!" Спит Денуайе до пяти часов вечера,
живет как самый обыкновенный прихлебатель и повсюду таскает за собой Нуазетту,
кабацкую танцовщицу. Да, разумеется, все они очень славные, но присоединиться к
ним, поставить под удар свою репутацию, только что с таким трудом завоеванную,
приобщиться к среде, так несоответствующей его человеческим и художественным
устремлениям, - ну нет, слуга покорный! Ему вовсе не хочется, чтобы его
принимали за кого-то вроде таких вот "революционеров", которые, между прочим,
"почти открыто требуют поджечь Лувр"[81 - Статья Дюранти, которую цитирует в
"Истории импрессионизма" Джон Ревалд.], чтобы впоследствии и на него обрушился
гнев представителей официального искусства, критики и публики.
К тому же и сам Курбе не принадлежит к числу тех, кем Мане восхищается. Грубые,
просто мужицкие манеры, громкие крики этого тщеславного уроженца Франш-Конте:
"Гарсон, кружку пива мастеру из Орнана!" - чувствуется, что он "от земли", - все
это Мане шокирует.
Вождь реализма, несомненно, прослышал и об отказе Мане, и о мотивах этого
отказа. Курбе внимательнейшим образом изучил "Гитарреро" и сразу же углядел
здесь влияние испанцев, Веласкеса. Похвалы, расточаемые Мане посетителями пивной
Мучеников, пресекаются им с решительностью категоричной; громко, тоном
угрожающим и безапелляционным, с ярко выраженным тяжеловесным акцентом уроженца
Юры Курбе заявляет: "Не хватало только того, чтобы этот молодой человек
разделывал нас под Веласкеса!" Это злое замечание завистники - а они немедленно
появляются рядом с тем, кому сопутствует успех, - будут повторять направо и
налево.
Первого июля уязвленный Мане читает статью в "Gazette des Beaux-Arts", где
критик Леон Легранж, разбирая портрет г-на и г-жи Мане, честит автора на чем
свет: "Г-н и г-жа Мане должны были многократно проклинать тот день, когда этот
бездушный художник взял в руки кисти".
Но у Мане нет времени пережевывать оскорбительный отзыв. Третьего июля критик
официальной газеты империи "Moniteur universel" Теофиль Готье, великий Тео, в
восторге хвалит "Гитарреро": "Карамба! - восклицает он. - Вот "Гитарреро" -
такого не увидишь в Опера Комик, таким не украсишь виньеточку на обложке
сборника романсов; зато Веласкес дружески ему подмигнул бы, а Гойя попросил бы
огонька, чтобы раскурить свою "papelito"[82 - Papelito - самокрутка (испан.).].
Как он бренчит на гитаре, как распевает во все горло! Кажется, что мы и вправду
слышим все это. На этом славном испанце - "sombrero calanes"[83 - Шляпа с
загнутыми полями (испан.).], марсельская куртка и панталоны. Но увы! Короткие
штаны Фигаро носят только тореадоры и бандерильеро. Но эту уступку
цивилизованной моде искупают альпаргеты[84 - Народная испанская обувь,
сплетенная из пеньковой веревки.]. В этой фигуре, взятой в натураль
...Закладка в соц.сетях
