Жанр: Мемуары
Андрей миронов и я
...акетами, ящиками фруктов, вином, лекарствами и всякой всячиной.
Он сел рядом со мной, стал гладить по голове, говорить, какая я красивая, что он
меня вылечит, и мы поедем и плюнем на все. Притворным сиплым голосом я сообщала,
что у меня болит горло, может быть это даже дифтерит: ощущение такое, что в горле все
сшили иголками и нитками. Я театрально закашлялась, еще раз пробасила слово
"дифтерит", но он схватил ладонями мое лицо и впился в губы.
- Боже мой, - кричало все во мне, - сейчас явится Андрюшка, и тогда, страшно
подумать, начнется "последний день Помпеи". Я с силой оттащила его от себя, выскочила
из постели и совершенно здоровым звонким голосом заявила:
- Семенов, если бы мы встретились несколько лет назад... Я не хочу вас обидеть!
Вы же тонкий человек - неужели вы не понимаете? Поезжайте в Ленинград без меня!
Он резко встал и с преувеличенным пафосом, скрывая свою обиду и поражение,
проговорил, грассируя и вытянув руку, как Ильич:
- "Оптимизм воли, пессимизм разума, живое наблюдение, абстрактное мышление,
и к практике!" - Ленин.
Вышел вон из комнаты, и больше мы никогда не виделись.
Андрей был воодушевлен ролью Всеволода Вишневского. Матросня, гражданская
война, революция - все это бурное, самовольное, не знающее границ политическое
хулиганство находило отклик в его душе. Забронированный с детства страхом перед
матерью, шарканьем ножек, целованием ручек, нехлопаньем дверей лифта, здесь, в роли
Всеволода Вишневского, он наконец-то ощутил свою истинную сущность, которая до
этого прорывалась только в отношениях со мной да в некоторых ролях, где он отдыхал,
как в санатории, будучи самим собой.
Шармёр сразу стал душой нашей компании. Вечером после спектаклей мы
собирались у него на Котельнической набережной, и он всегда встречал нас в затертом
махровом полосатом халате, в домашних тапочках на босу ногу. Как соловьиные трели
разливался его мат, разливалась водка по стаканам - какие там рюмки! Он становился в
центр, якобы на сцену, доставал скрипку, на которой пытался играть в детстве, прижимал
ее подбородком и наканифоленным смычком начинал "скрипичный концерт". Он пел
песню своего детства и аккомпанировал себе на скрипке, вернее сказать - скрипел.
- Дети разных народов, мы мечтою о мире живем, в эти грозные годы мы за счастье
боро-о-о-о-о-о...
Это была очень высокая нота, он ее совсем не вытягивал, и если принять во
внимание полное отсутствие слуха, то все это вызывало смех. После этого Магистр
умолял поскрипеть на скрипочке мотивчик его любимой песенки:
"Тихо вокруг, только не спит барсук, яйца свои повесил на сук и тихо танцует
вокруг". Шармёр пытался доставить удовольствие Магистру, но в ноты этого ночного
вальса никак не попадал. Тогда кто-то предложил - хватит скрипеть, давайте куданибудь
поедем. Быстро одели Шармёра, пересчитали в карманах деньги и через минуту
мчались в такси на Ленинградский вокзал, В последнюю секунду вскочили на подножку
уходящего поезда. Завтра выходной - четверг - и почему бы молодым "джигитам"
вместе с женами не отправиться в северную столицу? Утром вышли на Невский. В
радостном возбуждении в кафе "Ленинградское", что на Невском, опохмелились
коньяком и кефиром, съели горячие сосиски и под лозунг Магистра - "Надо делать что
хочется и ни в чем себе не отказывать" - помчались в Царское Село. В екатерининском
дворце мы почти бегом пробежали все анфилады комнат, вышли на солнечный свет,
утопая в желтых листьях, походили вокруг лицея, подошли к памятнику Пушкину, вольно
сидящему на скамейке, Андрей остановился, шевельнул ногой пышный ворох... Казалось,
желтыми были не только листья - желтизна отражалась в воздухе, в небе, в наших
глазах... И разные формы этого желтого летали, летали вокруг нас.
- "Не дорого ценю я громкие слова..." - Андрей вспыхнул строчками Пушкина.
Потом были и "Желание славы" и "Я вас люблю, хоть я бешусь" и многое, многое другое.
Магистр и Шармёр с долей цинизма в душе и румяные от коньяка и воздуха дамы, стояли,
завороженные этой неправдой. Нет, это неправда, что он такой неподдельно искренний,
вдохновенный, непосредственный, беззащитный и... гениальный! Неправда, что к нему
вдруг слетелись все формы желтых листьев с территории Царского Села. Неправда, что
подул ветер и приподнял его над землей в золотом шуршащем облаке! Неправда! А если
правда, то это очень обидно.
Проголодались. Пришли на станцию. В палатке женщина-олигофрен продавала в
гремучих целлофановых пакетах, как точно определил Магистр, "подарки". Купили
"подарки" - в каждом по два яйца и два куска черного хлеба. Купили каждому по
чекушке. Вышли на трассу - ловить машину. Ловля машины всегда удавалась Магистру:
он обладал пугающей широтой - предлагал такую сумму денег, от которой ни один
шофер не мог отказаться. В этот раз поймали похоронный автобус, сели вокруг
несуществующего покойника и начали трапезу или "поминки" с чекушками, яйцами и
черным хлебом.
Вечером - прием у Кирилла Ласкари. Кирочка съехал с мансарды, женился на
очень-очень знаменитой артистке, годящейся ему в матери, и жил вместе с ней и ее
сыном, которого, если в него не очень внимательно вглядываться, можно было иногда
назвать и папой. Итак, все вместе они жили в одном из Дворов Достоевского в большой
квартире с роялем, и эта квартира вдруг напомнила мне Петровку, 22. Оказывается, как
необходимо получить в жизни - в любой форме - то, что отняли в детстве. Вечером мы
сели в "Стрелу", и она понесла нас в сторону Москвы.
Глава 33
ПОТЕРЯ РЕБЕНКА
Я беременна! У меня будет ребенок! - внутреннее ощущение такое, будто я
отправляюсь в счастливое путешествие. И никаких вам абортов! Все! Как мне ему об этом
сказать? Он сразу втянет меня на орбиту рассуждений о том, как это сложно... и что он
сам еще не знает... вроде он тоже не совсем взрослый... Или просто заорет: "Нет! Нет! Нам
еще рано!". Почему у меня все так сложно? - с этими мыслями я стояла в очереди за
селедочным маслом в "Кулинарии" ресторана "Прага".
Пошла пешком по Арбату. Улыбаюсь от умиления, что во мне зародилась жизнь, и
мы уже идем вдвоем по улице, пройдет лет десять, думаю я, и вокруг меня будет бегать
белобрысый парень с круглыми голубыми глазами, толстенький, а папа... о папе пока
думать не будем. Зачем нам отрицательные эмоции?
На Новинском бульваре у Девятинского переулка в новом, ужасающем по
архитектуре доме жил Червяк с женой и только что родившейся маленькой девочкой. По
этому радостному поводу мы приглашены в гости. Сидим за низким, модным тогда
столом. У Андрея - циклотема: он говорит только о Всеволоде Вишневском, которого
репетирует, потому что, когда он говорит, к нему приходит решение той или иной сцены,
озарение по поводу рисунка характера. Это его прием, он делает так всегда - проверяет
на зрителях свои соображения, идеи, всех втягивает в этот шланг под названием "У
времени в плену", и все, наперебой, участвуют, как будто им играть этот спектакль!
Напротив сидит его друг, Ворон, однокурсник, сбивает патетику темы язвительными
насмешками над Мироном, шуточками-издевками, циничным смешком. Андрей сразу
отводит глаза в сторону, в пол и... замолкает. Включаюсь, как всегда, я и посылаю
обратный удар, защищая крылом своего "птенца".
- Завидовать нехорошо! - говорю я вслух, глядя прямо в глаза Ворону. - Все эти
шуточки, издевки, подковырки - что-то, ох, не дружеского стиля! И означают полное
моральное и творческое бессилие. Никто не виноват, что тебя в театре Вахтангова не
завалили ролями. А будешь вести себя так оскорбительно - перестанут приглашать в
гости.
Посидела пять минут, довольная своей речью, и вышла в другую комнату. Мне стало
нехорошо. Села на диван, в темноте, и стала бороться с надвигающейся тошнотой. Вошел
Андрей:
- Что с тобой?
- Нет... ничего... просто посидеть хочется в темноте.
- Ты расстроилась? Что-то случилось?
- Нет...
- Я знаю, что-то случилось! Тюнечка, тебя кто-то обидел?
- Нет... Я беременна, меня тошнит, и поэтому я здесь сижу.
Не успела я подумать: сейчас разразится вой в форме: "Ой, нет, я не хочу!", как
увидела, что он со свойственной ему прыгучестью стал прыгать, чуть не касаясь потолка,
и кричать:
- Я счастлив! У меня будет ребенок! Как я счастлив! Все само решилось! -
Напрыгался, сел со мной рядом на диванчик и сказал: - Я знал, что природа не может
долго находиться в противоестественности, что-нибудь она придумает!
Я сидела в изумлении, прижав руки к груди, и думала: "А я-то как счастлива!
Никогда не знаешь, что от него ждать".
Нам нравилось обсуждать, какое имя мы дадим малютке.
- Абрамчик или Варфоломей, - смеялся Андрей, - я знаю - будет мальчик.
- Нет уж, пусть он будет Дрюсенок, - предлагала я.
- Или Тюнька, - добавлял он.
- Нет, Андрюшечка, именами родителей и предков детей называть нельзя: они
берут на себя всю их греховную карму. Ведь раньше детей называли по святцам - по
имени святого, который и будет всю жизнь охранять и защищать своего подопечного.
Единственное, что омрачало радость, - реакция матери, и он со дня на день
откладывал разговор с ней.
Мы ходили в Третьяковскую галерею, чтоб "напитать" ребенка красотой. Однажды
ему пришла в голову идея - читать малютке Пушкина. Он открыл книгу и выбрал
"Сказку о золотом петушке".
Поскольку в театре я перестала участвовать в спектаклях с танцами, поползли слухи,
что Егорова собралась рожать. Одна из "доброжелательниц" сообщила об этом по
телефону в очень тонкой, садистической форме Марии Владимировне, и начались
события, ради которых нас и соединил Бог.
После репетиции в театре меня просят к городскому телефону.
- Але, - и слышу голос Марии Владимировны:
- Таня, - говорит она очень спокойно и вежливо. - Вы не могли бы сейчас зайти
на Петровку. Мне хотелось бы с вами поговорить.
- Хорошо, я зайду, - говорю я, и у меня подкашиваются ноги. - Буду через 30
минут. До свидания.
Две подружки - Субтильная и Наташа - ждут меня в гримерной. Я сообщаю им с
ужасом:
- Звонила Мария Владимировна. Сейчас иду к ней. И почему я должна перед ней
отчитываться, когда моя родная мать обо мне ничего не знает?!
- Ты успокойся, ничего лишнего не говори, не дай себя спровоцировать, - говорит
Наташа, а Субтильная добавляет:
- У тебя васнецовские глаза, и серый волк вынесет вас сквозь лес в тридевятое
царство! Мы никуда не уходим - будем тебя здесь ждать.
На Петровке, 22 подхожу к двери с медной табличкой, на которой выгравировано с
одной общей большой "М" - Миронова и Менакер. Табличка, которой ни у кого больше
на дверях нет, всегда включает в сознание: "Внимание! Здесь живут очень важные люди!"
Это дорогой своеобразный психологический ярлык на "вещь", как теперь говорят -
лейблочка. Звоню в дверь - открывает Мария Владимировна. Она в голубом халате, на
голове - сооружение из бигуди, обтянутое сеточкой, что на языке символов означает -
плевала я на тебя, кто ты такая, чтобы я перед встречей с тобой переодевалась и
"раскручивалась".
- Раздевайтесь, - сказала она. Я разделась. Села на "свой" зеленый диван. Она
стояла напротив у буфета красного дерева.
- Мне сказали, что вы беременны. Это правда?
- Да. - Что вы собираетесь делать?
- Родить ребенка.
- Но вы знаете, что Андрей не может на вас жениться?
- Почему?
- Потому, что ему еще рано! Ему надо делать карьеру, а не заниматься детьми!
- Ну-у-у-у... Пушкину дети не помешали стать гением.
Тут ее передернуло, но она взяла себя в руки и произнесла:
- Вы знаете, что Андрей не хочет иметь детей?
- Я знаю, что он прыгал, прыгал от счастья, узнав об этом событии.
Тут она почти закричала:
- Вы обязаны сделать аборт!
- Мне мама не разрешает, - соврала я кротко.
По выражению лица Марии Владимировны я поняла, что мне надо быстро одеться и
ретироваться. В дверях попрощалась и, спускаясь вниз по ступенькам, услышала крик
глубоко обиженного человека:
- Имейте в виду - вы не получите ни копейки!
Я вышла на улицу, содрогаясь от холода, от беседы и от последней фразы, поймала
такси и поехала в театр, где меня ждали подружки.
А на Петровке за дверью с табличкой "Миронова и Менакер" происходило
следующее. Выкрикнув последнюю фразу о "копейках", она хлопнула дверью и осталась
в квартире наедине сама с собой. Сначала она воткнула ногти в подушечки ладоней,
подошла к окну, посмотрела, как я иду по двору, кинула мне вслед проклятья, взялась
было машинально рвать бигуди на голове, раздумала, подошла к буфету, налила себе
рюмку рябиновой, выпила и горько заплакала. Она рыдала так, как в детстве рыдала
маленькая Маруся по красному чемоданчику, который выбросила в окно и так смертельно
обидела ее этим Ритка Ямайкер. Она рыдала так, что ее целеустремленный нос покраснел,
разбух от слез и уже потерял бойцовский вид. Достала из шкафа накрахмаленный белый
платочек, но и он потерял форму, пропитавшись насквозь слезами - хоть выжимай! Она
села в изнеможении на диван и продолжала вздрагивать от рыданий - ведь у нее
отнимали любимого, единственного Андрюшу. Отнимают! Этот глагол "отнимают" и еще
что-то непроявленное терзало ее сознание, она никак не могла справиться с этим
терзанием и, упав на подушку, заснула отчаянным сном.
А во сне - стоит она на сцене, все сверкает, блестит, играет, на голове ее корона, а
на плечо накинуто волшебное блестящее одеяло. Ей рукоплещет зал, которому нет конца
и края, он безграничен, рукоплещут звезды и планеты, поскольку нет потолка, а есть -
небо. Она стоит, кланяется во все стороны, поднимает голову, кланяется небосводу и,
приложив руку к сердцу, благодарит луну, которая ради такого случая кивает ей своей
желтой головой. Неожиданно на сцену жизни падает с неба коляска с ребенком.
Раздаются аплодисменты. Зал в восторге кричит: "А-а-а-а-а!". Ребенок оказался очень
бойким, выскочил из своего гнезда, бросился к героине, сдернул с нее корону, нахлобучил
на свою голову и стал тащить ее волшебное одеяло на себя. Коляска самоходом поехала
на артистку и вытеснила ее со сцены. "Отдай одеяло!" - кричит она малютке. Но уже
поздно. Она, как Золушка, уже вне сцены, в пыльных углах кулис, в стареньком,
незаметном платье. Ее никто не видит. Ей никто не рукоплещет. Ее все забыли. А видят на
сцене ребенка в короне, с перекинутым через плечо волшебным одеялом, который громко
смеется. Она беззвучно кричит: "Он отнял у меня все! Власть, силу, славу! Меня никто не
будет любить, потому что теперь не я главная, а он!".
"Он займет мое место, - подумала она, проснувшись в слезах, - и надо сделать
все, чтобы этого не случилось!" Тут же зазвонил телефон. На ловца и зверь бежит. По ту
сторону провода болтливая знакомая принесла на хвосте новость: "Ой, летом была на юге,
в Гаграх, это такая сказка, единственное "но" - галька вместо песка, изныли все
подошвы ног. Кстати, видела каждый день на пляже вашу Таню... Андрюшину... очень
хорошая девочка, с хорошей фигуркой, все время смеется, вокруг ходил Юлиан Семенов".
У Марии Владимировны мгновенно щелкнул в голове включатель, и она сосредоточенно
уставилась в неведомую даль. Обработав информацию в своей мозговой лаборатории, она
с удовлетворением вздохнула. На следующий день ничего не подозревающий Андрей
открыл дверь с медной табличкой на Петровке, 22. Мама вышла из кухни опять же в
халате с мясорубкой в руках. Мясорубка была так накалена и пропитана агрессивностью
своей хозяйки, что казалось, сейчас откроет пулеметную очередь.
- Мама, что случилось? - испуганно спросил Андрей.
- Я всегда знала, что ты сволочь (сволочь это было своеобразным объяснением в
любви), но что до такой степени дурак, не предполагала! В кого? - завопила она.
- Да в чем дело, мама?
- В том, что этот ребенок не от тебя! А от Юлиана Семенова! - выпалила она. -
Вся Москва знает, кроме тебя! Ты что, хочешь стать посмешищем?
- Это неправда!
- Идиот! Именно это и правда! Кто на юге отказывается от романчика, да еще с
Семеновым! В кого ты такой идиот?!
Ночью Андрею снились кошмары. Он три раза скатывался с кровати под стол и
совершенно разбитый пришел на репетицию. После репетиции он ворвался ко мне на
Арбат с измученным лицом, у него тряслись руки:
- Ты должна немедленно, пока не поздно, сделать аборт!
- Что?
- Я тебе повторяю, - кричал он как невменяемый, - ты должна немедленно
сделать...
- Хватит! - оборвала его я.
- Завтра должна сделать! - продолжал он. - Иначе будет страшное.
- Не надо меня пугать, пожалуйста, что ты как с цепи сорвался?
- Ты в Гаграх с Семеновым, и ребенок не от меня... - еле выговорил он.
- Ты бредишь, не приходя в сознание. Я тебе рассказала все! Я тебе писала, хотела,
чтобы ты приехал. Да мы ни одной минуты там не были наедине, только когда плавали в
море. И всего лишь от того, что я ему нравилась и он мне нравился, я не могла
забеременеть. Люблю я одного тебя. И ты это знаешь. И меня ты знаешь и знаешь, что я
не умею притворяться. Неужели ты думаешь, что я способна на такое коварство и
низость?
- Нет! Вся Москва говорит об этом!
- Ерунда! Не вся Москва, а несколько сплетниц.
- Нет! Ты должна это сделать! - И он до боли сжал мне руку.
- Не смей делать мне больно! И слушай меня внимательно. На известном всем
"Титанике" везли мумию египетской прорицательницы очень древней династии
фараонов. Покой мумии охраняли священные амулеты с изображением бога Озириса с
надписью: "Очнись от своего обморока, в котором ты находишься, и один взгляд твоих
глаз восторжествует над любыми кознями против тебя". Саркофаг с мумией был
запечатан и охранялся. Один из помощников капитана поддался искушению и вскрыл
саркофаг. Он нарушил табу. "Титаник" пошел ко дну. И совсем не из-за айсберга!
Женщина, которая носит в себе ребенка, - тоже табу. С ней нельзя плохо обращаться. А
кто посмеет - пойдет ко дну. Очнись от обморока. У тебя гипноз неведения.
Я даже представить себе тогда не могла, что автором этого коварного сочинения
была его мать. Да и он тоже. Зазвенел входной звонок, кто-то из соседей открыл, и без
стука на пороге моей комнаты оказалась домработница Марии Владимировны Катя,
маленького роста, шепелявая в застиранном шерстяном красном платке. Юркнула в
комнату, быстро все оглядела и стала лопотать:
- Я... тута... меня Мария Владимировна послала... за Андрюшею и проверить, чисто
ли у тебя? Пыль-то небось есть.
- Кать, ты садись, может, чаю хочешь? - спросила я у нее.
- Нет, - сказала она, переминаясь с ноги на ногу в страшных ботинках. - Я не
могу задерживаться, а то мене влетит! Я его должна забрать.
- Забирай! Заверни во что-нибудь!
- Чаво?
- Ничаво! - передразнила я ее.
Андрей сидел красный, злой, вдруг встал и выпихнул бедную Катю за дверь,
матерясь, коленом в зад. Я мечтала только, чтобы он без крика и без рук скорее ушел.
Меня клонило в сон. Я положила голову на подушку, свернулась калачиком и закрыла
глаза, дав ему полную свободу выбора. Он схватил куртку и вылетел из квартиры.
С этого дня я поняла: ждать мне от "них" хорошего - нечего. Плетью обуха не
перешибешь! У меня в характере не просматривалась машина класса "Бульдозер", как у
Марии Владимировны, и я не владела такими приемами, как она. Я даже не знала о них.
Поэтому решила тихо уклониться в сторону. Мне даже пришла в голову мысль уехать! Но
куда? И, главное, на какие деньги? Ведь в театре я получала копейки. Атака началась с
другого фланга. Позвонила Цыпочка и милым голосом пригласила меня погулять -
совсем как в Питере, только тема другая.
- Танечка, - сказала она, улыбаясь, и на щеках появились обворожительные
ямочки. - Танечка, сделай аборт! Это необходимо. Тогда он на тебе женится!
Я всплеснула руками:
- Как вы могли догадаться, что я мечтаю выйти замуж за человека, который через
вас, как через посредника, предлагает мне убить своего ребенка?
- Это не он, то есть... я хотела сказать, почему так резко - убить?
- До свидания! - помахала я ручкой и зашагала по мокрому асфальту Арбата.
В театре на женском втором этаже навстречу мне шла Пельтцер и кричала:
- Ребенка захотела! Ты что - над ним издеваешься? Сделай аборт, твою мать! - и
задела по животу: как секретарь парторганизации имела на это право. Впрочем, не только
она - на женском этаже задевали по моему животу все, кому было не лень.
- Егорова! Тебя вызывает Чек. В кабинет! - сообщает помощник режиссера
Елизавета Абрамовна. Поднимаюсь на четвертый этаж - вхожу.
- Садись, Таня, - говорит он, поглаживая свою лысину. Притворно вздохнул и
начал: - Видишь ли, я хочу тебе посоветовать - сделай аборт! Сделай, и я тебе дам роль
Вертолетской!
Эта роль была эпизодом в дешевеньком спектакле "Женский монастырь".
- Вы знаете, что-то мне эта роль не очень нравится, - не успела я начать
торговаться, как открылась дверь, энергично вошла зеленоглазая Зина и, как милиционер,
спросила:
- Давайте разберемся! Что он тут тебе советует?
- Аборт советует сделать в обмен на роль Вертолетской.
Она обдала его презрительным взглядом и сказала:
- Не слушай никого. Пойдем отсюда. Рожай, я тебе помогу. - Взяла меня за руку и
вывела из кабинета.
Боевые действия закончились, наступила тишина. Малюсенький вовсю развивался, и
тема аборта перестала фигурировать. Начался новый этап в жизни. Андрея мотало в
разные стороны. Когда его приматывало ко мне на Арбат, он кидался в ноги: "Прости,
прости, я так тебя... вас люблю... я кретин!". Смотрел на часы, говорил, что малюсенькому
пора спать, на ходу сочинял колыбельную песенку, пел, а потом мы тихо сидели, пили чай
с малиновым вареньем, горел маленький свет, было уютно и тепло.
Когда я в вязаной фуфайке,
Чай разливая, к тебе льну,
То мир мне кажется Клондайком,
С которым я иду ко дну!
- Все будет хорошо, - говорил он. - Строится кооператив на улице Герцена, и в
конце концов мы будем там все жить в двухкомнатной квартире.
Однокурсница Маша Вертинская прислала мне в поддержку беременное платье,
прелестное - темно-зеленое в желтых мимозах. Мы с Андреем продолжали ездить в
гости, я всегда сидела поодаль, повернув глаза внутрь себя, а Андрей, смеясь, рассказывал
всем:
- Танечка надела это беременное платье на следующий день!
Он вдохновенно читал стихи, входил в новую роль отца и, встретив однажды на
улице красавицу Марию Васильевну Брунову, таинственно улыбаясь, сказал:
- У Танечки сейчас такой период - она вяжет. Какие прекрасные шали она вяжет и
как быстро! Хотите?
Вдруг все изменилось. На Петровке атака Андрея достигла апогея, мамой был
сделан укол в орган воли, и мама подожгла бикфордов шнур.
В Москве в артистической среде появилась некая Регина, с королевским именем и
душой прачки. Она работала в УПДК, была крайне нехороша собой, даже не так
нехороша, как что-то отвратительное лежало на ее лице. Она была стукачкой и
просочилась в кинотеатральную среду, одновременно ловя информацию и жениха.
Задаривала всех дорогими подарками, становясь таким образом желанной в каждом доме,
устраивала обеды со жратвой из своего посольско-дипломатического управления, с
блоками "Мальборо", за одну пачку которого не очень морально устойчивый гость мог ей
и отдаться. Не ведая того, она стала жертвой стратегии и тактики Марии Владимировны.
Однажды, получив дорогой подарок, Мария Владимировна сообразила, что сразу
может убить двух зайцев. Наполучить подарков на всю оставшуюся жизнь и
одновременно жахнуть в меня, беременную, ядром из Царь-пушки - свести Регину с
Андреем. Она намекала стукачке, что, мол, мечтает иметь такую невестку, и та
профессиональным жестом развешивала уши и ввозила в квартиру телеги презентов.
Приближался Новый год. Андрей пулеметной речью сообщил мне:
- Так, все меняется, сейчас ничего не могу тебе сказать, все в напряжении, время
покажет, а пока я исчезаю на неопределенное время.
Доброжелатели сообщили по телефону, что мама, папа, Андрей и стукачка будут
встречать семейный праздник на даче в Пахре.
31 декабря я нарядила елку, съела мандаринов под аккомпанемент воображения -
как они там расселись за столом, на даче, наливают шампанское, смеются надо мной, а
мама все приговаривает: "Она ни копейки не получит!". Мандарины оказались вкусные,
без косточек, а воображение - горькое. Легла в постель, почитала Цветаеву: "Враз обе
рученьки разжал - жизнь выпала копейкой ржавою!" - и заснула, не дождавшись
полуночи.
Утром приехала мама, я еле успела натянуть на себя широкий халат, чтобы она не
заметила мой живот. Она и не заметила. Навестил Миша Туровский с огромной сумкой
фруктов. Тут же я выскочила из комнаты в ванную, разрыдалась от добра, умылась и
вернулась назад.
Утром 2 января ко мне вошел совершенно незнакомый человек. Он был очень
статичен. Не раздеваясь прислонился к стене. Молчал. Я вглядывалась в искаженное, даже
нельзя сказать лицо - это была овальная плоскость, на которой, потеряв свои места,
метались уши, нос, брови, глаза, губы... Умные люди говорят, что самые страшные
болезни те, которые искажают человеческие лица. Я с трудом узнала Андрея. Передо
мной стоял тяжелобольной человек. Видно, "ядро из царь-пушки" сильно садануло его по
совести, и от взрывной волны с лица выскочили все черты и разбежались в разные
стороны.
- Я нарушил табу. Мне приходит конец. "Титаник" теперь неизбежно должен
пойти ко дну, - сказал он чужим, глухим голосом. - Зачем я это сделал? Почему я это
сделал?! Но уже поздно! Все свершилось! Этого мне никогда уже не переделать! -
кричал он в ужасе. Бросился к часам, стал неистово переводить стрелки назад, опустился
на стул. - Нет... ничего нельзя сделать. - Опять глухо сказал он. - Ты добрая, ты-то
меня простишь, я знаю... Бог мне не простит! И я себе этого не прощу и буду всю жизнь
жить с ощущением катастрофы в душе. Как ты выглядишь?! Ты белая, как скатерть! Одни
глаза на лице, ты так похудела. Что я наделал! Что я наделал! - рыдая, говорил он.
Мне его стало жаль, у меня разрывалось сердце, глядя, как разрывается сердце у
него.
- Не горюй ты так, - утешала я его. - Я на тебя не сержусь. Наверное, Богу так
угодно, чтобы мы страдали.
8 янв
...Закладка в соц.сетях
