Жанр: Мемуары
Андрей миронов и я
... мебели и к моему
носу - пыль! Стал укорять - ну как я могла так поступить, швырнуть артистку вдоль
коридора, надо быть сдержанней, теперь это заявление в месткоме, все об этом говорят.
- Ты со мной не общайся, - еле сдерживаясь, начала я, - если тебе так больно
делает местком. Общайся с этими сучками и низкопробными блядьми! Наверное, это твой
уровень.
Поймала его взгляд, брошенный на вазу, стоящую на шкафу, поняла, что сейчас
начнется дикая потасовка, и быстро-быстро сказала:
- Тихо, тихо, сейчас мне не до тебя! Иди, иди! До завтра! - И закрыла за ним
дверь.
Через неделю он скребся в мою гримерную в театре. У него было такое несчастное,
детское и виноватое лицо. Он так просил не обращать внимание на всю эту ерунду: они
все - женские угодники в дедушку Семена, а я хочу от него больше, чем он может дать.
Я не сдавалась и говорила:
- Я хочу элементарной порядочности и чтобы ты меня не провоцировал на
поступки, за которые мне приходится краснеть. Все! Кончено! - "Все! Кончено!" была
для него самая страшная фраза, и он, ловко выворачиваясь, повторил ее с другим
оттенком:
- Все! Кончено! Я жду тебя внизу, в раздевалке. Хватит! Я уезжаю сниматься.
Меня утвердили в фильм "Бриллиантовая рука". Режиссер - Гайдай.
Перед отъездом на съемки в Баку он как-то странно мялся, виновато смотрел и вдруг
признался:
- Танечка, у меня чесотка на нервной почве. - И стал показывать - чесал руки,
грудь, шею, как одержимый. - Ты не чешешься? - спросил он меня.
- Я? Нет!
- Да нет, ты тоже чешешься! Ты должна чесаться!
- Да не чешусь я! Что ты меня уговариваешь?
- В общем, мне выписали микстуру, - продолжал он. - Вот два флакона. Одним
мазаться утром, другим - вечером. Это - тебе. Вместе будем лечиться. Ты - здесь, я -
в Баку. Курс две недели. Как раз через две недели я прилечу. Мазать все тело
обязательно...
Я открыла пузырек - на меня пахнуло запахом огненной падали.
- Этим мазать тело?
- Да, да! - поспешил ответить Андрей. - Врач поставил диагноз - это нервноинфекционное.
Танечка, я тебя умоляю, иначе мы не выберемся из этой чесотки. Ведь
театр, костюмы... - И улетел.
Я ответственно два раза в день мазалась, задыхалась от зловонного запаха, и мне
казалось, что я не лечусь, а разлагаюсь заживо и обитаю в помойке. Звонил из Баку
Андрей, говорил, что у него все нормально, снимается и тоже, честное слово, мажется.
За мной ухаживал представитель из МИДа, красивый парень, звонил каждый день,
приглашал прокатиться на "Волге" в загородный ресторан, и я кусала локти от досады,
что вся пропитана "вшивой" жидкостью и свидание не может состояться.
Через две недели Андрей прилетел из Баку - загорелый, счастливый,
возбужденный... рассказывал о съемках, о сцене на корабле - "Весь покрытый зеленью,
абсолютно весь!", о Юрии Никулине, о Мордюковой и вдруг заявил:
- Больше мазаться не надо. От тебя так несет, что можно сдохнуть!
- Но ведь ты сам сказал, что надо лечиться!
- Танечка... прости, прости меня... я пошутил. Я ужасно ревную и поэтому на время
моего отъезда придумал эту историю! Ну прости...
Он обнял меня, всю пропитанную "вшивой" жидкостью, наверное, для изведения
насекомых у собак и кошек, и сказал:
- Теперь я спокоен, маленькая моя, я буду улетать ненадолго.
Глава 25
ВЫСОЦКИЙ И... ПОСЛЕДСТВИЯ...
Как хорошо летом в Москве! Летом, когда особенно ощущается нежность и
внимание к нам самой жизни - в тепле, в зеленых листьях и цветах, в долготе дня - в
субботу и воскресенье улицы почти пустые - все на дачах. Можно бродить по Москве
куда глаза глядят, наслаждаться тишиной, безлюдьем... Можно купить себе новое летнее
платьице, поехать загорать на пляж в Серебряный бор, купаться в Москве-реке... Можно
пройтись по пустым, прохладным залам Третьяковской галереи, постоять (в который раз!)
у "Боярыни Морозовой", заметить, что юродивый тоже воздел два перста, полюбоваться
ночами Куинджи, вспомнить, как он требовательно воспитывал в своих учениках ковкость
характера, перенести требование Куинджи в область своей жизни и с кислой грустью
обнаружить - ковкости-то и нет! Занервничать и пообещать себе в ближайшие дни эту
самую недостающую ковкость. Выйти на яркий солнечный свет, купить персик, съесть,
немытый, и отправиться в театр на спектакль.
Стоял август. Конец сезона. На носу премьера спектакля "Последний парад" по
пьесе А. Штейна. Все злые, раздражительные, как всегда перед отпуском. Молодые
артисты заняты в этом спектакле в танцах. Каждый день - батманы вверх, в сторону,
назад! Сутолока в пошивочном цехе - у артисток летящие шифоновые платья, у меня -
с талией под грудью, а-ля эпоха Директории, фиолетового цвета, расшитое блестками
Андрей то и дело улетает на съемки "Бриллиантовой руки", видимся мы редко, а
последние три дня он в Москве, но куда-то исчез.
День премьеры; последние штрихи грима, волнение бодрящее и звонки, звонки,
звонки... на сцену! Открывается дверь в гримерную, и появляются два лица - Андрей и
Магистр. Андрей включает обворожительную улыбку, окидывает меня взглядом с головы
до ног и со смешком произносит:
- Тюнечка, ты Наташа Ростова, доведенная до абсурда!
Я не могу не улыбнуться ему в ответ и не могу не засмеяться, хотя точно знаю, что
синдром дедушки Семена эксплуатировался все три дня, да и он ничего не может скрыть,
по нему видно, что рыльце в пуху, но, изо всех сил сдерживая радость от его присутствия,
строго произношу:
- Я очень волновалась. Можно было позвонить!
Он тут же исчезает, чтобы не продолжать тему, я выхожу из гримерной и
мимоходом беру на понт Магистра:
- Вы не забыли закрыть окна на даче?
- Все закрыли, Татьяна Николаевна, и окна, и двери! - проговорился "умница"
Магистр.
"Не бери в голову", - говорю я себе, шагая широкими шагами на сцену. "Легче,
легче, легче".
В зрительном зале вместе со зрителями сидел весь художественный совет. Театр
набит до отказа. В этом спектакле исполнялись песни Высоцкого. Во время спектакля мы
все смотрели в зал на знаменитого барда. Запрещенный, дерзкий, смелый, гениальный,
потрясающий своими экстравагантными поступками, он сидел в зале один, сиротливо,
казался совсем мальчишкой и как-то странно слушал свои песни не в своем исполнении.
Финал. Занавес. Аплодисменты. Все участники, разгримировавшись, поднимаются в
малый репетиционный зал, где накрыт длинный стол - отметить премьеру и конец
сезона. Разоблаченный мною Миронов стоит рядом с Папановым. Они острят, улыбаются,
и, проходя мимо него, уже заряженная конфликтом, я вызывающе ему бросаю:
- Врать нехорошо!
А цензор продолжает трепаться: "Не бери в голову" "Ну не могу я, - шепотом
отвечаю ему. - Мне обидно!" Желание безраздельно властвовать над ним, привязать
веревками к себе смешивалось с бессознательным желанием бежать! Бежать! Я
становлюсь зависимой от него, как наркоман или алкоголик, и он постоянно раздражает в
моем мозгу точку ада. И я там плаваю в кипятке, надо вырваться!
Наполнялись бокалы, говорились тосты, а я, хлебая Шампанское, посыпала свою
раночку присыпочкой: "Ничего, ничего, через три дня я уезжаю с группой артистов в
Польшу. На месяц. Обслуживать войска Советской Армии - играть для них концерты".
Магистр поставил со мной в роли отрывок из "Шторма" Билль-Белоцерковского, где я
играю спекулянтку. Одновременно в моей голове зрели варианты ответных боевых
действий. Например, уехать и даже не проститься с ним или из дверей уходящего поезда
прокричать: "Наступит время, когда спать будет с кем, а просыпаться не с кем!" Что
имеем - не храним, потерявши - плачем! Или сбежать с кем-нибудь ему назло, чтобы
он почувствовал, как больно... тоже мне, Самсон, подумала я, взяла вилку, воткнула в
ветчину и встретила его взгляд - ох, этот хитрый взгляд, якобы умоляющий о пощаде!
Стол постепенно становился растерзанным и пустым. Было поздно, остались самые
крепкие. Высоцкий взял гитару, сел поодаль и запел:
И когда наши кони устанут
Под нами скакать,
И когда наши девушки сменят
Шинели на платьица
Вокруг него образовался круг артистов. Я взяла свой стул и села неподалеку. Он
впился в меня глазами и вместе со стулом подвинулся к моему стулу. Ударил по струнам:
В желтой, жаркой Африке,
В центральной ее части
Как-то вдруг вне графика
Случилося несчастье
Он еще раз вместе со стулом подвинулся ко мне и хрипло продолжал:
Слон сказал, не разобрав -
Видно, быть потопу
В общем так, один жираф
Влюбился в антилопу
Брякнул по струнам. Встал. Налил водки. Выпил. Налил бокал шампанского -
протянул мне. Опять ударил по струнам и новая песня - глядя мне в глаза:
Когда вода всемирного потопа-а-а-а-а
Вернулась вновь в границы берегов,
Из пены уходящего потока-а-а-а-а-а
На сушу тихо выбралась любовь
Мой цензор был во хмелю и крепко спал, и я без руля и без ветрил бросилась в
"поток" под названием "Высоцкий". Он это чувствовал, у нас произошло сцепление. В
недрах моего сознания оно называлось таким знакомым словом "месть"! Но месть
унижает, поэтому месть вышла на поверхность в милом словосочетании: ах, как он мне
нравится! Какого рода сцепление было у Высоцкого, мне не дано знать, скорее всего это
было вечное одиночество. Затылком я чувствовала пронзительный взгляд Андрея,
смешанный с уже закипевшим в нем бешенством. В этом небольшом зале летали
невидимые огненные стрелы, вспыхивали невидимые молнии - напряжение было такое,
как во время грозы. Своим рычащим и хриплым голосом, впиваясь в мои зрачки,
Высоцкий продолжал:
Только чувству, словно кораблю,
Долго оставаться на плаву
Прежде, чем узнать, что я люблю -
То же, что дышу или живу
И много будет странствий и скитаний.
Страна любви - великая страна
И с рыцарей своих в дни испытаний
Все строже станет спрашивать она
Я сидела, улыбаясь, в малиновой юбке, в белой кофточке, как во сне, раскачиваясь
на стуле, с остатками шампанского в прозрачном бокале. Вдруг я услышала голос, самый
главный голос в жизни, и, не подозревая, что песня становится явью и наступают "дни
испытаний", улыбнулась на его слова:
- Идем скорей, на минуточку, мне нужно кое-что тебе показать. Это очень важно!
Я встала, поставила бокал на стол и пошла за Андреем. Мы вышли в темный
коридор, свернули налево, прошли несколько шагов в глубину. Не успела я открыть рот,
чтобы спросить, куда он меня ведет, как мой рыцарь врезал мне... Из носа хлынула кровь
на мою белую кофточку. "И с рыцарей своих в дни испытаний все будет строже
спрашивать она", - пронесся в моей голове шлейф песни.
Из носа лился поток теплой крови, я закинула назад голову, руки становились
липкими. Мы оба были очень испуганы, молчали и только два платка, - его и мой, и две
руки встречались на территории моего разбуженного лица. Потому что нос, если читать
наоборот, получается - сон. Я была во сне, я крепко спала и только как сомнамбула
автоматически ходила в театр, считая это наваждение - целью жизни: спала, не видя себя
со стороны, не понимая, не видя ни его, ни людей, которые меня окружали, - только
очертания их плавали в мутной воде бытия. Они тоже спали. Поэтому удар в нос - сон,
разбудил мое сознание, и, чувствуя губами на вкус соленую кровь, я вдруг увидела себя
непроходимой обезьяной, у которой из башки выскакивали только два слова: "любить,
отомстить, любить, отомстить". И увидела его - закомплексованная жертва, несчастный
маленький ребенок, у которого разрывается сердце от страха перед жизнью,
одиночеством, предательством.
Таинственными путями по колосникам Андрей провел меня на мужскую сторону, в
туалет, посадил на стул, мочил платок холодной водой, прикладывал к носу. Кровь
остановилась. Не произнеся ни слова, мы незаметно вышли из театра. Светало.
На Петровке он отрешенно предложил мне:
- Попьем кофейку?
Стал варить кофе. Телефонный звонок в пять утра. Звонит актриса и сообщает, что
после банкета, на рассвете, решила прийти к нему и отдаться.
- Ну что ж, раз решила, приходи отдавайся, - сказал он и засмеялся. У меня -
ноющая боль от удара. Сижу с холодным мокрым полотенцем на переносице, закинув
голову назад. От его слов "Прости меня, прости... я не хотел..." хочу плакать. "Пьем
кофейку" по глоточку. Он смотрит на меня испытующим любящим взглядом, и в глубине
зрачков таится ирония по поводу такой бурной драматургии, произошедшей с нами в ту
ночь.
Звонок в дверь. Андрей открывает. В лучах солнца стоит хорошенькая артистка,
делает два шага, переступает через порог, смело направляется к комнате - отдаваться,
видит меня и с диким воплем вылетает из квартиры. И еще долго слышен стук каблуков
- нервно мчались вниз по лестнице полные ножки. Андрей тихо смеется, осторожно
глядя на меня:
Пришла отдаться на рассвете,
Когда мирно спали дети ..
- Тюнечка, хочешь еще кофе? Я очень нервничаю. Я совершенно себя не знаю. . Я
теряю контроль, когда вижу, что ты... "Земфира не верна!" Ты помнишь, чем это все
кончается?
- Помню: "Тогда старик, приближась, рек: "Оставь нас, гордый человек!" Ну что
еще можно сказать на это хулиганство из подворотни?
- Нет! Нет, нет! Танечка!
- Нет? Хочешь я тебе тоже врежу? Вазой, но только не в темноте, а при утреннем
свете, и сверну тебе твой длинный нос набок, так, что тебя никто никогда не возьмет в
кино... Ишь, ручонки шаловливые!
От моих слов проку было мало: что сделаешь с генетикой, если не задаться целью
изменить ее, а изменить ее можно, потому что она всего лишь множительный аппарат,
механизм тиражирования. Мы и пришли в этот мир для изменения ее. Загадка в
смысловом поле, которое передается по наследству, в пресловутых ДНК. Но для этого
надо очнуться, проснуться и велеть своему серому веществу начать искать смысл. В
противном случае происходит тиражирование генетики в виде гремучей смеси, как у
нашего героя, - страсть к рукоприкладству прадеда Ивана из Тамбовской губернии плюс
страсть к волокитству деда Семена из Питера. А мой нос - стрелочник. Вывод один -
использовать по назначению свои мозговые ресурсы.
- Нос распух, - констатировал Андрей как врач, снимая с лица мокрое полотенце,
- появилась маленькая горбинка с маленьким шрамом.
На его правой руке, на косточке среднего пальца, как печать, зиял точно такой же
шрам.
Несколько часов поспали, проснулись и услышали по радио: советские танки вошли
в Прагу.
- Танька! Танки в Праге! - кричал Андрей. - Это подлость! Это не страна, а
держиморда! Мало им того, что они тут всех пересажали и переубивали, теперь там
примутся! Это наглый захват! Сиди тихо - я поймаю "Свободу"!
Я сидела тихо, "Свободу" глушили, иногда доносились обрывки фраз: перестрелки...
посадки... кровь...
Вечером неслись по Немировича-Данченко в квартиру Энгельса - там была уже вся
Москва. Все орали, перебивая друг друга, спорили, проклинали... Кто-то обратил на меня
внимание и, скользнув по носу, спросил:
- Таньк, что это с тобой?
- В ванной упала, - ответила я клишированной фразой, которой пользовались все
побитые в театре и которая всегда вызывала ехидную улыбку вопрошающего.
- Почему ты не возмущаешься? - кричал мне в лицо Андрей.
- Потому что мое возмущение исчерпано этой ночью!
Андрей читал Пастернака:
Мы были музыкой во льду.
Я говорю про ту среду,
С которой я имел в виду
Сойти со сцены и сойду!
Уезжаю в Польшу. Андрей собирает меня в дорогу. Накупил двадцать плиток
английского шоколада, английский чай, заглянул в мою сумку:
- Таня, почему у тебя всегда такой бардак в сумке?
- А что там такое?
- Посмотри! - заявил он осуждающе и стал выкладывать на стол маленькую
иконку Николая Чудотворца, красные бусы, маленькое изображение Будды из белого
фарфора, старинную серебряную стопочку, украшенную эмалью, в кожаном чехле,
камешек...
- Что это за камень?
- Не трогай, это из Риги!
Ножницы, носовой платок, губная помада, три авторучки, записная книжка,
расческа, лак для ногтей, два грецких ореха, колокольчик, маленькое зеркальце,
компактная пудра, срезанные и увядшие кожицы от свеклы...
- А это что? - с ужасом спросил Андрей?
- Это кожа свеклы - естественные румяна, щечки подкрашивать. Гуталин я
оставила дома.
- Зачем гуталин?
- Красить ресницы. Очень стойкое средство, - сказала я, осторожно дотрагиваясь
до своей новой горбинки на носу. Больно. Он продолжал вынимать использованные
билеты на троллейбус, конфеты "Грильяж" с белочкой, два портрета Махатм с
бездонными глазами, цилиндрической формы янтарь - на счастье, божия коровка в виде
брошки, пилочка для ногтей, маленькая лупа - разглядывать линии судьбы на ладони,
кусочек магнита, две булавки, фантики и, наконец, надкушенная молодая морковка с
зеленым хвостом. Андрей покачал с укоризною головой и направился в ванную с сумкой
мыть подкладку.
- У меня нос болит! Не делай мне замечаний! - крикнула ему вдогонку. Взяла из
горы содержимого морковь, тяжело и прерывисто вздохнула, швырнула ее обратно на
стол и закрыла глаза. Услышав льющуюся из ванной воду, встала и подошла к зеркалу.
- Ну и рожа - переносица распухла, шрам затянулся коркой в виде коричневой
галочки! Протест, внутренний вопль - пропа-а-а-да-а-а-аю-ю-ю-ю! аю-аю-аю-аю-аю-аю!
- вытолкнулся из меня потоком слез, а внутри, как в горах с эхом, кто-то, вероятно другцензор,
на разные голоса кричал: все меняй-яй-яй-яй-яй-яй! или сама меняйся яйся-яйсяяйся-яйся-яйся-яйся!
- Я даже не знаю, с чего начать?! - неведомо кого вопрошала я.
- Маленькая моя, прежде всего не плачь, - как ответ на вопрос услышала я рядом
его мягкий голос. - Пойдем, я тебя помою.
В ванной он намылил мочалку и так же тщательно, как свою машину, тер мне плечи,
шею, руки.
- Осторожно, нос! - взвизгивала я, уклоняясь, чтобы на шрам в виде коричневой
галочки не попала вода. А он кричал с той же степенью возмущения, что и три дня назад:
- Танки в Праге! Вот суки! Нет! Среди бела дня выпустить танки на улицы, как
будто это троллейбусы! Сссуки!
- Я то здесь при чем? Ты мне в антисоветском экстазе руки не оторви!
ФИГАРО И СЕРГЕЙ ИВАНОВИЧ ИЗ КГБ
Польша. Шарм польского языка с шипящими, красивые польки, услужливые,
элегантные поляки... Варшава, костелы, сердце Шопена. Целый месяц колесили по частям
Советской Армии, и вот она, Варшава, восставшая из послевоенных руин. Костел в районе
Старого Мяста, подъезжает черный лимузин, из него в красной мантии выходит кардинал
Вышинский под экзальтированные крики католиков, заполнивших всю площадь.
Постоянно преследует мелодия полонеза. Политуправление, расположенное в Варшаве,
внесло коррективы в программу концерта - изъяло мой отрывок из пьесы "Шторм", так
как этот отрывок порочит моральный облик советского человека. В результате решения
этих болванов и перестраховщиков я оказалась свободна и предоставлена самой себе всю
неделю! На встрече с актерами я познакомилась с актрисой маленького модного театра
Иреной, тоже с бантом. Все время мы с ней на ее маленькой машинке ездили по Варшаве,
каждый вечер смотрели спектакли, допоздна сидели в актерском кафе, читали стихи
Адама Мицкевича, кто-нибудь обязательно играл на рояле, а потом ночью, возвращаясь в
Дом офицеров, я просила непременно проехать мимо сердца Шопена. Выходила, стояла
под ночным небом, и польские актеры, целуя мне ручки, говорили с твердым "ч":
- Таня, ты романтичка!
После этого "романтичка" входила в комнату Дома офицеров, где расположились на
раскладушках все подряд - и артисты, и артистки, и с восторгом, захлебываясь,
рассказывала, в каком театре я была, что смотрела, где ужинала, чем вызывала черную
зависть всех присутствующих. Несколько актеров воспользовались ситуацией и стали
"шить" дело. Они объявили мне бойкот за неприличное поведение, инициатором этого
неискусного шитья была Инженю. Стиль общества и личные качества совпадали, и под их
диктовку можно было непринужденно облить соперницу грязью, накатать "телегу" и тем
самым сразу убить двух зайцев: свести личные счеты и "послужить Отечеству". Я
понимала, что за моей спиной точатся ножи, но впечатления от Варшавы, от
божественных звуков органов в костелах, от избытка дружелюбия и внимания польских
друзей, ощущение, что наконец-то в моем чемодане лежат прекрасные вещи, одна другой
лучше, - я уже представляла, как надену их в Москве, - все это анестезировало мою
тревогу и подозрения. И вот, махнув рукой Варшаве, я оказалась в Москве.
Осень. Мы на Воробьевых горах. Просто гуляем. Поднимается ветер - желтые
листья летят над Москвой, над нашими головами. Воздух свежий, морозный.
- Мы с тобой здесь как Герцен и Огарев... - говорит Андрей.
- Тут они клялись в вечной дружбе, - отвечаю я, беру его теснее под руку, он
прижимает локтем мою руку и обнимает так крепко, что мое лицо оказывается лежащим и
сплющенным на его пальто. Я задыхаюсь, а он шепчет, потому что боится сказать вслух:
- Я так безумно без тебя скучал. Тюня, я не должен тебе этого говорить... всю
неделю, с тех пор, как я прилетел со съемок... перед твоим возвращением, я каждый день,
как дурак, ходил и смотрел на твои окна. Иногда мы приходили вместе с Червяком.
Сидели во дворе, в детской песочнице и смотрели.
На открытии сезона Чек объявил, что приступает к репетициям пьесы Бомарше
"Женитьба Фигаро". Чек, как, впрочем, и все его поколение, великолепно владел
искусством манипуляции людьми. На досуге, проводя рукой по лысине - жест этот
означал озадаченность, - он перебирал в голове фамилии артистов, тасуя их как карты и
рисуя для себя заманчивые возможности в том или ином варианте банками пить их кровь.
Наконец, вывесили распределение ролей. Фигаро - Миронов, Сюзанна - фаворитка
Чека, а я - во втором составе, и остальные роли - все по два состава, и понятно, что
наступает золотое время репетиций, интриг, мести и сведения счетов.
Моцарт:
Мне день и ночь покоя не дает
Мой черный человек. За мною всюду
Как тень он гонится...
Сальери:
И, полно! что за страх ребячий?
Рассей пустую думу. Бомарше
Говаривал мне: "Слушай, брат Сальери,
Как мысли черные к тебе придут,
Откупори шампанского бутылку
Иль перечти "Женитьбу Фигаро".
Свободными вечерами мы забирались с ногами на диван, открывался невидимый
занавес и - о, эти интимные репетиции! Андрей галопом скакал по страницам, читая за
Фигаро, а я за всех остальных - за Сюзанну, Графа, Керубино, Графиню, Бартоло,
Марселину. Карандашом Андрей отмечал главные места, психологические повороты,
выстраивал партитуру роли.
- Попьем кофейку? - вдруг срывался он с места, чтобы встряхнуться, и,
отхлебывая из чашки кофе, в который раз повторял монолог Фигаро из последнего акта:
"О, женщина! Женщина! Женщина! Создание слабое и коварное..."
Через несколько дней он мне выговаривал:
- Таня, ну почему ты не можешь сделать ни одного движения, чтобы за тобой не
тянулся кошмарный шлейф. В театре только и говорят о твоем поведении в Польше! Что
ты там натворила?
- Что я натворила? Как обычно, выделилась! Вместо концертов, которые они
играли, меня освободили от "Шторма", я ходила в театры, каталась по Варшаве,
проводила время в актерских кафе. Самое плохое это то, что я об этом рассказывала... А
одна артистка, тебе небезызвестная, кипит злобой и любой ценой хочет отомстить и тебе,
и мне сразу. Это ее работа. Тебе надо быть разборчивее... Бабы - это твоя ахиллесова
пята. Мне из политуправления города Москвы прислали приглашение, чтобы я туда
явилась на разборки.
- И ты была?
- Естественно, нет. Разорвала и выбросила в мусорное ведро. Не смотри на меня
выпученными глазами и не шей мне шлейфы.
Раздался телефонный звонок. Андрей поднял трубку.
- Але... - На его лице появилось страдание. - Да... Можно. Когда? Хорошо. До
свидания, - сказал он упавшим голосом.
Страшное предчувствие стукнуло в сердце. "Господи, это уже не в первый раз! -
пронеслось в голове. - С кем он разговаривает таким телеграфным языком? И это
страдание на лице? Я уже это видела".
Вдруг резко к нему обратилась:
- Андрей, кто тебе звонил? - В интонации вопроса вспыхнул ответ. Мы молча
смотрели друг другу в глаза, и от понимания случившегося зрачки расширились от ужаса.
Кофе кончился, почему-то достали из холодильника молоко, положили в пиалу варенье, и
он, громко отхлебывая из чашки молоко, тихо рассказывал:
- Весной мы с Бодей гуляли у тебя на кружке возле Спасо-Хауз. Навстречу вышли
барышни, как оказалось, дочери посла, стали валять дурака, я - на английском, Бодя
юродствовал по-русски. Они пригласили нас к себе в сад. Мы даже не зашли в здание,
просто гуляли в саду. Мы не сообразили, что это уже американская территория! Потом
позвонили из КГБ. Сергей Иванович.
Он громко отхлебнул молоко из чашки, звук был такой, как будто молоко рыдало.
Закурил.
- Встретились с Сергеем Иванычем, - произнес Андрей с отвращением. - Он мне
объяснил, что мы с Бодей совершили преступление - перешли государственную границу,
и если я хочу избежать наказания, то должен служить родине, помогать органам в их
опасной и трудной работе, в общем помогать...
- Чем помогать? - спросила я.
- Что ты, не понимаешь? Помогать. И все время помогать. А если я откажусь... -
глотками сдерживая рыдания, продолжал он с огромными паузами. - Если я откажусь...
все! Моя карьера рухнет! Они не дадут мне ни играть, ни сниматься в кино. Они очень
сильные.
Он громко отхлебнул из чашки молоко - опять, казалось, молоко рыдало. Съел
ложку варенья. Тикали часы так, как будто молотом били по голове.
"Мама права, - думала я, глядя в одну точку. - Самое страшное - это КГБ. Если
они сами не могут себе помочь, чем им может артист помочь? Что они от него хотят?
План аэродрома? Внуково? Или Домодедово? Помогать! Давать бесплатные концерты на
Лубянке или политзаключенным, которые, как говорят, томятся в подземных камерах,
расположенных от Желтого дома до Манежа. Чем он может им помогать! Строчить
"телеги" на кого-нибудь? Никогда в жизни
...Закладка в соц.сетях
