Жанр: Мемуары
Андрей миронов и я
...бовь - она всегда жива. Ты должна
знать это и понять, почему я тебе посвятил последний спектакль". Я слышу по
транзистору песню, как тогда, когда устраивали свадьбу и танцевали в снегу. Звучит как
будто издалека:
Из-за вас, моя черешня,
Ссорюсь я с приятелем.
До чего же климат здешний
На любовь влиятелен!
Мы несемся в валенках почти голые по саду в полечке.
Очнулась я не в постели. Я стояла в большой комнате, два кресла были повернуты к
камину. Удивилась тому, что я стою, на ощупь добрела до кровати и канула в сон. Утром
я почти забыла про видение, но подошла к камину - там пепел от прогоревших дров, а
камин-то я не топила. Оделась, с ощущением обострившейся ностальгии по прошлому
вышла в сад. Там на белом снегу все вытоптано! Как будто мы и впрямь ночью, не во сне,
танцевали полечку.
Начинается предвыборная кампания 1996 года. У Марьи очень сильно развито
чувство гражданственности. Она болеет за Россию, страдает, ведь она помнит
дореволюционное время, когда все ломилось, начиная от продуктов и кончая "мозгами",
которыми всегда была так богата наша родина.
- А теперь что? - говорит она. - Как говорят в Думе: "Ни о чем не подчеркивает
и не играет значения!" Ведь выбрали президента первый раз после Василия Темного и
ссут против ветра! Так ведь и глаза может выжечь!
Неожиданно для всех Ельцин полетел в Чечню. И неожиданно для Марии
Владимировны раздался звонок в ее дверь. Она, как обычно, в халате, в сеточке, варила
постный суп рататуйчик. Шлеп, шлеп к дверям. На пороге - жена президента Наина
Иосифовна.
- Мария Владимировна, извините, что я без звонка. Борис Николаевич улетел
внезапно, ничего не сказал, я очень волнуюсь.
Сели с Наиной Иосифовной за стол на кухне. Марья поставила серебряные рюмки,
рябиновую, налила супчику, поели, выпили, поговорили, душу отвели. Потом еще налили
- и супчику, и рябиновой.
- Только мне без сметанки, - попросила Наина Иосифовна. - Я со сметаной вкуса
не чувствую.
Мария. Владимировна - умная - отвела все мысли жены президента от Чечни. Тут
и охрана звонит - мол, прилетел! Простились они как лучшие подруги - приникли
сердцем друг к другу за эти два часа.
- Какая же она умница, - говорила после встречи мне Марья. - Как скромно
одета, как просто себя ведет, и главное для нее не она сама, а человек, который сидит
напротив. Это настоящая высота!
В октябре месяце Марья мне сообщила: "Едем на открытие театра имени Андрея
Миронова в Санкт-Петербург. Рудольф Фурманов сделал этот театр. Вот, Таня, не в
Москве, а в Петербурге!"
И вот мы на Ленинградском вокзале с сопровождающим. Он провожает нас до
вагона и вручает билеты - мне и Марье. Я разворачиваю билет, а там написано
"Миронова Татьяна". Она смотрит на мою реакцию искоса, испытующе. Я делаю
бесстрастное лицо, а сама думаю: что же она за такая озорница? Удочерила она меня или
женила? Вот в чем вопрос! Ложимся спать в двухместном купе. Я не взяла ночную
рубашку, потому что она не вошла в сумку. - - Голыми спят только проститутки! -
комментирует она.
Я пью снотворное.
- Что вы пьете?
- Как будто вы не знаете? Снотворное. Я же никогда не сплю.
На ночь она молится полушепотом, а утром мне заявляет:
- У вас свиной сон! Вы так дрыхли!
На перроне нас встречает с цветами городской сумасшедший Рудольф Фурманов. И
вот мы в "Астории". В той "Астории", в которой она 30 лет назад запрещала жить нам с
Андрюшей. Городской сумасшедший Фурманов устроил нам все бесплатно - и
гостиницу, и завтраки, и обеды! Вечером открытие театра - будет весь театральный
Петербург и Москва. Фурманов - взлохмаченный, с безумными глазами, на лице кожа да
кости от усталости, рукава пиджака, если его можно так назвать, полностью закрывают
кисти рук. Он сидит на стуле и кричит:
- Вы должны говорить только обо мне на вечере. Потому что я жизнь свою
положил на этот театр (при этом он еще шепелявит и не выговаривает ни одной буквы),
посмотрите, на кого я похож! Говорите только обо мне!
- Вы сумасшедший! - говорит ему Мария Владимировна.
- Да, сумасшедший! Но я построил театр имени Андрея и сделал вам гостиницу
бесплатно, и завтраки, и обеды! - стал махать рукавами пиджака без кистей рук и
выскочил вон. Потом вбежал и крикнул:
- Вам еще будет машина каждый день, в любую сторону, говорите только обо мне!
Мария Владимировна облюбовала себе кресло в углу, села, задумалась, а я пошла
пока в другую комнату посмотреть, где мы будем спать. О боже! Две кровати рядом с
тумбочками, будем спать как муж и жена. Вошла в гостиную, где, задумавшись, сидела
Марья.
- Вы должны дать ему в морду! - приказным тоном сказала она мне.
- За что?
- Вы должны ему набить морду и должны с ним драться! Андрей бы дрался!
- Да это уж непременно! - сказала я. - Но тогда не будет открытия театра. Я
знаю, что вам не понравилось - вас задели бесплатные обеды и завтраки! Платите!
Только вам всей жизни не хватит расплатиться. Это же "Астория", здесь все на доллары.
- И быстренько врубила ей ящик с мультфильмами. Там прыгали зайчики, белочки,
грибочки. Она немедленно перестроилась с хулиганства на умиление.
"На Петроградской стороне, Большой проспект, дом 75/35, семнадцатого октября в
19 часов состоялось торжественное открытие театра "Театр русской антрепризы имени
Андрея Миронова". В воздух "бросала чепчики" вся верхушка санкт-петербургского
общества. В честь веселого, вдохновенного и на удивление родного всем артиста.
Состоялся концерт. А перед началом действия в фойе - галерея портретов Андрея в
ролях, аквариум с рыбами, в честь его знака зодиака, где безмятежно плавают его
красивые "тезки". Звонки к началу спектакля прозвучали фрагментами мелодии его
песни, затем его вынимающий душу голос в шлягере "Падает снег". Плакали все. По
Андрюше. Потому, "что не может быть, что его нет". В зале присутствовали два мэра
города - Анатолий Собчак, предыдущий, и Владимир Яковлев, настоящий, которые с
рвением помогли осуществлению этого события. На сцене блистательно выступали В.
Ковель, Е. Лебедев, М. Козаков, В. Лановой, Л. Чурсина и много других известных
артистов. Мария Владимировна Миронова с царственной осанкой, прекрасная 85-летняя
дама, актриса, днем присутствовала при освящении театра отцом Вадимом, а вечером под
замирающие звуки сердца, под звонкие хлопки всех присутствующих разрезала голубую
ленточку перед входящим в историю Российского театра ее сына Андрея Миронова.
И наконец, Рудольф Фурманов - главный двигатель состоявшегося события.
Свойство темперамента - холерик, даже слишком холерик, амплуа - антрепренер,
гениальный организатор, друг (он проработал с Андреем двадцать лет). Что бы мы делали
без таких, как он? Как выражается Мария Миронова: "Смотрели бы шалаш в Разливе".
Через год после смерти Андрея Фурманова посещает рыцарская и конструктивная
мысль, и он создает труппу с названием "Театр русской антрепризы" имени Андрея
Миронова. Но нет помещения, на культуру отпущено 0,3 процента бюджета, театры,
библиотеки и другие очаги культуры закрываются и находятся в состоянии "мерзости
запустения".
В санкт-петербургском архиве Фурманов откапывает документы, в которых
удостоверяется, что дом на Большом проспекте до революции принадлежал деду Андрея.
И отважный антрепренер на девять лет отправляется в "крестовый поход" сражаться за
свою мечту.
Театр родился, и наконец-то у него появилась крыша - в добрый час!"
Эта заметка была напечатана сразу по приезде в Москву мной в Париже, в газете
"Русская мысль". Но мы с Марьей пока в Петербурге. Городской сумасшедший Фурманов
предоставил нам машину, и вот мы несемся с Марьей в Павловск. Она знает, что это ее
последняя поездка. В Павловске оказался выходной день, но перед нами открылись двери,
и мы в полном одиночестве с экскурсоводом Наташей проскользили по волшебным залам
этого дворца.
Следующий день - Царское Село. К ней подходят люди, ее узнают все музейные
работники. Кто-то ей целует руки, она резко их отдергивает и говорит: "Я же не
священник!"
А вот на скамье сидит Пушкин, возле которого Андрей когда-то читал его стихи,
взлетая в вихре желтых листьев.
- У вас есть какая-то семейная тайна, - говорит Марье одна тетка. - У вас только
один сын? А дочери нет?
- Нет, только сын.
- А это кто с вами стоит рядом? Посмотрите, как похожа.
Марья смотрит на меня и заключает:
- Характер только другой!
"Слава богу", - думаю я.
Поздно вечером я ложусь спать на свою половину в белом халате, гостиничном,
чтобы она меня не жучила, что я голая проститутка. Заснула. Просыпаюсь от какого-то
странного звука, от громкого скреба. Тихонько подглядываю - где Марья? Она лежит на
своей половине, возле нее горит настольная лампочка, и, выдвинув ящик из тумбочки, она
скребет по его дну и незаметно подглядывает: как я буду реагировать?
- Мария Владимировна, что вы делаете? - говорю я, сдерживая гомерический
хохот.
- Лампочку не могу выключить, - с беззащитными нотами в голосе говорит она.
- Таня! - вспоминает она, стоя на ступеньках Исаакия. - Здесь, на этих ступенях,
мы с Менакером, Лидией Руслановой и Гаркави отмечали десятилетие нашей свадьбы.
Накрыли белую скатерть из "Астории" и все остальное! Как я люблю этот город!
Приехала с гастролей из Израиля. Еле жива, но держится.
- Все города мира ничто рядом с Иерусалимом! Мне там устроили 85 лет! Ходила
по розам, взошла на Голгофу, Господи, с моими-то ногами!
Привезла мне со святого места золотую мадонну на золотой цепочке, а себе -
керамического, покрытого синей глазурью еврейчика, с огромными черными очами, со
скрипкой в руках - шагаловский романтический персонаж.
- Это мой любимый еврейчик! - говорит Марья и сажает его рядом с собой в
"книгах". - Это индивидуальная работа! Вы знаете, сколько он стоит? Состояние! Но
когда я его увидела, не могла не купить! - И смотрит на него прямо со сладострастием.
Пауза.
- Вот, Таня, - говорит она скорбно, - проходят годы, а вместо них приходят
мысли и люто меня терзают: какая я плохая мать... жена... Саше со мной было очень
трудно... бабушка...
- Такие мысли к плохим людям не приходят, - успокаиваю я ее. - Это
нормальное, здоровое состояние покаяния. Таких всего на свете двое и было - вы да
Пушкин. Помните - "И с отвращением читая жизнь свою..."
- Таня, я серьезно: я для Андрюши так мало сделала... - Она намекает на все то,
что она сделала для Андрюши, ей это необходимо как воздух, и я, уже в который раз,
начинаю перечислять:
- Одна книга "Глазами друзей", вторая книга о творчестве Андрея Висловой, вы
помните, сколько лет вы ее пробивали? Памятник на кладбище сделали? Сделали.
Головку на Рахмановском...
- А ведь знаете, Таня, - говорит она, - когда я еду после спектакля, всегда прошу
шофера проехать через Рахмановский переулок. Останавливаемся, и я кладу Андрюше
цветы.
Через несколько дней звоню в дверь на Танеевых. Открывает Марья, и вместо лица я
сразу вижу ее зад, а на мое бодрое "здрасьте" - немое "да пошли вы...". Раздеваюсь,
чувствую атмосферу - накал, как в доменной печи. Крадусь на кухню - там стоит она и
трагически смотрит в окно.
- Что случилось, Мария Владимировна?
Молчание. Ох уж эти мне семейные сцены! - думаю я, и иду в ванную мыть руки.
Вхожу, а там! На краешке ванной сидит, вся сжавшись, Кузьма Федор Иванна. Она
дрожит, на ней дрожат очки и стучат зубы.
- Да что случилось? - спрашиваю я. Она, заикаясь, рассказывает:
- Я ппппылесссоссила ииии еввввврейчика разбила вдребезги. Мннннне нннннечем
ппплатить.
Я начинаю метаться из ванной в кухню, из кухни в ванную. Мария Владимировна
отказывается поменять статичную позу и взгляд в окно на что-нибудь другое, а Кузьма
Федор Иванна отказывается выйти из ванной. Я кручусь, как волчок, у меня 32
рацпредложения, и я кричу:
- Нет безвыходных ситуаций! В конце концов, я сама поеду в Израиль и куплю
точно такого же синего еврейчика!
Спасает Иосиф Райхельгауз, главреж театра, в котором играет Марья. Она
замогильным голосом сообщает ему о постигшей ее утрате.
- Я вам своего отдам! - кричит Иосиф в трубку. - Мы же их вместе покупали!
- У вас не такой! - начинает капризничать Марья. - У вас прозаический, а у меня
был романтический! - Но уже заблестели глазки, она вышла из статики, уже с
нетерпением ждет прихода в свой дом нового еврейчика. Врубила телевизор - стала
смотреть. Кузьма Федор Иванна по-пластунски проползла из ванной к вешалке и,
одеваясь, спрашивает меня шепотом:
- Танечка, скажите, а в кого был характером Андрей? В Менакера? - с надеждой
спрашивает она.
- Характером в Менакера, а поведением в мать, - говорю я.
Летом у себя в имении в 19 часов всегда включаю телевизор. Слушаю погоду -
накрывать мне огурцы или не накрывать? И вдруг вижу на сцене Дома культуры Иванова
два знакомых лица: выступают в концерте, видно, за большие деньги, Шармёр и
Корнишон, или просто - Ширвиндт и Державин. Они зарабатывают тем, что
рассказывают глупые, пошлые байки о покойниках - артистах театра Тусузове, Папанове
и своем трагически погибшем "друге" Андрее Миронове. Ширвиндт смеется, и под
подбородком у него трясется "вымя". Вот уж они не предполагали, что я их увижу за
такой позорной и непристойной деятельностью.
Лето 1997 года. На даче у Марьи, в Пахре. Она - уходящая. Нервничает. Стучит
ногами и кричит:
- Где вы будете жить, когда я умру? - А потом с воплем: - Таня! Из меня жизнь
уходит!
У меня разрывается сердце, я не хочу с ней расставаться и предлагаю: давайте петь!
Мы всегда поем, когда нам плохо.
Я начинаю, она подхватывает:
Утро красит нежным светом
Стены древнего Кремля,
Просыпается с рассветом
Вся советская земля.
Кипучая, могучая, никем непобедимая,
Страна моя, Москва моя.
Ты самая любимая...
Настроение улучшается. Я варю курицу, а она смотрит "Санта-Барбару" и держит
ручку на сердце. У Келли - выкидыш, она хорошо играет - орет, кричит, стонет, вокруг
нее близкие. Марья нервно сосредоточивается и говорит мне:
- Таня, вы помните, что вы тогда говорили, когда хотели с Андрюшей завести
ребенка?
Слезы подступают к моему горлу, и я отвечаю жестко:
- Я ничего не помню!
- Простите меня, - говорит она тихо, - простите, простите, простите, простите,
простите, простите...
Это не дает ей покоя, она боится умереть с грехом. Я беру ее за руку, она ее крепко
сжимает. Она понимает, что я давно ее простила. Мы сидим у телевизора вдвоем,
взявшись за руки, и поем вместе с ведущим детской передачи: "Спят усталые игрушки,
мишки спят, одеяла и подушки ждут ребят".
Последняя Пасха - апрель 1997 г. В половине двенадцатого ночи она с трудом
встала, оделась, и мы пошли в близлежащую недавно открывшуюся церковь. Ей сразу
поставили стул. Молодые парни, девушки, дети, горящие свечи, "Воистину Воскресе"!
Она чувствовала, что следующей Пасхи для нее не будет... В глазах стояли слезы.
"Господи, что стало с Россией? Какая бедная церковь!" - и ком в горле.
- Таня, - обращается ко мне с просьбой Марья. - Купите мне иконку -
Воскресение Христово!
Веранда. Перед верандой - сад. Через два дня ей уезжать в Москву - открывается
ее 71-й сезон в театре. Сидит на веранде и смотрит, если сказать вдаль - ничего не
сказать. В галактику, в бесконечность. Ощущение, что она выпала из времени - это был
ее истинный, ее настоящий монолог, о котором нельзя говорить, можно только молчать.
- Мария Владимировна, - спрашиваю я. - О чем вы думаете?
- А вам какое дело?
- Почему какое дело?
- По кочану! - А потом тихо: - Не надо сад вырубать... деревья... Ведь когда мы
построились, здесь ничего не было. Все посадила я сама. Елки, березу, рябину, липу,
сирень, жасмин, черемуху, яблони. Я тридцать ведер таскала под каждую яблоню - руки
немели. Это были все прутики, а теперь, чтобы увидеть верхушки голубых елок, надо
задрать голову, да как! А яблони такие высокие, такие старые - как я, ведь любят меня,
стараются, плодоносят. Ждут каждую весну. В прошлом году треснула яблоня перед
домом, и огромная ветка упала на крышу. Рану залечили, замазали, а в благодарность
сколько принесла она яблок. А есть совсем сломанная, осталась ветка, я ее перебинтовала
- и та родит, хоть три яблочка в год, а родит... Помнит добро, старается. Сойдет снег,
расцветут примулы, земля покроется незабудками - сад будет меня ждать. В каждом
дереве, в каждом кустике - моя душа. Ах, мои яблони, яблони, придет время, когда
выйдет ваш срок - перестанете цвести и давать плоды, но пока будем стараться вместе
прожить хоть еще одну весну, постараемся... хоть еще одну весну!
Мария Владимировна умерла 13 ноября 1997 года от болезни сердца. Уезжая в
больницу, ключи она доверила мне. Мы с Машей, Марьей Андреевной, внучкой, пришли
в Дом актера. Маргарита Эскина со свойственной ей деловитостью и энергией устраивала
похороны.
Появилась Певунья. Маша подошла к ней и громко сказала:
- Я вас очень прошу, не подходите к гробу бабушки, вы ее предали. Ей было бы это
неприятно.
Маша вышла характером в Марию Владимировну - та же бескомпромиссность,
решимость и смелость.
Пройдет год, и эта тоненькая эффектная блондинка возьмет на себя дело
переустройства памятника, потому что он сел, заплатит за это немыслимые деньги,
"выбьет" звезду своему отцу - Андрею Миронову - на площади Звезд, вопреки тем же
"друзьям", которые делали все, чтобы этой звезды не было. И теперь мы с ней будем
ходить вдвоем под ручку на Ваганьковское кладбище, на могилу, где похоронены вместе
Андрюша и Мария Владимировна.
На поминках было очень много людей. И каждый говорил, сколько она сделала
добра - устраивала в больницы, выхлопатывала пенсии, устраивала путевки,
устанавливала телефоны, давала деньги в долг... Ей писали: "Москва. Кремль.
Мироновой" - просили, чтобы помогла шахтерам, учителям, колхозникам...
- У-у-у, народ, - говорила Мария Владимировна, - сами должны себе помогать, а
то все держатся хвостом за ветку - не оторвать.
Наина Иосифовна приехала из Китая и уложила могилу красными розами. Друг.
Я осталась доживать на даче, теперь у Маши, до осени. Приехав после сорокового
дня в дом, открыла дверь, вошла и выла так, что, думала, меня разорвет на части от
рыданий. Открывала шкафы, засовывала туда голову и вдыхала уже улетающий запах -
Андрюши, Марьи и всей моей прожитой с ними жизни.
"Господи, - думаю, - спасибо тебе, что ты дал мне сил довести до конца такую
трудную и такую любимую мою Эпоху Владимировну".
В Новый год сижу одна на этой даче, в ее кресле и понимаю: окончился длинный,
мучительный, но такой счастливый период моей жизни. Все!
Звонит Маша из Парижа:
- Танечка, - слышу я родной голос, - я звоню с Эйфелевой башни! Танечка,
поздравляю вас с Новым годом!
А маленький Андрюша Миронов дарит мне рисунок на 8 Марта с надписью: "Тетье
Танье от Ондрьея!"
13 мая в штормовой ветер, холод и дождь Наина Иосифовна, Маша и я идем на
кладбище - полгода со дня смерти бабушки. Эту дату по правилам не отмечают, но мы
скучаем! Мы хотим прийти к ним. И Наина Иосифовна опять укладывает всю могилу
розами. Потом сидим в доме-музее, еще не открытом, Маша заказала яства из Дома
актера, пьем водку и поминаем, вспоминаем. Наина Иосифовна для такого случая испекла
торт, который мы в шутку называем президентским.
Наступила осень. Конец сентября. Я переехала с дачи в свою квартиру. Вернулась
сюда на один день, чтобы с тряпкой и метлой навести чистоту и порядок. Все кончено. Я
запираю двери. Иду в сарай, в последний раз посмотреть на наши лыжи...
- Ну что ж, Андрюша, я написала семь пьес, семь наших детей, о которых мы
мечтали, и все они Андреевичи и Андреевны.
Иду по дороге к соседке попрощаться и думаю: вот что значат слова Андрюши: "Я
этот спектакль посвящаю тебе!" Он ушел из жизни и вывел меня из этого ада - театра. И
иду я теперь по дороге свободная от завистей и сведения счетов, здоровая, сильная,
улыбающаяся, счастливая оттого, что извела все свои пороки, выполнила свой долг, и
оттого, что Господь послал мне столько глубоких переживаний в жизни. Вот для чего был
тот спектакль - он поменял мне Чашу, он меня спас, потому что истинная любовь -
поднять другого духовно выше, даже ценой жизни.
Передо мной калитка. Открываю. Меня встречает соседка - красивая молодая Вера,
по кличке Веритас (истина). Дача ее стоит на высоком обрыве, над рекой Десной. Время
около пяти часов. Светит теплое сентябрьское солнце. Природа переходит ото дня к
вечеру, я перехожу от одной главы жизни к другой. Сквозь ветки деревьев виднеется мост,
на котором мы танцевали с Андрюшей, мост - тоже переход с одного берега на другой.
Цвет небесный, синий цвет
Полюбил я с малых лет.
В детстве он мне означал
Синеву иных начал...
Поднимаюсь на открытую веранду, смотрю вдаль.
Этот легкий переход
В неизвестность от забот...
Веритас накрывает на веранде маленький столик, клетчатая скатерть, шампанское
"Император" в честь моих проводов, рыбный суп.
- Да что ж мы будем рыбный суп с шампанским? - смеюсь я.
- Подумаешь, - говорит Веритас, - у меня еще на второе тушеная капуста -
пальчики оближешь!
- Ну что ж, давай шампанское с рыбным супом! - и наливаю по бокалу
искрящейся жидкости. - А что над нами? Огромные ветки - это клен?
- Нет, - говорит она. - Это такой сорт дуба, с острыми листьями. Вон желуди
валяются. Ты его очень любила?
- Я и сейчас его люблю - это же не кончается, они обе вечны - любовь и душа.
В воздухе, прощаясь, парят желтые листья березы. Светящийся диск солнца
приближается к горизонту. Переход... И вдруг я слышу голос Андрея, он поет где-то
далеко.
- Это тот мост, - спрашивает Веритас, - на котором вы танцевали?
- Да, тот мост, отсюда, сверху, так хорошо его видно.
Голос Андрея приближается: "Отцвели уж давно хризантемы в саду... А любовь все
живет! А любовь все живет! А любовь все живет!" - эхом разносится по всей
окрестности... Вдруг рванул ветер, посыпались яблоки с деревьев, поскакали желуди по
земле, в воздухе метались желтые листья разных форм, и я увидела...
- Веритас! Смотри, Веритас! На мосту!
И мы увидели в длинных плащах мужчину и женщину: он - с голубым шарфом на
шее, она - с красным. Они были совершенно седые. На безлюдном пространстве, на
мосту через Десну, две фигуры крутились в балетных пируэтах с таким озорством, и танец
достигал такой порывистости и свободы движений, что, как крылья, развевались полы
допотопных плащей и встречались на мосту в танце с бурной нежностью два шарфа -
красный и голубой.
- Смотри, - кричала я под звук падающих желудей и яблок, - смотри! Ты
видишь? Ты видишь? Это мы на мосту, Веритас! Ничто не исчезает! - кричала я, и ветер
уносил мой голос далеко-далеко... - Ничто не исчезает! Мы танцуем уже седые и будем
танцевать здесь и петь этот самый короткий романс... всегда! Всегда!
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА И ИСПОЛНИТЕЛИ
Акробатка
Нина Корниенко
Антурия
Людмила Максакова
Балерина
Майя Плисецкая
Ворон
Михаил Воронцов
Галоша
Татьяна Васильева
Директор
Александр Левинский
Драматург
Эдвард Радзинский
Жора
Георгий Мартиросян
Жорик
Георгий Менглет
Зеленоглазая Зина
Зинаида Плучек
Инженю
Наталья Защипина
Клара
Маргарита Микаэлян
Корнишон
Михаил Державин
Магистр
Марк Захаров
Певунья
Лариса Голубкина
Пепита
Наталья Селезнева
Пудель
Павел Пашков, муж Лили Шараповой
Русалка
Екатерина Градова
Сатирики
Аркадий Арканов и Григорий Горин
Синеглазка
Наталья Фатеева
Спартачок
Спартак Мишулин
Стукачка
Регина Быкова
Субтильная
Лиля Шарапова
Сценарист
Александр Шлепянов
Травести
Броня Захарова
Толич
Анатолий Папанов
Ушка
Владимир Ушаков, муж Веры Васильевой
Цыпочка
Вера Васильева
Чек
Валентин Плучек
Червяк
Александр Червинский
Шармёр
Александр Ширвиндт
Энгель с
Игорь Кваша
Татьяна Николаевна Егорова родилась 8 января 1944 года в Москве. В 1962 году
окончила школу и поступила в Театральное училище имени Щукина. По окончании
училища в 1966 году была принята в труппу театра Сатиры. В 1989 году ушла из театра.
Татьяной Егоровой сыграно в театре 20 ролей, она много снималась в кино и на
телевидении, написала семь пьес, множество эссе и "портретов".
Закладка в соц.сетях
