Жанр: Мемуары
Андрей миронов и я
...на - свою книгу, я - свою.
- Какое хорошее издание, все его песни, - говорю я, продолжая листать. И вдруг,
это невероятно, неправдоподобно! У меня из глаз брызжут слезы, долетая до кухни, и я
кричу: - О-о-о-о-й! Ой, как он меня обманул!
- Да что вы, спятили? - спрашивает меня Марья.
- Здесь песня, которую Андрюша мне сочинил, лично мне. Ой, как он меня
обманул, пел мне ее каждый день, всегда, а это песня Вертинского! А я-то убивалась, что
я ее не записала и не могу вспомнить! А это - песня Вертинского! - сказала я и
засмеялась.
Его задевало, что я сочиняю стихи, а он нет. Порылся, видно, в нотах у Менакера и
тоже "сочинил". Три года как его нет, а он мне все приветы посылает.
- Какая страница? - спросила Марья.
- Триста пятнадцатая. Называется "Личная песенка".
Все пройдет, все прокатится.
Вынь же новое платьице
И надень к нему шапочку в тон.
Мы возьмем нашу сучечку
И друг друга за ручечку...
Марья долго и внимательно изучала эту песню, потом искоса посмотрела на меня и
уставилась вдаль через оконное стекло.
События продолжают сыпаться как из рога изобилия.
- Мария Владимировна, я еду в Египет! К брату! Это страна моей мечты!
- А что с квартирой? Юридически поменялись, а фактически сидите на узлах.
- Приеду, все утрясется в какую-нибудь сторону.
Самолет приземлился в каирском аэропорту. Светает. Из окна лайнера я вижу араба
в черном военном костюме с автоматом, на его голове, как у нас в деревне бабы ходят,
завязан платок-арафаточка, и он с удовольствием ковыряет в носу. Мы мчимся с братом
на "Вольво" в Александрию. Египетская земля пульсирует древними таинственными
знаниями. Я стою у пирамид, которые видели у своего подножия Наполеона, Святого
Иосифа, Александра Великого. На этой же машине едем на Синайский полуостров,
гранитные розовые горы которого упираются в небо, в монастырь Святой Екатерины, к
горе Хорив, на которой сам Господь Бог разговаривал с Моисеем, а внизу, у подножия,
евреи, выведенные им из рабства, из Египта, лили золотого тельца. Наконец, Красное
море с коралловыми букетами на дне и... Москва.
Опять втроем сидим у Марьи на кухне, привезла кучу подарков - восточные
сладости, которые тают во рту, апельсинные корки в шоколаде, фотографии и буклеты с
видами Синая и монастыря. Наелись этих сладостей. Марья и говорит:
- Середка сыта - концы играют!
- Танечка, - вступает Тонька, - Ледечка, когда умирал, просил меня: "Тонька,
если ты меня любишь, выучи за ночь мое любимое стихотворение Лермонтова "Когда
волнуется желтеющая нива". И я выучила. Утром прихожу в больницу, он еле дышит, но
спрашивает: "Выучила?" - "Выучила, Ледечка". Руки по швам и прочла: "И счастье я
могу постигнуть на земле, и в небесах я вижу бога!" А я ведь уже старая, Танечка, пустой
футляр... Помпеи...
- Белье и дам переменить! Так говорили в старину купцы в ресторанах, -
встревает Марья, меняя тему и "отодвигая" Тоньку. - Когда эту куклу уберут из центра
Москвы? Пока ее не уберут, нам ничего хорошего не ждать. У меня к вам просьба, -
обратилась она ко мне. - Когда я сдохну, сожгите меня и похороните урну в могилу
Андрея.
- Вашу просьбу я могу исполнить только в том случае, если я вас переживу. Это -
первое. Второе. Я вас жечь не буду! Что вы, индус? И развеять пепел по реке Ганг? Да?
- Мне Певунья не даст там похорониться. Эта же могила записана на нее.
- Даст, даст, с удовольствием даст, - продолжаю я.
- Машенька, - говорит Тонька, - все, все иконы, все, Машенька, надо отдать
теплыми руками, а то потом здесь такое будет! Вы там вся в гробу перевернетесь!
- Кому я должна отдавать? - гремит Машенька.
- Но не возьмете же вы с собой все? - урезонивает ее Тонька.
Мы уходим, оставив Машеньку озадаченной. Уже темно. Идем с Тонькой по
Гоголевскому бульвару.
- Ох, Танечка, мысли драматические ночью присылают. Жизнь... вся в полоску, по
телевизору одни узкопленочные и натюрморды. Сейчас, говорят, молодые девицы прямо в
машинах отдаются туловищем мафиозным структурам.
Звонит по телефону хозяйка двухкомнатной квартиры, с которой я поменялась:
- Тань, давай переезжать, только ты меня опохмели.
Я приезжаю ее опохмелять, она, как всегда голая, выпивает водку, закусывает ее
куском сахара и смотрит телевизор. Там многосерийная история Жозефины и Наполеона.
- Почему же я родилась алкоголичкой, а не Жозефиной? - сетует она.
Мы с ней мирно обо всем договариваемся: она в хорошем настроении. В качестве
любезности и особого расположения провожает меня в лифте до первого этажа
совершенно голая.
Дом актера получает здание на Арбате, и Маргарита Эскина, директор Дома актера,
предлагает Марии Владимировне стать председателем общественного совета. Мария
Владимировна ныряет с головой в общественную деятельность. Теперь уже несутся
письма со всей страны: "Москва, Арбат, Марии Мироновой".
- Вот! Вы видели? - тыкает мне в нос темпераментно газетой "Машенька". -
Ваша подруга Тонька на старости лет одурела!
И показывает в газете портрет Утесова с Тонькой. И подпись: "Последняя любовь
Утесова".
- Я их поженила! - кричит Марья. - Она у них всегда шестеркой была. Любовь!
Рембрандт с Саскией! Надо знать слово на букву "Э". Этика.
- Да что вам, жалко? - говорю я. - Вы в славе, и ей хочется, пусть потешится
немножко, она вас все голубочкой называет, котлетки приносит, что-то все время
выдумывает. Да кому мы все нужны?! Что вы все время в конфликт идете? Правильно она
говорит: "Машенька, меняйтесь, а то одна останетесь!" Вы уже со всеми перессорились.
Смотрите, что в газете написано о состоянии власти и общества: "импотент на фригидной
женщине".
То и дело совершают налеты на дачу Марии Владимировны. Бьют стекла, разоряют
дом, выворачивают все наизнанку, и на полу - разбитый портрет Андрея. Марья ездит
туда с Кузьмой Федор Иванной, так называл ее отец всех прислуг, которые были в доме. У
Марьи есть тоже своя Кузьма Федор Иванна, правда, они периодически меняются. У нее
разрывается сердце от всех этих разбоев, налетов, от осквернения дачи. Она пьет
сердечные лекарства и говорит:
- Продам дачу! Кому мне ее оставлять? Машка исчезла, не появляется! Таня,
пустыня! - кричит она. - Певунья тоже исчезла, как будто она меня никогда не знала.
Всунула мне квитанцию на могилу и сказала: "Платите за своего сына!" Все должно было
остаться Андрюше, а теперь кому? Я совсем одна!
Я начинаю:
- Мне на днях подарили попугая.
- И вы молчали?
- Такой хорошенький, весь голубой, ходит по мне, ручной, по рукам, по голове,
целует меня в ухо своим загнутым клювом, а поет! Как соловей!
- Разговаривает? - с лютым интересом спрашивает Марья.
- Нет, не разговаривает... пока.
- Везите мне его немедленно!
Привезла попугая Ромку на Танеевых в клетке. Марья посмотрела на него и
затрепетала от радости.
Так Ромка стал членом семьи. По часам вставал, по часам ложился, на ночь Марья
его накрывала синим вафельным полотенцем. Каждый день чистила клетку и кормила его
деликатесным "Триллом". Порядок был как в армии. Наконец она обрела объект, с
которым могла разговаривать, конфликтовать, ругаться, а он молчал, не обижался, не
хлопал дверью и не бросал трубки.
В нецензурных выражениях она жаловалась ему на Думу, на ход экономической
политики, на всех знакомых подряд. Когда Ромке это все осточертевало, он поворачивался
в клетке к ней спиной и сидел так до поздней ночи. Потом, когда это "огненное
брюзжание и пламенное ворчание" наконец доводило его до истерики, он кричал
скрипучим голосом и больно клевал ее в пальцы, когда она ему ставила еду в клетку.
- Таня! Это же жуткая сволочь! Кого вы мне подбросили? Сидит сутками,
повернувшись жопой ко мне, и еще кусает! В кого он такой? - И я вижу из-под ее ресниц
хитрющий взгляд на меня - что я отвечу, боюсь я ее или не боюсь?
- Мария Владимировна, - собравшись с духом, говорю я, - все животные всегда
в своих хозяев.
И вижу, как у нее в голове происходит мучительный выбор: кричать на меня или
смеяться. Она выбирает второе: смеется так заразительно, что собираются морщинки на ее
носу.
- Я еду в Париж! На свое 50-летие. Я делаю себе этот подарок! Надо брать реванш,
виза у меня уже есть, вот только квартиру надо сдать.
- Как? - говорит Марья. - Вы хотите сдать квартиру? Вы ее только обрели,
сделали ремонт, до кровавых рук, как вы говорили, а теперь сдать.
- Мне нужны деньги на Париж и я хочу построить новый дом в имении!
Встречаемся с Антурией, она вся в мехах, в облаке Духов. Взявшись под руки, идем
с ней в маленький антикварный магазин. У нее уже двое взрослых детей, маленький
внучок, но она, "дыша духами и туманами", продолжает источать из себя красный цвет
своей женской природы. В магазине она обаятельнейшим образом покупает ненужные
вещи: крохотную лягушечку из венской крашеной бронзы, два стеклянных граненых
флакончика (XIX век) для дочки Маши на Рождество, бинокль с ручкой - темно-синий
инкрустированный перламутром, маленькую вазочку "Гале" - дивную, два
жирандольчика. Идем обратно, она вручает мне пухлый пакет "на дорогу, на день
рождения", от которого так и веет свежей зеленью.
- Поезжай в Париж, погуляй, посмотри, позвони, как ты там, - говорит она и
целует меня на прощанье в благодарную соленую щеку.
Париж! Друзья. Друзья-памятники - Бомарше, Дюма, Гюго... Лувр, откуда
невозможно уйти, музей д'Орсей... Музей Родена... Бисквитные дома, красные и синие
елки на Рождество, русское кладбище - Сент-Женевьев-де-Буа. На могилу Бунина
принесла в большом целлофановом кубе розовую орхидею и письмо. Письмо зарыла в
землю. И наконец - Шартр!
- Танечка, - звонит мне Тонька в Москве, - Марья Савельевна гадала на
Машеньку на спичках, спичка ее сгорела, согнулась и пошла ко дну. Не к добру...
Весной Мария Владимировна перенесла тяжелую операцию, но она стоик,
выдюжила и тут. Летом оправилась и осенью уже репетировала в театре у Райхельгауза
новый спектакль на двоих с Михаилом Глузским "Уходил старик от старухи".
А я летом принялась за строительство нового дома. Строители сделали фундамент,
поставили сруб и подвели под него крышу. Первый этап строительства окончен, на
будущий год все остальное. Экстерном у себя дома кончаю строительный институт.
В свои 84 года Мария Миронова держит руку на пульсе времени: постоянно царит на
всех заседаниях и встречах Дома актера, ее портретами и статьями усеяны все газеты, ее
приглашают в Кремль на встречи с интеллигенцией... А в Доме актера - беда! Дом на
Арбате дали, а потом отобрали. И вот стоит она, маленькая 84-летняя женщина на
территории Кремля и видит - поодаль возвышается Ельцин, окруженный "девяткой".
Она тихонько подошла к этой группе, сложила две ручки лодочкой и нырнула прямо к
Ельцину. Стоит с ним рядом - ростом ему по карман - и говорит:
- Как же это так, Борис Николаевич? Сначала дали нам дом, а потом отняли. Не полюдски
это.
Через некоторое время она сидела в приемной президента до глубокой ночи, чтобы
удостовериться, что он подписал бумагу о передаче дома на Арбате во владение Дома
актера.
Звонит Тонька:
- Малюсенькая моя, - говорит она мне, - завтра в Доме актера вечер памяти
Ледечки Утесова. Что-то я боюсь идти. Машенька мне подвох готовит, чувствую я это: у
меня наметан не глаз, а сердце.
На следующий день ночью раздается звонок. Тонька ревет в трубку:
- Ой, сказать мне не дали, посадили в угол, ленточку не пустили разрезать,
унизили! А Машенька из микрофона дышала ядом, сладострастно смаковала, как он ее
провожал... Ледечка, не тонко намекая, что и не только провожал... - Бросила трубку,
потом опять позвонила, рыдая: - Мне с ней так трудно, она все время голосом прокурора
спрашивает, что я делаю. А я лифчик стираю и трусы!!! Танечка, и Изабелка Юрьева -
хоть ей и 98 лет, она в уме - меня против Машеньки поддерживает!
Так оборвались отношения Машеньки и Тоньки, которая написала мемуары о
Ледечке, чем и вызвала раздражение у властной Марии Владимировны.
В один год они обе покинут этот мир. Вечером в канун 1997 года я принесла Марье
от Тоньки подарок - книгу об Утесове, которая только что вышла, с надписью... Это
была не надпись - эпиталама Машеньке. Марья прочла, разволновалась, схватила
телефонную трубку:
- Тонька, это я, Маша...
Они поговорили тепло и сердечно - примирились, а 20 февраля 1997 года
Машенька пошлет на похороны Антонины Сергеевны знатный букет белых цветов в знак
любви и прощания.
Летом я достраивала свой дом, и Марья, участвуя в моей жизни, с оказией прислала
мне письмо и посылку. "Танюша, милая моя. Спасибо за хорошие письма и за хорошее
отношение к старикам. Я очень скучаю. Мне не хватает ваших "потусторонних"
разговоров. Без вас я не знаю, в какой я "фазе", а когда не знаешь точно "фазу", то и
крыша едет не туда куда надо. Я не жалуюсь, но все-таки все обстоит не так как надо. Дом
актера уходит в отпуск, и я остаюсь совсем одна. Это, как вы понимаете, трудно. Сейчас
посылаю вам посылочку. Сидит Женя и ждет, когда я напишу, а писать я ужасно не
люблю. Наверное, потому, что не умею. Я рада, что вы живете в красоте. У меня на даче
красоты нет. Недавно ограбили еще три дачи, в том числе и Гилельса, у него насрали на
столе слоеным пирогом с прокладками газетой. Кроме того, разбили все окна и выбили
дверь. Вот такие дела, мой ангел. Целую вас. Ваша бабушка Маша".
Я построила дом, баню, сложила русскую печку в доме, привезла осенью Марье
фотографии. Она долго разглядывала их.
- Еще хочу сад заложить.
- Замыслы Наполеона, а свод печника Ермилы, - иронично ответила она мне.
Потом помолчала и сказала: - Я бы так не смогла, дом и все остальное... Вы ведь совсем
одна.
- Не могу жить в городе, - говорю я ей, - порчусь.
- А я не порчусь, ведь я неподнятая целина.
Пьем чай, угощает печеньем.
- А вы живите у меня на даче, что вам скитаться, вы же все равно сдаете квартиру.
И вам хорошо, и мне спокойно.
Пока думаю, ем печенье:
- Что в нем такое, что мне напоминает? Что это за вкус? - интересуюсь я.
- Да что вы все время под юбку заглядываете? - кричит она.
Смотрю на нее - мужественная маленькая женщина, носик загнулся, а я знаю эту
примету. И цвет лица - не тот! Не тот! И ворочаются булыжники в горле. Сидим, учим с
ней роль изо всех последних ее сил - чтобы быть на плаву, чтобы не дать себя жалеть,
чтобы еще и еще раз выходить на сцену.
Отдыхаем от разучивания роли, говорим о политике. Я на все ее проклятия:
- Ой, Мария Владимировна, политика - дело тонкое.
- Вы хуй у комара видели? - спрашивает она меня.
- Нет, не видела.
- Так политика, - говорит Мария Владимировна, - еще тоньше.
Встречаем новый, 1995 год вдвоем. На столе - ботанический сад: гиацинты,
рождественская звезда, декабрист, розы. Как обычно, встретили Новый год торжественно,
стоя выпили шампанского, а потом калиновой. Сидим с ней, обнявшись, как король Лир с
Корделией в последнем акте, и она говорит мне: "Ангельчик мой..." На кухне кукует
кукушка, прокуковала уже 29 лет со дня нашей первой встречи.
- Дитя мое, - говорит она мне, не разнимая рук, - вы столько радости, столько
счастливых минут доставили моему сыну...
А я думаю - ты сама мое дитя...
Утром разговариваю с Ромкой: "Любимый мой, птичка моя ненаглядная, самый
умненький и самый красивый-прекрасивый".
- Сюсюканец несчастный, - кричит мне Марья выходя из своей комнаты. -
Сюсюканец! Восхищалка, небесная гляделка!
Новое событие - я еду жить на дачу. Марья показала мне всю систему, как
открываются все краны и замки, и на машине укатила скорей к своему возлюбленному
Ромке. Я стою одна в осеннем саду, смотрю на дом и вспоминаю Андрюшины слова: "Ты
еще приедешь на дачу, Танечка". Подхожу к сараю, открываю замок, вхожу: лежат наши
лыжи в обнимку, его - с красной полосой, мои - с синей. Лежат лыжи в обнимку в сарае
как свидетельство нашей любви. Сплю в его маленькой комнате, просыпаюсь ночью от
звуков собственного стона. Андрюша смотрит на меня с портрета добрыми живыми
глазами. Непостижимо все. Большое, важное событие внутренней жизни - мой приезд в
этот дом. Ощущение, что здесь я под защитой, и на авансцену сознания выходят тайны его
души.
10 февраля Мария Владимировна с Михаилом Глузским сыграли премьеру. Опять
успех! А 8 марта едем на Ваганьковское кладбище к Андрюше. Возле Марии
Владимировны не осталось никого из близкого Андрюшиного окружения. Всех сдуло
временем.
Не забывает Марью только Магистр - всегда звонит, поздравляет, приглашает,
окружает вниманием. Да два школьных друга - Саша Ушаков и Лева Маковский.
Последние годы они близко сошлись с Андреем, в них нет цинизма, они никак не могут
смириться с его потерей и всегда рядом с Марией Владимировной. Ведь ей скоро 85 лет,
она нуждается в помощи, и они ей помогают.
Вот мы подошли к могиле - Марья, Саша, Света, Лева, Наташа. Стоит Леночка
Ракушина - Андрюшина поклонница, горят свечи, лежат конфетки шоколадные, стоят
иконки, его портреты...
Вернулись на Танеевых и уже который год этой компанией сели за стол -
помянуть. Первый тост - за Андрея! Всегда. А после тоста Мария Владимировна взяла
слово, подняла свою серебряную рюмочку:
- Второй тост - за Таню! - сказала она четко. - За Таню, которую однуединственную
любил Андрюша всю жизнь! А эти... были просто так, и пора, наступило
время сказать это вслух.
И все это через 30 лет. Поистине долготерпение лучше храбрости.
- Звонила Машка! Внучка! - говорит таинственно Мария Владимировна. -
Сейчас придет.
На бесстрастном ее лице краска испуга - не видала свою внучку несколько лет.
Звонок в дверь. Входит эффектная тоненькая высокая барышня с длинными белыми
волосами. Улыбнулась - копия Андрей! В норковой шубке-свингере, джинсы
обтягивают красивые длинные ноги. Тут же вкатился двух лет от роду и правнук Марии
Владимировны - Андрей Миронов. За свое отсутствие Маша успела родить сына, дала
ему папины имя и фамилию, вышла замуж, вот-вот окончит институт кинематографистов,
будет артисткой. Разделась. Марья сидит в "книгах", как обычно, с сеточкой на голове, в
стеганом халате и вся в красных пятнах от волнения. Пристально смотрит на малютку, как
рентген, а он тут же бросился к ней и приложился к руке. Поцеловал, еще, и еще, и еще
раз. Глядя на это, я подумала, что Марья сейчас действительно вылетит в какую-нибудь
трубу. Потом малютка стал бегать по квартире, с наслаждением упал на ковер, возле
прабабушки, стал на нем валяться, увидев огромное зеркало до полу в прихожей, стал
лизать его языком. Извилистые брови Марии Владимировны стали напоминать линию
Маннергейма.
- Ах! - воскликнула Маша. - Мне надо позвонить.
Бабушка кивнула глазами на телефон, стоящий рядом, но Маша подошла к
раздевалке, достала из кармана шубы рацию, стала звонить.
- Нет, размагнитился, - сказала она, тут же достала из другого кармана другой
телефон, нажимала, нажимала кнопки, сказала два-три слова и засунула телефон опять в
карман шубы. Села на стул. Бабушка и прабабушка смотрела на поколение "младое
незнакомое" с превеликим изумлением.
- У нас сейчас ремонт в квартире, - рассказывала Маша, не обращая внимания на
сына, который уже вылизал два квадратных метра зеркала.
- Какая у тебя ванная? - спросила я Машу, чтобы поддержать разговор.
- У меня джакузи, - сказала Маша.
Мария Владимировна вздрогнула. И вдруг спросила в упор:
- Зачем ты ко мне приехала? Лучше сразу скажи, что вам от меня надо?
Маша сняла напряжение, достала из сумки гору продуктов, подарки, выложила все
на стол и сказала:
- Бабушка, я позвоню и заеду.
- Как ты поедешь? - спросила я ее, потому что мне тоже надо было уходить.
- Я? На "БМВ", как у папы!
Надела норковый свингер, и они с Андрюшкой выпорхнули за дверь.
- Вы видели? - стала яростно комментировать приход внучки Марья. - В
кармане телефон! В жопе телефон! А этот все зеркало вылизал! Я вообще такого никогда
не видела. Вы слышали, какая у нее там ванная?
- Джакузи.
- Жопузи! - переиначила Марья, ошарашенная приходом родственников, и крепко
задумалась.
- Таня, кому мне оставить дачу, квартиру? Если я сдохну, вы представляете, что
здесь будет? Все пойдет с молотка! На тряпки и сумочки. Я этих жен видеть не могу! -
яростно продолжала она.
У нее всегда были невидимые информаторы, и она, как разведчик, всегда знала все
обо всех, тем более о ненавистных ей женах.
- Русалка продала квартиру матери, - продолжала она. - На эти деньги купила
себе шубу, вышла замуж и эту мать - так ей и надо! - спихнула в дом для престарелых.
А? Хорошая дочка! А теперь перекрасилась в богомолку. Страшные люди. Ряженые. А
Певунья? Вы видели у нее большой палец на руке? Вы знаете, что это значит?
- Видела и знаю, - сказала я и внутренне ахнула. Откуда она, Марья, знает про
большой палец? Это я прошерстила все книги по хиромантии, а она-то откуда знает? Ну,
партизан!
Она сидит вся красная, у нее поднялось давление, и она в растерянности: как
распорядиться своим имуществом?
- Так, Мария Владимировна, чтобы вы не мучились, я предлагаю вам: оставьте эту
квартиру музею. У вас уж и табличка на двери есть. Будет память, и эта память будет
охраняться. И не надо никому "теплыми руками" ничего отдавать. Доживайте спокойно
свою жизнь в своем доме. А потом будет музей.
У нее заблестели глаза: ох как ей понравилась эта идея!
- А дачу? - прогремела она. - Кому? Давайте я вам оставлю.
Это было бы очень кстати. Я бы ее продала, потому что мне ее не вытянуть, и на
старости лет за все мои мытарства были бы у меня деньги. И поехала бы я в Таиланд, в
Индию, в Южную Америку к ацтекам, в Грецию. Купила бы себе кисти, холсты, натянула
бы их на подрамники и стала писать картины! И главное - круглый год есть клубнику! -
пронеслось в моей голове, и на сцене моих фантазий появился мой друг Сенека:
- Сколько раз тебе говорить, - обиделся на меня он. - Жизнь надо прожить
правильно, а не долго.
- Мария Владимировна, - начала я, - оставьте дачу Маше, ведь она дочь Андрея.
Это родовое имение, и Андрюша так бы хотел. Ведь он ее очень любил - я же видела, и
столько недодал, жил в другой семье. Она так страдала, ведь вся ее жизнь прошла на моих
глазах в театре, я даже видела, как ее из роддома выносили. А вам это как нужно! Вы ведь
для нее ничего не сделали. Для вас всегда был важен только театр. Слава Богу, вы
встретили Менакера - он вам подарил свою жизнь...
- Да. Он был главным художественным руководителем моей жизни. Ах, Саша,
Саша. - И на ее глазах появились слезы.
- А что я? У меня есть своя дача. Я ее сама построила. Зачем мне чужое? Так уж
получается в моей жизни, что я сама все своим горбом. А в Евангелии сказано: входите
узкими вратами, тесными. Почему так сказано, как вы считаете?
Мария Владимировна подумала и сказала:
- Чтобы со мной никто вместе не прошел, чтобы вошла только я одна! -
интерпретировала она по-своему евангельскую притчу.
В Кремле президент Ельцин награждал ее орденом "За заслуги перед Отечеством".
Она бодро вышла на трибуну и сказала:
- Я эту награду "За заслуги перед Отечеством" делю на троих - на себя, на мужа и
сына!
Приближается новый, 1996 год. Марья сдает не по дням, а по часам. В театре 7
января готовится 85-летний ее юбилей. А мы с ней через день ездим к зубному врачу.
"Надо менять профессию!" - заявляет она после каждой примерки. Только управились с
зубами, в декабре она слегла с вирусным гриппом. Кашляет и днем и ночью, не спит,
волнуется - ведь на носу юбилей. Меня качает от усталости и от того, что она банками
пьет из меня кровь.
Наконец 7 января! В театре у Райхельгауза на Трубной площади состоялся юбилей
Марии Мироновой. Все торжественно, театр заполнен до отказа, в зале высокие гости -
Наина Иосифовна Ельцина, члены правительства. Наина Иосифовна сказала теплую,
умную речь, на следующий день она была напечатана во всех газетах. Марья царила в
венке из цветов, с билибинскими алмазами в ушах. Она воспользовалась случаем и
попросила правительство о том, чтобы Бахрушинский музей как кладезь нашей культуры
получил статус музея народного достояния.
Утром у нее дома - цветы, цветы, цветы... Во всех вазах, ведрах стоят орхидеи, и в
этом полумраке бродит, шатаясь от славы и от усталости, с распущенными седыми
волосами Король Лир, доведенный до абсурда.
Мы сидим, пьем чай. Она обсуждает юбилей. У нее в голове амбарная книга, в
которую она записывает всех обидчиков и кому должна не прощать, а мстить, мстить и
мстить.
- А я не могу жить в злобе, - говорю я. - Я просто заболею.
Она патетически кричит:
- Вам просто лень!
После всех бурных событий еду на дачу как в спасительную обитель.
В феврале месяце 1996 года Мария Владимировна официально оформила завещание.
Квартиру - музею, а дачу, тут она попросила всех выйти, чтобы никто не знал, что дачу
она отписала Маше. Потом морочила всем голову, намекая: мол, есть вероятность, что я и
вам отписала дачу. Она не доверяла людям, боялась, что ее, старую, бросят, и заодно
оберегала сильно полюбившуюся ей внучку от злых языков и наветов. Маша часто
навещала бабушку, и я видела, как в этой каменной глыбе рождается чувство любви.
- Как мне ее погладить?! - кричала она мне, когда та уходила. - Таня! Я не умею!
Как это делается?
- Тренируйтесь на мне или на Ромке, - советовала я ей и уходила спать. Рано
утром я заставала Марью в ночной рубашке рядом с клеткой, в которой сидел Ромка. Она
повторяла мой текст с сюсюканскими интонациями:
- Маленький ты мой, птичка моя ненаглядная, умненький, любимый, сладкийпресладкий...
Так на 86-м году жизни она училась любить на этом смешном голубом попке.
Живу на даче в Пахре, в полном одиночестве, написала пьесу по рассказам Бунина
- подарок ему в честь юбилея - и теперь пишу новую - "Прекрасная дама" - Блок,
Белый и Любовь Дмитриевна Менделеева. Андрюша неотлучно рядом, всегда
присутствует невидимо. Приснился сон. Открытая дверь в сад. В саду снег. Зима. На
пороге стоит транзистор. По дому ходит Андрей, подбрасывает поленья в камин и говорит
тихо: "Танечка, ничего не исчезает в этом мире, а лю
...Закладка в соц.сетях
